Судный день

Прерывать возникшую тишину кажется Чан Ши преступлением. В груди пустота, даже воздух кажется слишком густым, и от рассказа немного мутит. Это… это ужасно. Если таким было детство Мо Жаня, тогда удивительно не то, что он вырос психопатом, а то, что это проявилось лишь ближе к совершеннолетию.       — Сочувствую, — произносит Чан Ши. Это слово не выражает всего, что он хотел бы сказать, но он полицейский, а не психотерапевт, и допрос должен продолжаться, даже если на этом единственном слове его голос хрипит и ломается.       — Не врите. Всем плевать на проблемы окружающих, каждый в этом мире думает лишь о себе. Вы еще подумаете о моем рассказе сегодня вечером, может быть, даже поделитесь им с женой. Завтра лишь раз вспомните об этом, когда будете проходить мимо кладбища. Через неделю имя моей матери не всколыхнет ничего в вашей душе, даже если оно в принципе останется в вашей памяти. Это нормально, это происходит со всеми, но очень мало кто готов признаться в том, что на большинство людей ему плевать. Я вот не боюсь. Чан Ши медленно кивает. Переубеждать Мо Вэйюя глупо и бессмысленно, тем более он не так уж и неправ.       — Тогда позвольте уточнить несколько моментов. Вы уверены, что Наньгун Ян был вашим отцом?       — Более чем. Об этом говорила моя мать, она не была склонна к лжи. Этого не отрицал и сам Наньгун Ян ни в одну из наших немногочисленных встреч. Если вы считаете эти основания недостаточными, то я готов пройти через экспертизу ДНК.       — Обязательно. Но, насколько мне известно, Наньгун Ян был женат на момент вашего зачатия. Мо Жань хмыкает.       — Как будто это хоть кого-нибудь останавливает. Моя мать была танцовщицей, Наньгун Ян — одним из посетителей ресторана, где она выступала. Закрутился роман, ну, знаете: клятвы в вечной любви, обещание звезды с неба и прочее сопутствующее. А когда мама забеременела, выяснилось, что Наньгун Ян, вообще-то, является наследником крупной корпорации и женат на выгодной партии, которая, к тому же, тоже ждет ребенка. Ситуация до страшного типичная. Сколько еще в мире обманутых женщин? Не счесть.       — Мама не стала избавляться от ребенка, но ее работодателям это не понравилось: навряд ли гостям было бы интересно смотреть на танцы беременной женщины. Работа была полуофициальная, так что маму просто выставили за дверь. Накопления кончились вскоре после моего рождения, и мы с ней оказались на улице. Мама была очень принципиальной девушкой и обращаться за помощью к Наньгун Яну считала унизительным, тем более он ясно дал ей понять, что не желает видеть ни ее, ни отпрыска. Мы жили подаяниями: мама выступала на улицах, и все было не так уж и плохо. Но потом она сильно заболела, танцевать больше не могла и вскоре скончалась. От болезни или от голода — не знаю, все же без выступлений мы остались почти без гроша, и на все подаяния она покупала еду мне. Как-то так. Он пожимает плечами, но в глубине его глаз виднеются отголоски былой боли. Может, он не настолько безнадежен? Что, если его еще можно спасти?       — Из вашего рассказа я понял, что вы пытались связаться с отцом после смерти матери, это так? Мо Жань кивает:       — Да, я надеялся получить небольшую сумму денег на похороны, но меня заметила его официальная жена, которая была в курсе его измены: когда мама впервые пришла к нему, чтобы сообщить о беременности, они имели неудовольствие встретиться. Так что та женщина устроила скандал, требуя, чтобы Наньгун Ян не смел со мной разговаривать, и меня прогнали. И не называйте его моим отцом, пожалуйста, а то меня стошнит.       — Конечно, извините, — Чан Ши задумывается и начинает постукивать пальцем по столу. — Как вы попали к приемной семье?       — Как и все беспризорники, — пожимает плечами Мо Жань. — Меня нашли социальные службы и определили в детский дом, а оттуда — в семью. Что ж, с мотивами террористической деятельности разобрались, надо переходить к наиболее неприятной для свидетелей части. То, что есть люди, для которых подрыв больше сотни человек — не самое страшное, что они видели, уже пускает мороз по коже.       — Получается, вы решили заниматься терроризмом ради мести. Как вы нашли сообщников, как создали группировку?       — Кто-то присоединился добровольно: «Жуфэн Корпорейшн» была не самой честной компанией, многим успела насолить. Некоторые пришли в группировку ради острых ощущений, другие — из жажды наживы. Кое-кого, правда, пришлось удерживать шантажом: были у меня такие кадры, вроде незаменимые, а работать не хотят. Но у всех есть точки давления.       — Кто-нибудь из не состоявших в группировке людей знал, чем вы занимаетесь? Вопрос с подвохом, потому что ответ офицеру известен. Не то чтобы он подозревал Мо Жаня во лжи, но тот рассказывает о своих преступлениях как-то уж слишком охотно. Если его скрытые мотивы не удастся выяснить в процессе допроса, придется спрашивать напрямую, а тогда Мо Жань может и не ответить.       — Да, один из членов группировки оказался крысой и сдал меня Сюэ Мэну.

***

От удара голова привязанного к стулу человека откидывается в сторону, а костяшки Мо Жаня обжигает приятной болью. Небеса, какой кайф. Ли Цзяньпин, так зовут этого ублюдка, вымученно стонет, по его подбородку стекает кровь вперемешку со слюной. Мо Жань от этого вида ловит практически наркоманский приход: тело переполняет сила, сердце долбится в груди, грозясь проломить грудную клетку, глаза горят безумством и восторгом. Хорошо, что они в подвале заброшенного здания на отшибе: здесь можно творить все, что душе угодно, криков никто не услышит. Жизнь этого выродка полностью в руках Тасянь-Цзюня, оборвать ее так легко. Ощущение безграничной власти пьянит лучше дерьмового виски, это даже приятнее, чем взрывать офисы Жуфэн, ведь сейчас жертва находится так близко, в его искаженное страданиями лицо смотреть так волнительно. Должно быть, так чувствуют себя дети, находя под елкой подарки в Рождество. Мо Жань не уверен, подарков под елкой он не видел никогда.       — Мо Жань, ты что творишь?! — вскрикивает Сюэ Мэн. Несколько парней держат его, связав руки за спиной и заставляя смотреть. — Отпусти его немедленно!       — Отпустить? — он усмехается. — Нет уж, Мэн-Мэн. Он предал меня, а крыс надо давить, пока они не распространили чуму. А ты же для этого пришел сюда — посмотреть, узнать, чем я занимаюсь? Вот и наслаждайся. Мо Жань вытягивает руку в сторону, и один из подельников тут же вкладывает в нее поочередно нож и щипцы. Все разговоры затихают, только Сюэ Мэн скулит что-то в углу, взгляды каждого из людей Тасянь-Цзюня прикованы к пленнику. Это правильно: знать, какое возмездие тебя ждет в случае предательства необходимо, это заставляет задуматься лишний раз о том, стоит ли рисковать, и сделать правильный выбор.       — Открой ротик, солнышко. Глаза Ли Цзяньпина в ужасе распахиваются и он отчаянно мотает головой, изо всех сил стискивая челюсти.       — Какой непослушный мальчик, — хмыкает Мо Жань, пальцами левой руки хватая его за челюсть и сжимая до синяков. — Или мне попросить ложку и начать выколупывать тебе глаза? То ли от сковавшей лицо боли, то ли от страха Ли Цзяньпин подразжимает зубы, чем тут же пользуется Мо Жань, пропихивая в щель щипцы и шире раскрывая ему рот.       — Вот так, — он хватает щипцами язык и вытаскивает его наружу. — Ты этим языком очень много болтаешь да? Рассказал моему братику, чем я скрашиваю свои вечера, так глупо, не находишь? Наверное, язык у тебя лишний, раз ты не умеешь им правильно пользоваться. Ли Цзяньпин отчаянно скулит, пытаясь отодвинуться, но может только бессмысленно дергаться, как попавшая в сеть рыба. Его участь предрешена, и Мо Жань насладится каждым ее мгновением. Нож сверкает в искусственном свете ламп и в одно мгновение рассекает плоть: Мо Жань может забыть поесть, но наточить свой нож не забудет никогда. Затыкается даже Сюэ Мэн, неверяще глядя на брата. Тишину разрезает безумный крик боли, какой бывает у раненного животного, когда его заживо рвет стая хищников, и в щипцах остается язык, а подбородок Ли Цзяньпина заливает кровь. Теперь он сам похож на только закончившего трапезу зверя, и это наталкивает Мо Жаня на забавную мысль. Он снова хватает обессилившего, почти не сопротивляющегося парня за подбородок и вкладывает ему в рот его собственный язык. Тот еще теплый, шершавый, но во рту ощущается дико и инородно, и Ли Цзяньпин пытается кричать и дергаться, пока Мо Жань сжимает его челюсть, не позволяя открыть рот.       — А теперь жуй, — шипит он, его горящие безумством глаза не отрываются от содрогающегося в ужасе и отвращении лица напротив. — Это приказ, Ли Цзяньпин, которые тебе стоило бы научиться выполнять. У тебя же есть родители, помнишь? Они живут в Лояне, в маленьком домике в традиционном стиле. Отец по утрам выгуливает шпица, а матушка любит вязать, сидя у окна, — с каждым его словом Ли Цзяньпин бледнеет все сильнее, по его лицу текут слезы, смешиваясь с кровью, которую тот не может даже сплюнуть, и которая вперемешку со слюной вытекает из уголков его губ. — А еще у тебя есть сестренка, Ли Мэй, правильно? Ей двенадцать и она каждое утро ездит в школу на 27 автобусе. Будет обидно, если она однажды не доедет, не думаешь? Ли Цзяньпин скулит и смаргивает слезы, с трудом сдерживая рвотные позывы. Его корежит, но когда Мо Жань отпускает его лицо, он послушно разжимает челюсть и начинает жевать. Язык во рту упругий, плоть лопается под натиском зубов, рот наполняется его собственной кровью.       — Молодец, — улыбается Мо Жань. Через его ямочки Ли Цзяньпин хотел бы продеть рыболовный крюк и вздернуть этого садиста над костром. — Прожевал? Теперь глотай. Улыбка слетает с лица Тасянь-Цзюня, а голос теперь отдает сталью. Ли Цзяньпин уже почти воет, Мо Жаню мерзко от его измазанного слюной и соплями лица, но представление не может закончиться без кульминации. Ли Цзяньпин кривит лицо, все его тело прошибает судорога, но он с видимым усилием проталкивает пережеванный язык себе в глотку, сотрясаясь от спазмов. Сюэ Мэн в стороне падает на колени, и его выворачивает на бетонный пол и ботики держащих его парней. Ли Цзяньпину нужна вся его выдержка, чтобы не начать блевать за ним следом. Мо Жань удовлетворенно усмехается, достает из-за пояса пистолет и всаживает пулю ему в лоб, после толкая его стул ногой. Кровь и мозги растекаются по полу, но Ли Цзяньпин и его составляющие Мо Жаня больше не интересуют.       — Приберитесь здесь, — бросает он своим людям и подходит к скрючившемуся на полу Сюэ Мэну. — Ну что, братик, понравилось тебе представление? — Мо Жань хватает его за волосы, заставляя вскинуть голову. — С тобой мы тоже повеселимся, это я тебе гарантирую. Что бы мне с тобой сделать? Как насчет…       — Мо Вэйюй, остановись. Тот вздрагивает, резко оборачиваясь на голос. О, этот голос он узнал бы даже после смерти. Холодный, властный, всегда уверенный, тот самый, который всегда хотелось заставить скатиться во всхлипы и стоны.       — Учитель, — хищно улыбается Мо Жань, смотря на приближающегося Чу Ваньнина. Конечно, он не бросил Сюэ Мэна. Конечно, он смог пройти мимо охраны самого Тасянь-Цзюня. Его учитель всегда был хорош, во всем лучший, совершенный, с презрением глядящий на ползающий у его ног народ. Несколько подчиненных дергаются в его сторону, намереваясь схватить незваного гостя, но замирают, пригвозжденные к месту тяжелым взглядом Тасянь-Цзюня. Его учителя не посмеет тронуть никто.       — Что вы здесь делаете, учитель? Неужто решили почтить своим визитом простых смертных? Жаль, но на представление вы опоздали. Чу Ваньнин не смотрит на распростертое на полу тело Ли Цзяньпина, не смотрит на скорчившегося у собственной рвоты Сюэ Мэна — только в глаза Мо Жаню, будто надеясь найти там отголоски человеческих чувств. Мо Жань смотрит в ответ, и ему кажется, что маска невозмутимости на лице Чу Ваньнина очень близка к тому, чтобы пойти трещинами. В его груди разрастается азарт: что он увидит под ней? Презрение? Отвращение? Почему-то кажется, что это будет боль, но эту мысль Мо Жань прогоняет сразу: у Чу Ваньнина нет сердца, там нечему болеть.       — Я знаю, что ты меня ненавидишь, — говорит учитель спокойно. — Я знаю, что именно мне ты хочешь отомстить больше всего. Поэтому я предлагаю обмен: отпусти Сюэ Мэна, и я останусь у тебя. Делай со мной, что хочешь, только не трогай своего брата. Глаза Мо Жаня загораются предвкушением в перемешку со злостью. Такой благородный учитель, готов пожертвовать собой ради своего любимого ученика. Почему только на Мо Жаня ему всегда было плевать? Сука. Мразь. Мо Жань заставит его сломаться, Мо Жань увидит его таким, каким не видел еще никто, Мо Жань останется в его памяти навечно, выжжет свое имя на обратной стороне его век, чтобы, закрывая глаза, тот думал только о нем, всегда о нем. Мо Жань подходит ближе, почти вплотную, подушечками пальцев проводит по лицу Чу Ваньнина, наслаждаясь мягкостью его кожи.       — Учитель, не надо, пожалуйста, уходите! — всхлипывает в углу Сюэ Мэн.       — Уведите его. Вырубите и отвезите обратно в город, оставьте где-нибудь на улице, чтобы его нашли, — не глядя на Сюэ Мэна бросает Мо Жань. Его взгляд скользит по лицу Чу Ваньнина, отмечая каждую, даже самую крохотную деталь, запечатлевая его образ в памяти. — И сами все вон. Голос становится непривычно хриплым, но Мо Жань испытывает свое терпение, дожидаясь, пока подчиненные утащат сопротивляющегося Сюэ Мэна и уйдут сами. Никто не должен видеть момент уязвимости Чу Ваньнина, а этот момент вот-вот настанет, и губы Мо Жаня покалывает от предвкушения. Чу Ваньнин не отодвигается от руки, но и не льнет к ней, как хотелось бы Мо Жаню. Он, кажется, даже не дышит, смотря в черные глаза напротив. Когда они наконец остаются одни, Мо Жань снова оглаживает его лицо, на этот раз подушечкой большого пальца задевая губы.       — Ты даже представить себе не можешь, на что подписался, Ваньнин. «Делай со мной, что хочешь», как смело. Я ведь многое хочу, очень многое. Я мечтаю уничтожить тебя, Баобэй, хочу сломать тебя, растоптать твою гордость, смешать тебя с грязью. С каждым его словом маска спокойствия на лице Чу Ваньнина трескается, его лицо искажается, и да, это именно боль. Мо Жань жадно ловит взглядом все эти изменения. Только для него, только с ним учитель будет таким открытым. Мо Жань гадает, каким еще он сможет увидеть своего Ваньнина.       — Я так ненавижу тебя, Чу Ваньнин, — выдыхает он в самые губы, а потом вгрызается в них животным поцелуем. Он сминает его губы, вечно поджатые, но теперь — податливые. Стискивает в руках его талию, боги, какая же она тонкая, как правильно лежит в руках Мо Жаня. Вжимает в себя это сильное, но сейчас — не сопротивляющееся тело, кусает и лижет, заявляет свои права. Чу Ваньнин не отвечает, но поддается, он уже не кажется таким холодным и неприступным, Мо Жань знает, что сможет заставить его открыться. В груди взрывается фейерверк: он так давно хотел попробовать эти губы на вкус, так хотел сломать этот образ святого. Зверь внутри него сыто рокочет, его ненависть наконец удовлетворена. Мо Жань отстраняется, с восторгом глядя на растянувшуюся между их губ ниточку слюны, а потом переводит взгляд на глаза Чу Ваньнина и едва не пищит от восторга: те мутные, расфокусированные, ни капли не отдающие привычной холодностью. Его хочется взять прямо здесь, на полу, но Мо Жаню так нравится его нежная, бархатная кожа, что сдирать ее о бетон будет непростительно. Его игрушка должна быть целой и красивой, он хочет увидеть слезы на глазах Чу Ваньнина, но он знает, что физическая боль никогда не станет их причиной: учитель слишком стойкий, слишком упрямый. Но ничего, так даже интереснее, он уже знает способ его сломать.       — Я покажу тебе свою резиденцию, — хрипло шепчет Мо Жань ему на ухо, касаясь губами шеи и пуская электрические разряды по его телу. — А потом сотворю с тобой такое, что ты будешь умолять, стонать и задыхаться. Каждый раз, закрывая глаза, ты будешь видеть меня, лишь меня одного. Ты никогда не избавишься от меня.