Судный день

Чан Ши нервно сглатывает, потому что к горлу подкатывает комок желчи, но если он сейчас выйдет проблеваться, обратно его не затащат даже волоком. Динамики молчат, значит, оба свидетеля не опровергают сказанного. Мо Жань не похож на человека, который с легкостью будет пытать людей, но вот он, сидит, светит ямочками и рассказывает, как заставил человека съесть собственный язык. — И часто вы практиковали подобные методы… воспитания? Чан Ши на самом деле не хочет слышать ответ: его конкретно мутит, и он все больше убеждается в своем намерении после допроса окопаться в баре, чтобы залить воспоминания об этом разговоре несколькими литрами дешевого алкоголя. — Случалось, — Мо Жань давит зевок. — Точное число случаев назвать не смогу, да и по именам я их не помню. Может, у помощника моего остались данные, он вел довольно подробную бухгалтерскую книгу, там все подчиненные были записаны. Чан Ши делает пометку о том, чтобы помощника допросили еще раз. Этим будет заниматься кто угодно, кроме него, он и так сейчас поседеет от стресса. Надо бы узнать о том, что происходило в плену у Мо Вэйюя с господином Чу, но, судя по поцелую (Чан Ши передергивает), рассказ едва ли будет приятнее беседы о пытках. — Расскажите о судьбе господина Чу. Его вы тоже пытали? — Пытал? — с искренним возмущением фыркает Мо Жань. — Как бы я мог?! Да легко, думает Чан Ши. — Но вы же его ненавидели, так? — спрашивает он вместо этого. — Разумеется. Но физическая боль Ваньнина мало волновала, а я хотел его уничтожить, унизить. Поэтому я избрал более действенный способ.

***

Мо Жань идет по длинному коридору своей резиденции, и его руки подрагивают от нетерпения. Так хочется ощутить на кончиках пальцев тепло человеческого тела, одного конкретного тела, обладатель которого уже пару дней томится в запертой комнате, потому что всякие твари вечно отвлекают Тасянь-Цзюня. Уйма дел, как нарочно, требует его внимания, пока звериный голод становится все сильнее, заставляя внутренности скручиваться в предвкушении. Чу Ваньнин в его руках уже два дня, а он так и не коснулся его после того единственного поцелуя в подвале заброшенного здания. Какая потеря. И вот наконец он идет в спальню, где расположился его Ваньнин. Та соединяется с ванной, а в двери есть небольшое открывающееся окошко, через которое особому пленнику подают еду, так что тому в принципе нет необходимости покидать комнату. Возможно, хотя даже наверняка, у него есть такое желание, но это никого здесь не интересует. Красивая отделка и дорогие ковры, на которые раньше Мо Жань смотрел бы с восхищением, теперь его совсем не волнуют: истинная, самая желанная красота ждет его за последней дверью. Он проворачивает в замке ключ и распахивает дверь, от чего Чу Ваньнин, расположившийся на широком подоконнике с книгой в руках, вздрагивает и поднимает взгляд. Вот оно. Самое прекрасное и самое ненавистное лицо на свете. — Ты не заскучал без меня, Баобэй? Я столько наобещал тебе, а потом оставил в одиночестве на двое суток, тебе, должно быть, обидно. Чу Ваньнин молчит, прожигая его своим ледяным взглядом. На нем белая рубашка и черные брюки, будто он только что вернулся из офиса, а не сидит в четырех стенах уже два дня. Даже в одежде среднестатистического клерка он выглядит, как божество или демон-искуситель, второе даже ближе, потому что у Мо Жаня при виде него во рту скапливается слюна. Хочется овладеть этим человеком полностью, подчинить себе, посмотреть на него в самом жалком и уязвимом состоянии: расхристанным на сбившихся простынях, с закатывающимися, не так важно от наслаждения или боли, глазами. В ответ на эти мысли член в штанах напрягается, а Мо Жань не привык мучить себя ожиданием. Он закрывает за собой дверь и проворачивает ключ, в этот раз — запирая их обоих внутри. Футболка, до этого лишь красиво обрисовывавшая рельеф его тела, теперь кажется слишком тесной, давящей, не дающей дышать. Чу Ваньнин ощутимо напрягается и откладывает книгу. Его глаза феникса смотрят настороженно, а Мо Жань снова видит ту поволоку на них, какая была после поцелуя. Ваньнин наверняка после ругал себя за проявление этой слабости, а страшный, безжалостный Тасянь-Цзюнь до сих пор дрожит от возбуждения, едва только вспоминая ту картину. Он подкрадывается ближе, и Чу Ваньнин спрыгивает с подоконника, уже раскрывая рот, чтобы ответить, но Мо Жань не дает ему этого сделать, сразу же напористо его целуя. Он не спрашивает разрешения, он просто берет то, что по праву принадлежит ему, и когда Чу Ваньнин пытается отстраниться, Мо Жань просто хватает его за затылок, сжимая в кулаке волосы, и притягивает обратно. Эти губы такие сладкие, манящие, их хочется вылизывать, как преданному псу, сминать своими, затягивать поочередно в рот, содрогаясь в экстазе от их вкуса. Вторая рука оглаживает бок Чу Ваньнина, поднимается вверх, надавливает на скрытый рубашкой сосок и опускается ниже, грубо сжимая талию. Чу Ваньнин шипит в поцелуй и упирается ладонями Мо Жаню в грудь, стараясь отодвинуться. Тот в ответ сильнее сжимает руки, точно оставляя на талии синяки, и вдавливает его в подоконник, прижимаясь всем телом, притираясь все больше крепнущим возбуждением. Чу Ваньнину наконец удается отвернуть голову, его пальцы сжимаются на плечах Мо Жаня в попытках остановить его, но тот на голову выше и вдвое шире в плечах, отчего Чу Ваньнин в его руках кажется хрупким мотыльком. — Мо Вэйюй! Что ты… что ты творишь?! К его бедру прижимается чужой вставший член, пока еще сдерживаемый плотной джинсой, но уже пугающий то ли размерами, то ли самим фактом своего близкого нахождения. Чу Ваньнин шипит, как оскорбленный кот, задыхаясь от возмущения: — Не смей ко мне прикасаться. Руки Мо Жаня сползают ему на ягодицы, властно сжимая и разводя половинки, а его взгляд затапливает бешенство: — Что, я недостаточно хорош для тебя, Баобэй? Сюэ Мэн был бы лучше? Или, может, у тебя есть еще какой-нибудь ебырь, о котором я не знаю? Он рычит, все сильнее распаляясь от собственных же слов и фантазий, которые следуют за ними. Кому Чу Ваньнин позволял себя касаться, целовать, трахать? Кажется, только с Мо Жанем он ведет себя настолько холодно и грубо, только его он презирает от всей души. Чем Мо Жань хуже прочих? Почему не достойным чего-либо всегда оказывается именно Мо Жань? — Что ты несешь?! — распахивает глаза Чу Ваньнин. Он толкает сильнее, не уверенный, что стоит переходить к более выраженному рукоприкладству, но Мо Жань в ответ на это выдергивает рубашку из его брюк и резким движением распахивает ее, срывая все пуговицы. Те рассыпаются по полу, перестукивая по дорогому паркету, а Мо Жань голодным взглядом окидывает ничем не прикрытое тело, а затем зубами вцепляется в розовый сосок. Чу Ваньнин шипит и больно дергает его за волосы, пытаясь оторвать от своей груди, но Мо Жаня это заводит лишь сильнее. Он прикусывает и обсасывает сосок, проглаживая его языком, дыхание Чу Ваньнина сбивается, и он прикрывает рот одной рукой, чтобы позорно не застонать. Мо Жань отрывается, чтобы заглянуть в его лицо, и замечает, что он закусил ребро ладони, откинув голову на оконное стекло, стараясь абстрагироваться от происходящего. Вид такой чарующий, но ему явно не хватает звукового сопровождения. Мо Жань хватает Чу Ваньнина на запястье и отводит его руку в сторону, поцелуями-укусами поднимаясь по шее. — Нет, Баобэй, ты будешь стонать в голос, как не стонал ни под кем из своих прошлых хахалей. — Не… надо, Мо Жань, — судорожно выдыхает Чу Ваньнин, когда другая рука Мо Жаня оглаживает его пах. — Не было никаких хахалей, не… Если этими словами он надеялся утихомирить Мо Жаня, то он выбрал неверную тактику, потому что в голове того срывает предохранители. Зверь в груди Мо Жаня вскидывает голову, и в его ушах раздается фантомный ликующий вой. — Так я у тебя первый? — с придыханием спрашивает Мо Жань, и красные прожилки на его глазах становятся более отчетливыми. Полностью возбужденный член болезненно упирается в джинсы, и Мо Жань, одной рукой прижимая к себе Чу Ваньнина, разворачивает их, другой рукой сдергивая с кровати покрывало. Шелковые простыни ярко красного цвета требуют, чтобы на них распростерли бледное тело, чтобы в них уткнули прекрасное лицо, пока колени будут скользить по мягкой ткани. Чу Ваньнина роняют на кровать, тут же одним слитым движением сдергивая с него брюки и белье, оставляя в одной лишь рубашке без пуговиц. Мо Жань жадно оглядывает такое притягательное тело, пока Чу Ваньнин смотрит на него с ужасом и пытается прикрыться руками. Его талия оказывается даже тоньше, чем представлял себе Мо Жань, ноги длинные и ровные, с такими прямая дорога на подиум, но нет, все это достанется только одному Мо Жаню. Член Чу Ваньнина такой же изящный, как и его хозяин, он немного возбужден: все-таки девственное тело ярко отзывается на чужие прикосновения, несмотря на сопротивление Чу Ваньнина. Мо Жань хищно облизывается, предвкушая самое вкусное блюдо за всю его жизнь, и заставляет себя оторваться от созерцания хотя бы на секунду, чтобы стянуть с себя футболку. Прикосновения кожа к коже сполна восполнят это секундное промедление. Отбросив ее в сторону, он замечает, как Чу Ваньнин неловко отползает от него, скользя вспотевшими ладонями по простыням, и в нем просыпается азарт хищника, загоняющего свою добычу. Мо Жань хватает Чу Ваньнина за щиколотку подтаскивая обратно к себе, второй рукой расстегивая собственные джинсы. С его губ срывается стон облегчения, когда твердый, с покрасневшей головкой член оказывается на свободе. Джинсы с бельем он спускает лишь до колен, чтобы иметь хоть какую-то мобильность, но не тратить время на то, чтобы раздеться полностью. Мо Жань замирает между ног Чу Ваньнина, который тоже застыл и смотрит на достоинство своего бывшего ученика с неприкрытой паникой, а того снова кроет от такого яркого выражения эмоций этим вечно холодным и неприступным человеком. — Нравится? — усмехается Мо Жань. Он знает, что имеет выдающиеся размеры, знает, что его мускулистое тело красиво и вызывает желание у каждого, кто его видит. Вот только, видимо, не у Чу Ваньнина. — Мо Вэйюй, — жестко припечатывает тот, снова прикрываясь руками, хотя грубый тон и официальное обращение не кажутся такими грозными в сочетании с наготой и тенью страха в глазах. — Остановись немедленно. Нам надо поговорить. Мо Жань не может понять: эта показная холодность его злит или заводит еще сильнее? Вероятно, все вместе, потому что терпеть становится просто невыносимо, но в то же время хочется быть грубее. Он накрывает Чу Ваньнина собой, с силой хватая его за бедра, раздвигая ему колени и устраиваясь между ними, притираясь в плотную. От его пальцев на бледной коже остаются красные пятна, которые завтра нальются синим цветом и еще несколько дней будут напоминать о том, что произошло. Мо Жань перехватывает руки Чу Ваньнина, отрывая их от промежности, и заводит их ему за голову. Тот сопротивляется, мышцы его груди, рук и пресса напрягаются, и Мо Жань считает тело под собой прекраснее всех греческих статуй. — Я не собираюсь с тобой разговаривать, — с приторной сладостью улыбается Мо Жань. — Я собираюсь тебя трахать. И чем дольше ты сопротивляешься, тем меньше терпения у меня останется на подготовку. Он двигает бедрами, и их члены проезжаются друг по другу, смешивая предэякулят. По телам обоих проходит дрожь, Мо Жань стонет, запрокидывая голову, а Чу Ваньнин закусывает губу, но из его рта все равно доносится тихий, почти незаметный скулеж, тщательно маскируемый под тяжелый выдох. Мо Жань перехватывает запястья Чу Ваньнина одной рукой, поражаясь тому, как легко может обхватить их оба пальцами, а второй рукой лезет в задний карман джинсов, выуживая одноразовый пакетик со смазкой. Он встречается глазами с Чу Ваньнином и, усмехаясь, показательно рвет пакетик зубами. Чу Ваньнин сглатывает, дрожащим голосом выдыхая: — Зачем ты это делаешь? Выдавив смазку на пальцы, Мо Жань приставляет их оба к девственному входу и скалится: — Потому что я ненавижу тебя, Чу Ваньнин. И резко толкает пальцы, входя сразу двумя. Чу Ваньнин выгибается, его лицо искажается в болезненной гримасе, но Мо Жань никогда не узнает, что причиной ее было не грубое вторжение, а слова, что резали по живому больнее любого ножа. Мо Жань взглядом ловит изменения на лице Чу Ваньнина, жадно впитывая в себя эти редкие моменты его искренних эмоций. Его пальцы методично погружаются в становящееся все более податливым тело, в теплую бархатную глубину, которую так хочется уже ощутить вокруг члена. А у Чу Ваньнина будто ломается что-то внутри, он перестает сопротивляться и обмякает в его руках, отвернув лицо и позволяя творить с собой все, что вздумается. Мо Жань раздвигает пальцы на манер ножниц, снова соединяет их и проталкивает глубже, задевая простату, от чего Чу Ваньнин вздрагивает и выдыхает сквозь стиснутые зубы. — Нет, так не пойдет, — рычит Мо Жань и кусает его за кадык, не прекращая двигать пальцами и пытаясь вырвать стоны. — Я говорил, что ты будешь стонать в голос, и я этого добьюсь. Он вытаскивает пальцы и почти невесомо касается судорожно сжимающейся дырочки. Чу Ваньнин может сколько угодно строить из себя вознесшегося над плотскими желаниями монаха, но его тело отзывчивее всех, с кем был Мо Жань до этого. Оно буквально создано для секса, и наслаждаться им будет лишь Мо Жань один. Чу Ваньнин еще не готов, не для размеров Мо Жаня точно, но немного грубости заставит его наконец подать голос. Стояк упирается в дырочку, и Чу Ваньнин вскидывает голову, глядя на Мо Жаня почти умоляюще, а тот только этого и ждет, смотря ему в глаза и входя одним слитым движением. Рот Чу Ваньнина распахивается в немом крике, на ресницах выступают слезы, а глаза Мо Жаня закатываются от удовольствия. Он наконец погрузился в эту пышущую жаром глубину, стенки обхватывают его так плотно, что почти больно, а по вискам Чу Ваньнина текут слезы, и Мо Жань едва не кончает только от этого вида. — Расслабься, Баобэй, — хрипло шепчет он. — Тогда нам обоим будет приятнее. Чу Ваньнин кидает на него гневный, но немного болезненный взгляд, а потом зажмуривается, когда Мо Жань на пробу двигает бедрами, не давая привыкнуть до конца. Он вытирает пальцы о простынь и хватает Чу Ваньнина под подбородком, проворачивая его лицо к себе, а затем жадно целует его покрасневшие губы, начиная грубо вбиваться в него. Тот стонет в его рот на каждый глубокий толчок, по его вискам продолжают катиться слезы, а Мо Жань будто пытается сожрать его. Губы налились кровью и припухли, как сочные, спелые вишни, горячее нутро обхватывает его член, будто стараясь засосать его внутрь и никогда не отпускать, кровь стучит в висках и внизу живота, скручиваясь в тугой узел удовольствия. Мо Жань выпускает изо рта истерзанные губы и принимается совершенно по-животному слизывать с лица Чу Ваньнина соленые слезы. Его руки опускаются ниже, оглаживая гибко тело под ним, поддерживая его под коленями. Запястья Чу Ваньнина, наконец, свободны, но он не может ими пошевелить, чувствуя лишь покалывание в кончиках пальцев. На руках остались следы крепкой хватки, которые завтра превратятся в сине-фиолетовые браслеты. Когда ощущение собственных рук возвращается к Чу Ваньнину, он понимает, что плечи тоже затекли от долгого нахождения в этом положении и с протяжным стоном поднимает руки, затем бессильно роняя их на плечи Мо Жаня. Он не отталкивает его и не притягивает ближе, просто обмякает в медвежьих объятиях. Боль постепенно отходит на второй план, зато все остальные чувства обостряются в несколько сотен раз. Чу Ваньнин чувствует, как член Мо Жаня скользит внутри него, по ощущениям доходя едва ли не до желудка, потому что его сильно подташнивает, чувствует вспышки невольного удовольствия, когда Мо Жань задевает какую-то особую точку внутри него или когда его руки оглаживают член. Чу Ваньнин ненавидит свое тело, которое предает его, отзываясь на касания, ненавидит свой рот, который смеет издавать эти унизительные звуки, ненавидит самого себя, недостаточно сильного, чтобы дать отпор. А Мо Жань в это время спускается по его шее, украшая ее ожерельями ярко-красных пятен. Ему так хорошо, как не было никогда и ни с кем, и низ живота тяжелеет, предупреждая о скорой разрядке. По спине Мо Жаня стекает пот, и пальцы Чу Ваньнина скользят по его лопаткам, иногда оставляя неглубокие царапины. Мо Жань просовывает руку между их животами, начиная дрочить Чу Ваньнину в такт своим толчкам, он обводит головку его члена большим пальцем, размазывая белесую смазку и наслаждается задыхающимися стонами у своего уха. Еще пара движений — и Чу Ваньнин захлебывается стоном, сотрясаясь в оргазме и сжимая Мо Жаня внутри до звезд в глазах. Мо Жань вскидывает голову, с восхищением смотря в лицо напротив, с алчностью Маммона сохраняя в памяти каждый его миллиметр. Мо Жань кончает следом, изливаясь глубоко внутри, от давления вокруг члена, от последних, самых умопомрачительных фрикций и от эстетики распростертого под ним божества. Он выплескивается долго и обильно, как никогда прежде, его тело содрогается снова и снова, и имей он возможность шевелиться, с удовольствием положил бы руку Чу Ваньнину на живот, чтобы почувствовать, стал ли он больше от наполнившей его спермы. Мо Жань чувствует себя абсолютно счастливым и выжатым досуха, когда наконец скатывается с Чу Ваньнина, откидываясь на простыни. Тот не шевелится, только дышит тяжело и хрипло. Мо Жань поворачивает голову и окидывает его взглядом. Бледная кожа почти полностью покрыта его следами: засосами и отпечатками пальцев, волосы Чу Ваньнина в беспорядке, губы истерзанные до красноты, а взгляд совершенно отсутствующий. Его ноги все еще слегка подрагивают и не сводятся вместе. Чу Ваньнин выглядит оттраханным, и зверь в груди Мо Жаня сыто рокочет, потому что именно из-за него и только для него Ваньнин такой. С трудом натянув на влажные от пота ноги джинсы, Мо Жань поднимается с кровати, сладко потягиваясь. Мышцы приятно ноют, все тело расслабленно, по венам растекается удовлетворение. — Не забудь помыться, — бросает он Чу Ваньнину, от чего тот вздрагивает. — Особенно изнутри. А то засохнет, будет неприятно. И да, Баобэй, ты был великолепен, я еще не раз тебя навещу. Если бы ты не был такой сволочью, у меня даже могли бы возникнуть к тебе еще какие-нибудь чувства, кроме ненависти. И он выходит, не утруждаясь надеть на себя футболку, хлопает дверью, снова запирая Чу Ваньнина в комнате. А тот поворачивается на бок и подтягивает к себе дрожащие ноги, обхватывая себя руками. По его лицу снова текут слезы.