Судный день

«Больной урод», — только эта мысль остается в голове Чан Ши после рассказа. Эта мысль и еще желание помыться, потому что он чувствует себя грязным уже просто сидя рядом с этим подонком. Это же каким ублюдком надо быть, чтобы вот так поступать с человеком? Тем более с тем, которого ты?.. — Мо Жань, ты сволочь! Скотина! Похотливое животное! — снова взрываются колонки под потолком, пока свидетеля в комнате за стеклом опять не оттаскивают от микрофона. Мо Жань хмыкает: — Вы, может, привяжите Мэн-Мэна, а то он у вас какой-то дерганый. Офицер потирает точку между бровями, пытаясь привести себя в чувства. Успокаивает только то, что осталось немного, в большинстве своих преступлений Мо Вэйюй уже сознался. — Это был единственный раз, когда вы совершали действия насильственного характера в отношении господина Чу? — Ну если называть наше совместное времяпрепровождение именно так… — с сомнением тянет Мо Жань. Чан Ши смотрит на него скептически, и Мо Жань пожимает плечами, растягивая губы в улыбке и поигрывая бровями: — Нет, мы часто наслаждались друг другом. Хотите пикантных подробностей? Офицер более чем уверен, что наслаждался там один Мо Жань. — Нет, подробностей не надо, самого факта достаточно, — сквозь зубы цедит Чан Ши. — Зря. Я очень даже неплох в этом деле, могли бы чему-нибудь научиться. Чан Ши в этот момент остро желает возвращения времен испанской инквизиции, когда подозреваемых на допросе можно было бить. — Имели ли вы подобные насильственные связи с другими людьми? Мо Жань смотрит на него с искренним удивлением: — До Ваньнина кто угодно сам радостно прыгал по мне в койку. Я, знаете ли, хорош, во всех смыслах, — он снова поигрывает бровями, а Чан Ши подавляет рвотный позыв. — А потом Баобэй более чем удовлетворял меня, мне незачем было искать кого-то еще. Какая мерзость. По мнению Чан Ши от животного Мо Жаня отличает только способность разговаривать. Офицер пролистывает документы, чтобы убедиться, что не ошибся, и факт, который он только что вспомнил, относится именно к этому делу. Да, все верно. Он поднимает взгляд: — Но по документам вы женаты на некой Сун Цютун. Вам известно это имя? — Было бы странно, если бы я не знал имя своей жены, — хмыкает Мо Жань. — Та еще стерва. Мы поженились еще до того, как я получил Ваньнина. Моськой она на Ши Мэя немного смахивала, смотреть приятно, и вроде не дура, так что таскать ее на всякие мероприятия было полезно. Чан Ши кивает, делая новые заметки. — Но, когда вы сдались, мы взяли почти всю вашу группировку, за исключением совсем мелких должностей. А вот госпожу Сун мы так и не нашли. У вас есть идеи, где она может быть? Мо Жань ухмыляется как-то недобро, и Чан Ши предпочел бы свалиться с сердцечным приступом, чем слушать новую историю в исполнении этого психа.

***

В тот день Мо Жань возвращается в свою резиденцию спустя почти неделю отсутствия. В соседней провинции обнаружился продавец довольно качественного гексогена, и проверять товар перед покупкой Мо Жань поехал лично, все же партия обходится в кругленькую сумму. Своим домашним, а именно Ваньнину, главным бухгалтерам, ведущим информаторам и прочим жизненно важным членам группировки, а также Сун Цютун он сказал, что отсутствовать будет недели три, но переговоры прошли чудо, как хорошо, поэтому домой он вернулся сильно раньше, надеясь сделать сюрприз. Сюрприз, в итоге, сделали ему. — Это что? — ровным голосом спрашивает Мо Жань. Обманчиво спокойный голос и словно заледеневшее выражение лица говорят о том, что он в дичайшем бешенстве. Одно неловкое движение, и он взорвется и разнесет здесь все к херам. Чу Ваньнин, ожоги на чьих руках Мо Жань сейчас рассматривает с первобытной жаждой убийства в глазах, молчит не из страха, а скорее из принципа: он в целом не привык жаловаться, да и, несмотря на все, что Мо Жань с ним вытворял на вот этих самых простынях, где они теперь сидят практически по-киношному держась за руки, он все еще не несчастная, нуждающаяся в защите женушка. У Мо Жаня на этот счет другие соображения. Например о том, что виновного нужно запытать до смерти. Нежная кожа рук Ваньнина, начиная от локтей и до самых кончиков пальцев, покраснела и покрылась уже начавшими подживать пузырями, на которые больно даже смотреть. И Мо Жань знает, что, приедь он, как и было обещано, на две недели позже, большая часть ожогов успела бы пройти, а оставшиеся, даже если бы и были заметны, можно было бы списать на неосторожность при чаепитии. Кто-то осознанно нанес Ваньнину повреждения, максимально болезненные и при этом заживающие достаточно быстро, чтобы Мо Жань об этом не узнал. И у него есть даже пара идей насчет того, кто мог быть этим гребанным смертником. Он оборачивается на бледного, как мел, слугу, застывшего в дверном проеме, и ласково улыбается: — Приведи сюда Сун Цютун. Чу Ваньнин поджимает губы, что убеждает Мо Жаня в правильности его догадки. Не то чтобы он сильно сомневался. — П-простите, — запинается слуга, нервно теребя рукава. — Госпожа Сун изволит принимать ванну. Мо Жань, не стирая с лица приветливой улыбки, выхватывает из-за пояса пистолет и трижды стреляет ему в живот. На шум выстрелов сбегается личная охрана Тасянь-Цзюня и несколько слуг из соседних комнат, которые с ужасом смотрят на распростертого на полу товарища. Мо Жань же поднимается, наконец аккуратно выпуская ладони Чу Ваньнина из своих рук, и наклоняется над упавшим слугой, с интересом наблюдая за тем, как у того изо рта вытекает кровавая пена. — Я не спрашивал, чем занята моя жена. Я сказал привести ее сюда, — он вскидывает голову и смотрит прямо в глаза другому слуге, улыбка испаряется, а его голос напитывается ядом. — Надеюсь, ты поймешь меня с первого раза? Тот судорожно кивает несколько раз, будто в эпилептическом припадке, и срывается с места. Чу Ваньнин предпочитает молчать и не смотреть на еще теплое тело. Он пытался останавливать Мо Жаня, обычно это приводит лишь к большему кровопролитию. Не проходит и пяти минут, в течение которых Мо Жань разгоняет остальных слуг и бóльшую часть охраны, когда слуга возвращается в сопровождении кутающейся в банный халат Сун Цютун. Стоит ей заметить Мо Жаня, как от ее симпатичного лица отливает вся кровь, и она едва не спотыкается. — А-Жань, дорогой, ты вернулся так рано, я не успела подготовиться к встрече, — начинает ворковать она, и, надо отдать ей должное, ее голос почти не дрожит. Мо Жань криво ухмыляется: — О, я заметил. Цютун, девочка моя, скажи, это что? Он вытягивает руку, пальцем указывая на ожоги Чу Ваньнина. Красота и невинно оттопыренные губки его жены в данный момент бесят его так сильно, что он едва удерживается от того, чтобы приложить ее лицом о стену. Выражение же лица Сун Цютун кардинально меняется, стоит ей перевести взгляд на Чу Ваньнина. Она поджимает губы и прищуривает глаза, будто смотрит на что-то до крайности отвратительное. Теперь она совсем не похожа на мягкого Ши Мэя, и это роковая ошибка, потому что ее больше не жалко. Ничуть. — Ну конечно, он все рассказал, — шипит она. — Что еще могла сделать подстилка, не способная ни на что, кроме… Ее полную ненависти речь прерывает смех. Она переводит взгляд на Мо Жаня, который хохочет, запрокинув голову, и почему-то от этого смеха Сун Цютун как-то сжимается, становясь на несколько сантиметров ниже. Чу Ваньнин сидит молча, смотря в пустоту. Он не хочет вмешиваться в их семейные склоки, как минимум потому, что сам находится здесь на правах любовника, и ненавидит сей факт всем сердцем. — Цютун, солнце мое, — отсмеявшись, наклоняет голову Мо Жань. — Я слышал, что после свадьбы многие девушки толстеют или наглеют, но только моя жена умудрилась отупеть. Он вдруг прекращает улыбаться и смотрит на нее серьезно: — Сун Цютун, тебе пиздец, — он пальцем подзывает одного из своих телохранителей. — Уведи ее, и сделай так, чтобы она не сбежала, иначе разбираться я буду уже с тобой. Тот кивает, сжимая предплечье девушки и уволакивая ее подальше, пока та вырывается и лепечет что-то извиняющееся. Мо Жань ее уже не слушает, он поворачивается к другому телохранителю и кидает: — Мне нужен костер, какая-нибудь огнеупорная посудина метра два в диаметре, толстые веревки и литров десять подсолнечного масла. Тот сначала смотрит вопросительно, но когда на лице Мо Жаня появляются первые признаки раздражения, коротко кивает и спешит исполнить поручение. — Что ты собрался делать? — вдруг спрашивает Чу Ваньнин. Его голос немного хрипит от долгого молчания, и по спине Мо Жаня разбегаются приятные мурашки. Злость постепенно утихает. Мо Жань садится на кровать рядом с Ваньнином и обхватывает его талию руками, укладывая подбородок ему на плечо. — Сун Цютун, видимо, любит высокие температуры, — он кивает на руки Чу Ваньнина, а потом придвигается ближе, начиная шептать ему на ухо, иногда касаясь его мочки губами. — Поэтому я предоставлю их ей. Я свяжу ее, перережу ей связки на ногах, чтобы она не смогла выбраться, а потом зажарю ее в масле. До. Хрустящей. Корочки. Он чувствует, как с каждым его словом Чу Ваньнин деревенеет в его объятиях, и его губы непроизвольно разъезжаются в улыбке. — Ты не в своем уме, — выдыхает Чу Ваньнин. Мо Жань ласково касается губами его виска. — Все может быть. Зато мы с тобой посмотрим на ее мучения вместе. Мо Жань не спрашивает, он констатирует факт. И он никогда не разбрасывается словами, так что тем же вечером они и вправду смотрят на то, как заживо жарят в кипящем масле прекрасную Сун Цютун.