Like a butterfly

Чимин никогда не умел бороться с кошмарами в детстве. Он так и не научился этому, повзрослев. Избегая снов, в которых он заведомо будет отдан в кровавые руки прошлого, Пак может не спать сутками. Но когда усталость всё же настигает его, кошмары наваливаются на его обессиленное беззащитное сознание с новой силой. Однако только доводя себя до изнеможения, Чимин может нормально спать. Это не решение, но организм, будучи истощенным, протестует против любых пробуждений раньше срока, и именно на это и делается расчет. Самый надёжный способ лишить себя сил — пахать, пахать и ещё раз пахать. Отдавать всего себя работе. Как выяснилось, работа барменом отлично подходит, чтобы враз вывести его из строя: она требует всей его внимательности, требует быть быстрым и ловким одновременно. А самое главное: она требует яркой, не вымученной приветливой улыбки. Чимин, знакомый с улыбкой только как со средством для устрашения, первое время пугает клиентов бесстрастным выражением на лице, лишь бы не пугать их ещё больше своими попытками выдавить приветливость. К счастью, беспрестанные тренировки дают плоды — и идут к чёрту Хосок и Тэхён за то, что высмеивают его, когда застают давящим улыбки перед зеркалом. Однажды Юнги отмечает, насколько естественно стали выходить у него рабочие улыбки, и Чимин понимает: это успех (хотя с вероятностью в пятьдесят процентов эти слова хённима были сарказмом). Несмотря на то, как хорошо Чимин справляется со своими обязанностями в «Монсемэри», работа не становятся для него менее утомляющей. Громкие басы утомляют. Пьяные, неповоротливые, крикливые толпы утомляют. Улыбки утомляют. Должны утомлять, и Чимин, как правило, не уходит с работы в бодром состоянии, но этой ночью что-то, по-видимому, идёт не так. Потому что уже утро, а Пак не может прекратить натирать барную стойку в ожидании момента, когда начнёт отрубаться на ходу. С каждой секундой он, однако, становится только бодрее, и злость вовсе не помогает, если не сказать, что делает хуже. Когда его телефон разражается вибрацией — в рабочее время звук он отключает — Чимин надеется, что это что-то интересное, возможно, очередная работёнка или трудный разговор. Звонящим оказывается Чонгук — его личная маленькая аллергия, — и Чимин тут же жалеет о своих мыслях. Он так и не смог объяснить себе неприязнь между ними, которая со временем, кажется, только набирает обороты, потому и нарёк Чонгука своей аллергией, отчасти забив тем самым на проблему — и на её решение соответственно. С Хосоком и Тэхёном у него тоже сперва были конфликты, но по мере сближения они сошли на «нет». Если Чонгук чем-то отличается, это, должно быть, на клеточном уровне, а, значит, этому не суждено измениться. — Надеюсь, ты звонишь не затем, чтобы сообщить, что ты мёртв, — Чимин умалчивает о том, что единственная причина, по которой он вынужден на это надеяться — обязательства перед Джуном. Некоторое время в динамике стоит тишина. По-видимому, Чонгук решает, как понимать услышанное: в конце концов, до этого чувства юмора у Пака не замечалось. Тем временем Чимин зажимает мобильный между плечом и ухом и в четвёртый раз берётся протирать бокалы. Господину До пора бы уже повысить ему зарплату — за такие-то старания. — Мне звонил отец, — наконец сообщает Чон. Он говорит, как и всегда, преувеличенно безэмоционально, и Чимину не удается сходу понять, радует того эта новость или нет. — Он просил о встрече. Я хочу согласиться. Из того, что Чонгук рассказал об отце, Чимин может сделать вывод, что этот разговор, вероятно, их шанс помириться, наладить прежние отношения или хотя бы их видимость. Единственное, что ему не удается понять — при чём тут он. Когда Чимин собирается задать этот вопрос, осознание приходит к нему, и он прикусывает язык, чтобы не сболтнуть глупость. — Я должен решить вопрос охраны? — Отец предложил мне выбрать время, — деловитым тоном продолжает Чонгук. — Я думаю, что завтра или послезавтра мы могли бы устроить встречу. Днём — так как в школу мне не надо. — Почему ты не позвонил Тэхёну? Когда ответа не следует слишком долгое время, Чимин закатывает глаза и преувеличенно громко фыркает. Неужели Чонгук всерьёз полагал, что он не спросит об этом? Когда всё, что делает Чон — это выражает свое недоверие и пренебрежение? Когда он слишком сильно полагается на Тэхёна и даже Намджуна, но только не на Чимина, отвечающего за его безопасность? Не то чтобы это не было взаимно. — Он не подходит. — Потому что тут же доложит обо всём Джуну? Снова повисает тишина, и Чимин понимает, что попал в точку. — Что босс имеет против твоего папаши? — интересуется он, беря телефон в руку. Бокалы, уже позабытые, покоятся перед ним на стойке. — Это не твоё дело. Чимин щурится, раздражаясь с каждым брошенным словом всё больше. Откуда столько высокомерия в тоне? Это отношение можно было простить в начале, но сейчас-то почему он должен закрывать на это глаза? Если Чонгук какой-то особенный, остальным стоило его об этом предупредить. — И всё же ты обращаешься со своей просьбой ко мне, что автоматически делает это моим делом, — цедит Чимин. — Так что? — Намджун-хён не даст согласия на эту встречу. Отлично. Просто восторг. Нет, Чимин не намерен вникать в это. Он не сует свой нос туда, куда не следует. — Но почему должен дать я? — уступая, с тяжёлым вздохом спрашивает Пак. На этот вопрос Чонгук до самого конца так и не находит ответа. Он молчит, и его отчаяние можно почуять даже через динамик. Однако облегчать мелкому задачу Чимин не торопится: это его тут просят рисковать своей шкурой не пойми зачем, и он имеет полное право требовать что-то взамен — хотя бы одну резонную причину. — Ты не понимаешь! — выпаливает Чонгук. Не впечатлённый этим доводом, Чимин вскидывает брови и говорит: — Действительно. — Я ещё могу всё исправить. Мой отец… Тебе не понять, что я чувствую. Это может быть мой последний шанс. Чонгук не может не знать ситуации Чимина. И всё же бросается подобными словами. Чего именно Чимину не понять? Каково это — иметь шанс всё исправить? Каково это — иметь отца, который стремится тебя услышать и понять? Кривая улыбка трогает его губы. Ярость омывает кровь, заставляя её кипеть. — Ты прав, — холодным, ровным голосом сообщает Чимин. — Мне не понять. Он кладёт трубку. Чонгук не перезванивает, и Чимин не знает, хорошо это или плохо. Он убеждает себя, что отказал не из личной обиды: в конечном счёте, Намджун в любом случае не дал бы согласия на эту встречу, значит, и Чимину не стоило. Это было бы ошибкой. Он убеждает себя в этом до самого конца, пока не ложится в постель, и засыпает, так и оставшись неубеждённым.

***

Чимин узнаёт место, в котором просыпается, но ничего не может поделать с ледяным оцепением, охватившим его; с непоколебимой уверенностью, что он мёртв. Всего мгновение назад он был мёртв — его тело, сплошь укрытое синяками, разрывалось длинными пальцами на части. Он чувствовал каждую секунду этой боли, такое просто не может не быть реальным. Его пульс не прощупывается. Краем сознания Чимин понимает, что его кожа чистая и целая, что боли нет. Но он не может уцепиться за это знание, пока осязаемое доказательство его жизни — его пульс — не окажется под пальцами. Его запястье тёплое, а разгорячённая кожа спины покрывается мурашками от каждой капли холодного пота, скользящей вдоль позвоночника. Тени в его комнате стоят недвижимо, движутся только звуки: комнату наполняет шумное, сиплое дыхание, с улицы доносятся гудки машин. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Чимин держится за шею с закрытыми глазами, артерия пульсирует, кровь в ушах отбивает успокаивающий ритм. Он жив. Это был сон — не отличимый от реальности, но сон. Поборов страшное наваждение, Пак поднимается на ноги, его внимание невольно рассеивается по всему телу. Голова слегка ноет (это чувство привычно), мокрая от пота майка липнет к спине, в ноги отдает холод пола. Он собирает каждое из этих ощущений, складывает их вместе — в доказательство реальности происходящего. Это не сон. Ему следует отправиться в ванную, чтобы привести себя в порядок: переодеться, смыть свидетельство кошмаров, мучающих его на протяжении последних часов, сорвать последний слой сонливости. Все его мысли, однако, забываются, стоит ему увидеть Юнги. Тот распластался на диване, в своем излюбленном углу, который Чимин и сам любит занимать в отсутствие хённима. — Выглядишь как кусок дерьма, — окинув его искоса взглядом, сообщает Мин вместо приветствия, когда замечает Чимина внизу лестницы. — Ладно?.. — растерянно отзывается его донсэн, не ожидая, что именно это услышит первым. Юнги явно веселит его ответ, судя по кривой ухмылке на его лице, и Чимин, слишком влюбленный в это лицо, решает оставить его грубость без внимания. Двинувшись к дивану, он падает рядом, сразу же мельком заглядывая в планшет, покоящийся у Юнги в руках. Длинные пальцы скользят по дисплею, раз в секунду перелистывая страницы. Каждое отдельное движение — да и весь Юнги — сочится чем-то, что на первый взгляд можно было бы назвать ленью. Чимин вглядывается достаточно долго, чтобы одним этим взглядом залезть под кожу, и говорит: — Как давно ты не спишь? — Однажды я выколю тебе глаза, — мычит Мин в ответ. — Я не об этом спрашивал, — настаивает Чимин. Так и не добившись своего, он протягивает руку к Юнги и застывает, ожидая реакции. Мин не отрывает глаз от дисплея, бегло проглядывая одно фото за другим — Чимин догадывается, что это досье, — и всем своим видом даёт знать, что никакой реакции не будет. На третьей минуте, однако, он вкладывает планшет в руки Паку и поворачивается к нему всем корпусом, подтягивая ноги на диван. Вперившись острым, как нож, взглядом в донсэна, Юнги произносит: — Ты зря считаешь себя умником. Из нас двоих это я читаю твои мысли. Наоборот не будет. От Чимина не укрывается взгляд, избегающий его голых — от кончиков пальцев до самых плеч — рук. Ему следует поблагодарить Юнги за проявление такта, однако вместо этого Пак, как бессовестный ублюдок, растягивает губы в кривой усмешке и сладко тянет: — Я достаточно самодоволен, чтобы верить в обратное, — он опускает взгляд на планшет, параллельно смещаясь в сторону, чтобы дать как можно больше пространства Юнги. — Нет, — отрезает тот. — И не надейся. Я не засну, пока ты здесь. — Ты уже спал в моём присутствии. Просто скажи, кого надо искать, и отдыхай. — Да. Вот только перед этим я убедился, что ты даже дышать без боли не сможешь, — понизив голос, произносит Юнги. Чимин поднимает на него взгляд и, как ни в чём не бывало, спрашивает: — Так кого искать? Мин откидывается на подлокотник, подсовывая под голову диванную подушку, а ноги свои в тяжёлых ботинках демонстративно упирает Чимину в бедро. Прикрыв глаза, он ещё с минуту ворочается в поисках удобной позы, и, в конце концов, говорит: — Мы до сих пор не знаем, кто ответственен за покушение на меня. Те из нападавших, которым удалось выжить, улизнули. Знаешь, что случилось с последним, кто сбежал от нас? — Что? — Он теперь сидит здесь и действует мне на нервы, — лёгкий тычок носком ботинка. — Так что вот тебе задачка: как им это удалось? Кем же надо быть, чтобы умудриться сбежать из лап Гукхва, не являясь при этом Пак Чимином? Думаю, только Пак Чимин мне на это ответит. Чимин возвращает взгляд к планшету и уже более осмысленно вглядывается в лица, мелькающие перед ним. Ни один не отличается ни знанием законов, ни их соблюдением, судя по тому, что он видит, и все они в последнее время проживают в Пусане. С такими критериями отбора этот список может быть бесконечно длинным. — Мой отец знал Гукхва. Как в банде ведут дела, где проводят допросы, кто проводит и как. Он научил меня всему необходимому, чтобы я мог выжить и сбежать. — Ох, — преувеличенно печально вздыхает Мин, улыбаясь. — Мне не нравится, к чему ты ведёшь. Знать бы ещё, к чему он, по мнению хённима, ведёт. Очередной крот в рядах Гукхва? Предательство друзей? Мог ли Ко Манхи заказать Юнги? Нет, исключено — если бы Юнги допускал хоть бы мысль, что старик причастен, то не отпустил бы его так легко. Кто-то в рядах Гукхва желает смерти правой руке босса? Этот вариант тоже отпадает. Зная о репутации Юнги в Пусане, можно не сомневаться: человек, заказавший его, безусловно, обладает большой властью и ею же ослеплён. Но главное не это. Судя по словам Юнги, у него уже кто-то есть на уме, и ему очень бы не хотелось, чтобы его догадки подтвердились. Почувствовав движение слева от себя, Чимин поворачивает голову и видит, что Юнги снова сменил позу. В этот раз он улёгся на бок, зажав подушку между рукой и головой. Его глаза открыты, и их нечитаемый взгляд устремлён вперёд. Чимину кажется, что он видит беспокойство в них, но даже если это так, ему не стоит спрашивать об этом. Вернувшись к просмотру досье, ещё некоторое время Чимин не может сосредоточиться, мысли то и дело выходят из-под контроля, желая быть с Юнги, около Юнги — о Юнги, но только не о работе. Лица нападавших в памяти покрыты дымкой, расплывчаты и постоянно ускользают, но, Чимин уверен, если они всплывут перед ним сейчас, ему не составит труда узнать их. Пока они не всплывают. Всплывают другие лица, сплошь незнакомые. Все они по-своему разные, но вроде бы и с лёгкостью сливаются в одно лицо — посредственное, тёмное лицо без примечательных черт, не уродливое, но и не красивое. Изредка серую массу разбавляют яркие, эксцентричные лица — чаще безобразные, чем нет. Не то чтобы Чимин что-то смыслит в человеческой красоте: он мерит её пропорциями и симметрией — банально потому, что все вокруг него так делают, — и редко составляет личное мнение о чьей-то привлекательности. В целом, ему не трудно понять, кого можно называть красивым, а кого нет, но это понимание опирается на мнение общества о красоте, а не на его собственное. Труднее всего судить о тех, кого он хорошо знает. Его отец при жизни создавал впечатление сильного, непреклонного человека, он нравился людям, поэтому Чимин, если бы его спросили, не задумываясь бы назвал Пак Тэуна красивым. Но какая-то глубинная его часть помнит всё иначе. Она помнит прищуренные длинные глаза, стеклянные и неживые большую часть времени — до тех пор, пока они не становились глазами зверя. Помнит острую челюсть, напряжённую, сжатую, словно Тэун всегда держал зубы сцепленными, словно всегда держал гнев спрятанным под кожей. Это не было красивым ни в коем разе. Это было уродством. Взгляд сам собой скользит к Юнги, чьи глаза прикрыты, а лицо подозрительно безмятежное для человека, который ни за что бы не стал спать в его, Чимина, присутствии. Глаза Юнги чем-то схожи с глазами Пак Тэуна, за исключением того, что они кажутся более глубокими: за ними никогда не скрывается зверь; это всегда бездна. Чимин любит эту бездну и искренне считает её красивой. Он хотел бы однажды утонуть в ней. Губы Юнги никогда не казались особенно пухлыми или чувственными, но Чимин оказывается заворожён всякий раз, когда они изгибаются, и неважно — в презрении или ухмылке. Если у него появится любимый цвет, то это точно будет цвет губ Юнги. Цвет заснеженных полей в свете уходящего солнца. Если у него есть любимое ощущение — что-то, ради чего он готов отказаться от перчаток навсегда — то это кожа Юнги. Бархатная и горячая на шее, холодная и грубая на руках. Всякая, вся — его любимая. Если ему позволят выбрать, кому быть воплощением красоты, то он, наверное, назовёт Юнги. Его «если» — это всегда Юнги. Даже если тот не думает о Чимине так же. Даже если единственное, что привлекает Юнги в нём — это его непокорный характер и их до острой боли очевидное сходство. Сам себя Чимин не назвал бы красивым. Единственное, что его успокаивает: люди, знающие Пак Тэуна, всегда говорили, что они не похожи на отца и сына. По крайней мере, не внешностью; Чимину достаточно и того, что отец воспитал его таким же монстром. Лёгким нажатием на кнопку он выключает планшет, в чёрном экране встречая свое отражение. Собственное лицо кажется ему чужим оттого, как редко Чимин смотрит на себя в зеркало. При взгляде на эти знакомые-чужие черты у него постоянно разные чувства, и всегда — смешанные. Иногда он кажется себе пустой уродливой оболочкой, иногда — даже симпатичным. Ему очень хочется взглянуть на себя глазами других, понять, каким его воспринимают те же Тэхён, Намджун, Чонгук. В конце концов, Юнги. В особенности Юнги. Когда Чимин включает планшет и перелистывает, его сердце охватывает лёд. Глаза, о которых он думал всего минуту назад, взирают на него с экрана. На два осколка из чёрного стекла его тело реагирует, инстинктивно сжимаясь, как если бы знало, что в следующую секунду последует удар. Фотография, на которой запечатлён Пак Тэун, не отображает и малой доли тех шрамов, которые он получил за время в бегах. Насколько давнее это фото? Сколько его отцу здесь лет? Неужели уже в молодости его глаза не лучились жизнью, отражая пустоту вместо души? Присмотревшись, Чимин находит значительно больше сходств между собой и Пак Тэуном, каким он был в молодости. Точёные подбородок и скулы его явно от отца, как и прямые брови. И, может быть, взгляд отца на этом старом фото отображает не столько пустоту внутри него, сколько скуку и безразличие — хоть какие-то, но эмоции. Незаметно для себя Чимин наклоняет голову, всматриваясь в родственные — родные ему — черты лица. Гладко выбритые щеки отца выглядят точь-в-точь как его собственные. Сейчас… вернее, перед смертью, Тэун ходил со шрамами на лице, два из которых рассекали его щеку. Он получил их, вызволяя сына из рук бандитов Гукхва. Пальцы Чимина сами собой касаются сурового лица на фото, проводят над бровью. В одной из стычек за несколько лет до смерти Тэун заработал ожог, идущий от виска к самому глазу. Он взял пришедших за ними ублюдков на себя — всех семерых — чтобы прикрыть отступление Чимина, и даже устроил пожар, в котором едва не лишился глаза. Может быть, Пак Тэун не любил сына. Но зачем же тогда рисковал собой ради него? Зачем подставлялся под каждый удар, предназначавшийся не ему? Зачем вдалбливал уроки выживания Чимину в голову так, будто действительно хотел… хотел, чтобы его единственный сын выжил, несмотря ни на что? Он был не лучшим отцом, но всё же другого у Чимина не было и нет. Может, Чимин ожидал от их отношений иного, но была ли там только боль? Он не помнит. Был бы Тэун жив, Чимин обязательно задал бы ему каждый из вопросов, что терзали его эти несколько лет. Был бы Тэун жив… — Какая-то хрень, — бормочет про себя Чимин, сбившись с мысли. — Что? — полусонно тянет Юнги. — Почему в этом списке мёртвые люди, хённим? — повернувшись, спрашивает он, но ответа так и не следует. По-видимому, Юнги просто разговаривает во сне. Хмыкнув, Чимин возвращается к досье. Он касается пальцем там, где значится надпись «подробнее», и несколько раз обводит глазами одно единственное слово в графе статуса. «Мёртв». Чимин судорожно выдыхает и в пару движений удаляет файл отца из этого списка, недоумевая, как он вообще сюда попал. Спустя час бездумного просмотра досье (первые двадцать файлов Чимин проглядывал ещё и статус, чтобы убедиться, что в списке действительно нет больше мёртвых людей, помимо Пак Тэуна; он и в самом деле находит ещё парочку, но уже позже) Чимин ловит себя на том, что едва не засыпает следом за Юнги. Планшет выключенным покоится в его руках, и ему приходится провести ладонью по лицу, чтобы сфокусировать зрение. Когда экран вновь загорается в его руках, Чимин не сразу обращает внимание на фото, тревожно оглядывая помещение в течение минуты. Притупив чувство дискомфорта, которое неизбежно, когда он задрёмывает там, где не собирался, Чимин опускает взгляд — и резкая вспышка боли пронзает его голову. Точно его мозг горит, насаженный на тысячи раскалённых добела игл. Фотография человека, чье досье сейчас открытым высвечивается на экране, идёт белыми пятнами, и Пак зажмуривается на несколько долгих секунд. Он вспоминает. Вспоминает лысину, блестящую в мигающем свету стробоскопов, вспоминает маленькие прищуренные глаза, татуировки, которые, словно тропинка, вели к необычному шраму-петле. Он хватает мужчину за воротник, когда тот, распознав узнавание в его глазах, пятится назад, чтобы сбежать. Мужчина со шрамом — который Чимин уже видел до этого — оказывается проворнее, а, главное, сильнее его, и их маленькая потасовка заканчивается, когда Чимина толкают на задний бар. Десятки бутылок падают ему на спину, на голову, разбиваясь, и осколки царапают открытые участки кожи. В следующее мгновение он теряет сознание. — Хённим, — зовёт Чимин громко, глазами тем временем пробегаясь по имени возле фотографии. Чхве Дэик. — Хённим, я нашёл человека, с которым столкнулся в баре. Не уверен, знаком ли он с теми парнями, которые напали на нас в подворотне, но… Юнги подрывается с резвостью змеи, делающей выпад, и по чистой случайности пинает донсэна в бедро, сбивая его с мысли. — Но что? — торопит его Мин хриплым ото сна голосом, в котором нетерпение мешается с раздражением. Проглотив все остроты, готовые сорваться с языка, Чимин, быстро поморщившись, накрывает бедро рукой и на выдохе говорит: — У них одинаковые шрамы, — Юнги требовательно вскидывает брови, и он добавляет: — В форме петли. Губы Юнги — на оттенок бледнее обычного — изгибаются в кривом подобии ухмылки, искажая всё его лицо. Бездна в его глазах покрывается льдом, и Чимин затаивает дыхание, ожидая вердикта. — Юрён. Это название ему незнакомо. — Кто? — Меня заказали изнутри, — почти мурлычет Юнги, издавая пару сухих смешков. — Изнутри? — чувствуя себя последним идиотом, переспрашивает Чимин. — Кто-то из Семьи, — бросает ему Мин — излишне беспечно — и у Чимина мозг на мгновение коротит. — Как это может быть? Кто из членов Семьи может желать твоей смерти? Зачем? — не понимает Пак. Вместо того, чтобы ответить, Юнги убирает ноги с его бедра, и, поднявшись с дивана, берётся разминать затёкшие части тела. Он всё ещё тихо посмеивается. — Готовится переворот. Надеюсь, теперь это, блядь, достаточно очевидные доказательства. — Для кого-то это было не очевидно? — недоумевает Чимин и подскакивает вслед за Юнги, когда тот устремляется к выходу. — Ты куда? — Ебать мозг нашему боссу, — салютует он пальцами, прежде чем захлопнуть за собой дверь. Со вздохом Чимин падает обратно на диван. Он снова ничего не понимает и, что хуже того, в этот раз он имел право на объяснение — но вновь его лишился. Как если бы он нашёл недостающий кусок пазла, вручил его хённиму, а тот отказался показать результат. Обида неизбежно захлёстывает его, и Чимин проводит следующий час в тщетных попытках сопротивляться ей.

***

— Кто или что такое Юрён? Тэхён медленно поворачивает голову вбок, скашивая взгляд на примостившемся рядом друге. Хосок, сидящий напротив, приподнимает шляпу, словно бы возможность видеть Чимина действительно как-то влияет на восприятие его слов. Прежде чем сесть за этот стол, Пак набрался терпения, зная, что разговор лёгким не будет. Он стоически выжидает первую минуту молчания, наполненную басами клубной музыки, предполагая, что сонбэнимы попросту ошарашены его вопросом. На третьей минуте он начинает подозревать, что они чем-то обдолбаны. — Так ты уже в курсе? — в конце концов, обменявшись загадочным взглядом с коллегой, выдает Хосок, наклонившись вперёд для лучшей слышимости. Зубы встречают друг друга со скрипом, когда Чимин сжимает челюсть. Он выдыхает и пробует снова: — Юнги-ним упомянул это название. Вам ведь оно о чём-то говорит, да? — даже если они скажут «нет», их лица уже всё за них растрепали. — Люди со шрамом в форме петли — это они «Юрён»? Типа наёмные убийцы или что? — Видишь, ты уже и сам всё знаешь, — закидывая руку ему на плечо, одаривает Тэхён своего хубэ зубастой улыбкой. Чимин закрывает ему лицо рукой и устремляет требовательный взгляд на Чона. Тот вымученно вздыхает и снимает шляпу, чтобы бросить её перед собой на стол. Зарывшись рукой в короткие белые пряди, он говорит: — Юрён, как следует из названия, призрачная организация. Об их существовании знают немногие. Знаешь, почему? Потому что знать о них — всё равно, что умереть. — Вы не похожи на мертвецов, — вскидывая брови, замечает Чимин. Загнанный в угол, Хосок в отчаянии морщится. — Это группа наёмных убийц, которые работают на Семью. Если Семья находится в тени, то они — в тени Семьи. Честно говоря, новости о том, что им заказали Юнги-нима — это самые дерьмовые новости за последнее время. Понимаешь, иерархия в Семье не пустой звук. Естественно, внутренние междоусобицы — не редкость, поэтому существует правило: ты можешь заказать только того, кто ниже тебя по статусу. Ты хоть понимаешь, какой у Юнги-нима высокий статус в Семье? Он правая рука босса Гукхва, одного из столпов, на котором держится власть Семьи. Замолкнув, Хосок натягивает шляпу обратно, опустошает свой шот, скривившись всем лицом, и добавляет: — Честно, мне страшно думать о том, что это значит. — Это значит, что кому-то из верхушки выгодна смерть Юнги-нима, — хмыкает Тэхён, зарываясь пальцами в волосы на затылке Чимина. Тот вздрагивает всем телом и едва не шипит, когда шлёпает Кима по руке. Сонбэ тут же сводит весь тактильный контакт к минимуму из соображений безопасности. — Я имею в виду более глобальное значение, — резко качает головой Хосок. — Что это значит для Гукхва, для нашего будущего? — Юнги-ним упомянул, что готовится переворот, — тянет Чимин, едва ли напрягая голос, и в шуме музыки его слова тонут без шанса быть услышанными. Ему мало что известно о иерархии внутри Семьи, да даже о её членах, не говоря уже о том, кто входит в верхушку. Но одно имя не может не прийти ему на ум. Человек, который имеет самое прямое отношение к Семье, но является ей чужим. Стоящий на самом верху, но не разделяющий ни амбиций, ни взглядов. Человек, который знал о планах Юнги в тот вечер, когда было совершено нападение. Смотрящий с жалостью, словно бы действительно было за что жалеть. Улыбающийся невинно, но вызывающий инстинктивное желание не смотреть ему в глаза; бежать от него. — Чо Чхольмин… — начинает Чимин. Громкое «нет» — синхронное, прилетевшее с двух сторон — обрывает поток слов в самом зародыше. — Оставь предположения тем, кто действительно в этом разбирается, — посылает ему виноватую улыбку Тэхён. — Этот человек — член семьи нашего босса. И когда я говорю «член семьи» я имею в виду: во всех смыслах. Самых буквальных смыслах. Ты можешь не уважать Чо Чхольмина, но обвиняя его, ты обвиняешь и нашего босса, который доверяет своему дяде, — отчитывает его Хосок. Чимин не удосуживается ответить, просто потому что знает, что останется при своём мнении. Хосок и Тэхён много на себя берут, решая, кому Джун доверяет, а кому нет. Из того, что Чимин видел, можно сделать вывод, что каждого, кого желает склонить на свою сторону, Намджун одаривает словами о доверии, словно сладкими конфетами, за которыми скрывается горький вкус его истинных намерений. Так, по крайней мере, было и с Чимином. К счастью, ему хватило ума не купиться на это. Почувствовав зуд на лице, Пак поднимает глаза, встречаясь с пронизывающим взглядом Хосока. Отлично, ещё один чтец мыслей. Фыркнув, Чимин небрежно машет ладонью: — Я понял тебя. Чо Чхольмин невинен, и вообще — это не моё дело. Это настолько не его дело, что он собирается задать свои вопросы Чо Чхольмину напрямую. Остальным знать об этом необязательно, раз ему необязательно быть посвященным в их дела. — Твой телефон, — дёргает Тэхён Чимина за рукав кожанки (некогда им же и подаренной), сбивая с мысли. Чимин опускает взгляд и сразу же замечает то, на что пытался обратить его внимание сонбэ. Выудив уже некоторое время сигналящий телефон из кармана, Пак в недоумении хмурится, увидев открытым незнакомое ему приложение. Он вглядывается в надпись «Отслеживание идёт…» несколько долгих секунд, прежде чем до него доходит. Кровь стынет в жилах. — Чонгук, — срывается с онемевших губ едва слышимым шёпотом. Весь мир на какое-то мгновение заглушается. Нет, это глохнет сам Чимин.