Like a butterfly

Как только двери за Тэхёном закрываются, раздаётся недобрый прерывистый выдох, и Чимин оборачивается, уже зная, что увидит. Прислонившись спиной к металлической поверхности, Тэхён, незримо уставившись перед собой, добела сжимает руку — ту, что с татуировкой, ту, которая твердит миру «I'm fine». — Он всего лишь ребёнок, — едва слышно бормочет Ким. Словно в бреду, он повторяет эти слова тихим ошалелым голосом ещё как минимум трижды. Чимин в эти минуты разливает виски по стаканам и ставит их на кофейный стол у дивана. Он занимает привычное место, любовь к которому разделяет с Юнги, и делает первый глоток. Он не смакует: полощет горло и глотает, нуждаясь скорее в горящем онемении, нежели в терпком вкусе. Каждый из последующих глотков громкий, и дно стакана встречается с поверхностью стола, сотрясая немую тишину грохотом. — Никто из нас в восемнадцать не был ребёнком, — запоздало отвечает он Тэхёну. — И я ненавижу… — на выдохе, с яростью признается сонбэ, — я ненавижу даже мысль, что то же может случиться и с Чонгуком. В непроизвольном порыве Чимин тянется, чтобы потереть шрам от стяжки на левом запястье, но так и замирает, осознав, что он делает. Осознав, что делает Тэхён. Он вновь бросает искоса взгляд на тату, которую тот едва заметно, но не переставая трёт пальцами на протяжении всего этого времени. Если шрамы от стяжек напоминают Чимину о боли тех дней, когда его держали взаперти, подвергая пыткам, то что насчёт татуировки Тэхёна? Какую боль он увековечил под кожей? — Я научил его, как себя вести, — предпринимает Чимин вторую попытку. В этот раз срабатывает лучше. — Да… — Тэхён прикрывает глаза, отпускает руку. — Он не пострадает. Чимин решает не давать ложных обещаний, не удостаивает это наивное заверение даже кивком. Тэхёну и не нужно — он толком ни на чём не может сфокусироваться. Ожидание мучительно. Активация маячка подняла на уши всю верхушку. Хосок незамедлительно выехал со своими людьми по первой геолокации, в которой был зарегистрирован сигнал, пока Чимин на пару с Сокджином, получившим от него флешку с ПО, контролировали местоположение маячка в режиме реального времени. Идёт пятьдесят пятая минута с момента активации маячка. ПО не регистрирует перемещение последние минут двадцать. Примерно тогда же, когда замер сигнал трекера, Хосок сообщил неутешительные новости: Чонгука определенно похитили. На месте был найден нож — один из учебных ножей Гукхва, тех самых, что обязан носить при себе каждый новичок, — окровавленный, брошенный посреди дороги. Ему повезло добыть записи с видеорегистратора, на которых видно, как Чонгук выступает против троих похитителей. Он был в меньшинстве и, пускай Чонгук оказывал достойное сопротивление до самого конца, в навыках и опыте он тоже уступал. Один из них рассек Чону щеку его же собственным ножом, прежде чем накинуть ему на голову мешок и запихнуть в машину — в ту самую, из которой всё это время они следили за ним. Двадцать минут назад прибыл Юнги. Вместе с Сокджином они заперлись в рабочем кабинете Кима и с тех пор составляют план спасательной операции. Чимин, лишь бы занять себя и друга хоть чем-то, все эти минуты проверял готовность людей Тэхёна к выходу. Никаких сомнений в том, кому доверят вызволять Чонгука, у него нет, и даже если Чимину позволят отправиться на операцию вместе с Тэхёном, лидерство на себя возьмёт последний — именно поэтому Чимин так старается привести его в форму за тот короткий промежуток времени, что у них есть. На пятьдесят восьмой минуте к ним на этаж врывается Хосок. Это хорошо уже хотя бы потому, что Тэхён наконец отлипает от дверей. Чон со знанием дела тянет его за собой на диван, вкладывает ему в руки стакан виски, берясь растирать плечи. Тактильный контакт — метод, Чимину недоступный — работает, и вскоре Тэхён снова в состоянии выдавить улыбку. Чимин отсчитывает шестьдесят шестую минуту, когда дверь в кабинет Сокджина открывается. Обогнув кресло, Ким принимается раскладывать на столе многочисленные распечатки с планом давно заброшенного, находящегося в аварийном состоянии завода по металлообработке. Когда все бумаги на столе, он валится в кресло в торце стола и хватается за стакан виски, услужливо поданый ему Хосоком. Первым нарушает стоячую тишину Юнги, замерев над столом со сложенными позади руками, и каждый отзывается на его голос благодарным вздохом. — Тэхён, Чимин, изучите внимательно план здания. Завод насчитывает три этажа, подвальные помещения и крышу. Предпочтительный путь для побега — через крышу, по пожарной лестнице. У меня есть все основания полагать, что группировка там собралась немаленькая. Они новички, тем не менее действовать потребуется осторожно. — Сигнал иногда пропадает, — бормочет Чимин, в своей голове отбрасывая наименее оптимальные из маршрутов и отмечая для себя кратчайшие. — Думаю, его держат где-то в подвале. А что значат эти линии? Сокджин отвечает, едва взглянув: — Балконная площадка. Она по периметру огибает всю производственную зону. Самый быстрый путь из восточного крыла в западное, но — честное мнение? Я бы не советовал. — Мне нужно, чтобы ты, Чимин, выбрал пути отхода, — требует Юнги. — Помимо крыши? — уточняет Чимин, бросая вопрошающие взгляды на таких же недоумевающих коллег. — Окна зарешеченные? — Да, — отвечает Юнги. — Херня, — следом отзывается Сокджин. — Эта решётка на пятьдесят процентов — сплошная ржавчина. Юнги прищуривается. — Всё равно рискованно. — Ну, вентиляционные шахты и подземные выходы тоже не вариант, — вступает в обсуждение Тэхён. — Мы зайдём через главные ворота, верно? — спрашивает Чимин и изгибает губы в кривой ухмылке, когда ответом ему служит тревожное молчание. — О, уверяю вас, они не будут ждать нас у самого входа. Вряд ли они вообще будут ждать нас: затаятся себе где-нибудь внутри, рассредоточившись по территории и, возможно, у запасных входов. Так что заходим через главный. Говоря о наиболее оптимальных путях отхода, то это пожарная лестница и транспортные ворота. И — вопрос — у Гукхва есть бронежилеты? — Есть, — отзывается Сокджин, укладывая подбородок на ладонь. — Но ты, кажется, преувеличиваешь опасность. — Тэхён, — чеканит Юнги, — скажи своим людям взять дополнительную экипировку. Эти негромкие слова призывают к тишине не хуже, чем щелчок взведённого курка. Чимину, конечно, приятно, что Юнги открыто поддерживает его, но это становится неловким, когда каждый из присутствующих устремляет свой ошарашенный взгляд сперва на Чимина, а затем и на правую руку босса. — Хённим, — первым что-то понимает Хосок. — Ты же не назначаешь Чимина главным? Тэхён с презрением фыркает, не стесняясь выразить, что он думает об этой идее, и Чимин не может не ощутить укол горечи. Юнги, однако, не поддерживает скептицизм Кима: с мягкой предвкушающей улыбкой он облокачивается на ручку дивана, склоняясь через Хосока, скорчившегося от такой близости, к Тэхёну. — Даже если ты против, Тэхён, я не думаю, что у тебя есть время спорить со мной. Не думаю, что у кого-либо из вас есть время спорить со мной, когда каждая секунда на счету. Тревожная тишина наваливается на них с новой силой. Идёт семьдесят четвертая минута, когда Чимин с ужасом осознает, что это ненормально — не должно было пройти столько времени. Трекер не регистрирует перемещения сорок минут. Разработка плана, которая, как казалось Чимину, заняла у Юнги и Сокджина львиную долю времени, ведётся прямо сейчас, и, более того, она в самом разгаре. Так какая доля из этих сорока минут была потрачена на дело, а какую Юнги с Сокджином провели впустую? У них нет готового плана операции, следовательно… Нет, Чимин покончил с теориями заговора. Он больше не позволяет себе подобных мыслей в сторону Юнги. Хённим бы попросту не стал тянуть время, зная, что стоит на кону. Слишком велик риск, слишком велика плата, когда это Чонгук — когда это его жизнь. Чимин сглатывает. — Я могу… я готов взять на себя ответственность. От взгляда, которым его прожигает Тэхён, ему делается до одури тошно. Всё было бы иначе, не чувствуй он себя так, словно подыгрывает Юнги в его бесчеловечной игре. Что, конечно же, неправда — нечему подыгрывать. — Завод закреплён за кем-нибудь, это известно? — Чимин поднимается с дивана, смотря прямо — и только — на Юнги. — Не закреплён, — с одобряющей улыбкой отвечает хённим. Хоть что-то хорошее: будь это Вангван или любая другая серьёзная группировка, они бы действовали на своей территории. — Безымянная шваль они или нет, мы всё ещё не знаем их численность и мотивы похищения, — продолжает Чимин, набираясь уверенности. — Я не могу поручиться, что они не отреагируют плохо, поэтому пока мы не найдём Чонгука, действовать надо скрытно. И подстраховки ради я бы хотел взять резервную группу в том же количестве, что и основная — человек десять. — Мы устраиваем рейд? — смеётся Хосок. — Двадцать человек? Бронежилеты? Чимин, ты спятил? Это риск — светиться в таком количестве. Ещё скажи взять с собой огнестрел. — Никакого огнестрела, — встревает Юнги. — Ни у кого, за исключением Тэхёна. — Хоть что-то хорошее, — фыркает Ким, с нетерпением поднимаясь вслед за Чимином. — Так мы выдвигаемся или нет?

***

— Ладно, — быстро и тяжко выдыхает Тэхён, и Чимин знает, что он собирается сказать. — Ты же не… — Я не собираюсь возглавлять этот поход. Это твои люди, тебе быть главным. Всё ещё не понимаю, с чего Юнги-ним взял, что я справлюсь лучше. Чимин прижимается плечом к окну машины и прячет взгляд от Тэхёна. Ему трудно держать при себе те не самые лучшие мысли о Юнги, которые его так пугают. А раз даже ему они не нравятся, то как отреагирует Тэхён, если узнает, в чём он подозревает хённима? Чимин закрывает глаза, слушая ответ: — Я тоже не понял, что за хрень на него нашла. Даже испугаться успел, когда ты вот так вот согласился. Это был твой план, да? Не спорить и просто сделать всё по-своему? Чимин едва слышно усмехается. План, ага. Когда он открывает глаза — проходит всего минута — пейзаж успевает десять раз смениться, и здание, которого до этого было даже не видать, гигантской недвижимой тенью нависает над округой. — Говоря о плане, — начинает Чимин. — Все твои предложения были разумными, я их учёл. — Я не об этом, — послав сонбэ кривую улыбку, которую тот не замечает, Чимин вновь отводит взгляд, пытаясь разглядеть здание завода. — Мы должны действовать скрытно. — Ты это упоминал. — Я бы хотел пойти первым. Ему трудно предсказать реакцию Тэхёна. И всё же он не удивляется, когда Ким, принимая сказанное к сведению, мрачно кивает и чуть тише спрашивает: — Почему? — Я понятия не имею, как такая толпа может долго оставаться незамеченной. В одиночку я справлюсь лучше, и то же касается и рисков: я пострадаю с меньшей вероятностью, если буду действовать один. Командная работа не моя сильная сторона. До сих пор. — Как ты дашь нам знать, что можно заходить? — Никак. Вы зайдёте в назначенное время. — Это во сколько? — Дайте мне пятнадцать минут, — Чимин прищуривается, словно так ему будет легче выловить из тьмы очертания завода. — Как минимум, за это время я доберусь до Чонгука. А потом будете вы действовать скрытно или наведёте той ещё шумихи — уже не важно. Я не позволю ему навредить. — Тогда я выбираю шумиху, — Тэхён улыбается. — Но ты всё равно будь на связи. — Рабочий телефон, — Чимин кивает, прежде чем открыть дверь. — Начинай отсчёт, как только я окажусь на территории. Он закрывает за собой дверь, не дождавшись ответа Тэхёна. Идёт чёрт знает какая по счёту минута, и Чимин не желает больше тратить впустую ни одной.

***

Здесь пахнет пылью, влажностью и проржавевшим металлом — комбинация, каждый раз пробуждающая в Чимине острое чувство тревоги. Старые раны из-за сырости и холода отдают болезненной пульсацией, то и дело отвлекая в столь волнующей ситуации. Казалось бы, боль всегда была его неотъемлемой частью, но так случилось, что в последнее время, если он истекает кровью, то часто эту кровь он пускает себе сам. Он отвык терпеть боль. И почему-то осознание этого не кажется радостным — скорее унизительным. В какой-то момент он решается дать себе послабление, но, как назло, все двери в здешних коридорах сделаны из металла и при такой-то сырости давно слились с железными рамами. Вряд ли Чимин смог бы их открыть, попытайся он. Пульсация тем временем нарастает, и Чимин со всей этой ломотой невольно вспоминает каждую травму, отразившуюся на суставах. Иные вспомнить так и не удаётся: например, когда он повредил правое колено, ноющее в эту минуту самой отчаянной болью, или что за старая травма вызывает эту ужасную ломоту в плече? Чем гадать об этом дальше, теряя драгоценные минуты, Чимин без раздумий пускает себе кровь. Спрятав нож, он продолжает путь и вскоре чувствует, как освобождается от лишних мыслей разум. Первый порез оставлен на плече, второй на бедре, там, где суставы ноют нестерпимее всего. Одна боль — яркая, резкая — перекрывает другую, ну а столь поверхностные, нанесённые со знанием дела раны не понесут за собой серьёзной угрозы. Идёт седьмая минута с тех пор, как Чимин проник на территорию завода. Чёрт знает какая минута с момента, как Чонгука похитили. Может быть, уже пошёл второй час. Он перестал считать, чтобы не думать о том, о чём думать не следует. Свет вдалеке мигает пару раз и гаснет. Единственным ориентиром становится лампочка в самом конце коридора, но её свет далекий и слабый; Чимин вынужден пробираться практически на ощупь. Любой поднимаемый им звук, отражаясь от стен, набирает громкость и пускается гулять среди заплесневелых стен завода. Впервые на своей памяти Чимин может отчётливо слышать каждый свой шаг. Он решает для себя, что действительно, всей своей душой ненавидит этот сырой, покоящийся в нагромождениях ржавчины и плесени завод. Там, где над дверьми ещё остались висеть таблички, Чимину наконец удается сопоставить названия с планом. Всё это время он держал путь к «архиву документации», вблизи которого и запасной выход, и единственный проход в техническое помещение. Нужная табличка оказывается покрыта ржавчиной так же, как и всё здесь, но Чимину не нужно видеть её, чтобы знать: он на месте. Из коридора видна широкая лестница, ведущая к распахнутым дверям — где-то ржавым, где-то с остатками облезлой краски, а где-то и вовсе погнутым, по-видимому, при попытках открыть их. У него три-четыре минуты, чтобы добраться до Чонгука, и, Чимин знает, он доберётся. Однако неведомое чувство вдруг берётся скрести по сердцу с такой силой, что у него аж сдавливает грудь. Откровенно говоря, судьба Чонгука по большей части никогда не волновала его раньше. Более того, Чимин часто испытывал что-то сродни злости или даже обиде, думая о нём. Он был бы только рад, хлебни тот немного горя. Что же тогда сейчас давит на него изнутри с такой силой, что ему трудно дышать? Чимин начинает спуск, и с каждой ступенью он всё сильнее погружается и в мысли. К несчастью, его настигают самые мерзкие из них. Чимину было бы безразлично, случись с Чонгуком иного рода беда. Но, как назло, мальчишку похитили. И если Юнги, этот ублюдок, в самом деле тянул тогда время, если вследствие этого Чимин придёт слишком поздно… Злость ударяет в голову с такой силой, что ему становится дурно. Здесь, внизу, сырости, а, соответственно, и плесени, больше: одна разливается жёлтыми пятнами на низком потолке, другая — чёрной паутиной вьётся в углах. Поверх всего — навязчивая нота уже приевшейся ржавчины; её кислота проникает в рот и оседает в горле. По стенам тянутся трубы, сгнившие до дыр, ряды щитков и панелей, у которых давно стёрлись маркировки. Лампочки не мигают, не щёлкают реле, не гудят вентиляторы. Это место должно утопать в тишине. Но в коридорах гуляет эхо. Чимин движется на звук и по мере его нарастания понимает, насколько он близок к цели. Кто-то усиленно бьётся обо что-то, и сердце Чимина сбивается на этот же неудержимый ритм. Звучит брань, грохот нарастает; за ним не слышно его шагов. Нож давно скользнул ему в руку. Чимин не дышит, пока подкрадывается. Секунда — это время, за которое капля воды успевает упасть со старых труб наземь. Но также это время, за которое происходит целая череда событий. Чимин видит людей; троих. Пока дверь держат с другой стороны, они, обрушившись все разом, ломятся внутрь, и им вот-вот это удастся. Здесь расклад трое против одного, вероятнее всего, и если предполагать худшее, тот «один» — это как раз-таки Чонгук. Что бы ни случилось, он их сильно разозлил, понимает Чимин, и также успевает осознать, что ещё чуть-чуть — и было бы поздно. Всё потому, что он слишком сильно медлил. А потом, на истечение секунды, быстрая мысль «нет» проносится в его голове, он делает шаг вперёд, занося руки. «Медлил Юнги», — яростно стучит в его голове, отдаваясь гулом под кожей. Чимин задирает ближайшей из целей подбородок. Нож одним мощным ударом погружается в шею. Кровь устремляется наружу буйным потоком, заливает двери, пол и стоящих впереди мужчин. Убийство произошло бесшумно, пока они были отвлечены: сперва их окатывает кровью, и только потом они понимают, что произошло. Грохот, с которым падает тело, ничто в сравнении с тем шумом, который подняли эти недоумки. «Он специально медлил», — в злости думает Чимин, ударяя одну из целей ногой в колено. Второй, уже достав собственный нож, делает выпад, который Чимин не особо аккуратно блокирует, будучи в бешенстве. На плечо, поверх оставленного им же пореза ложится новый, более глубокий. Чимин не замечает этого. Бросив нож, он в ярости выкручивает ранившему его похитителю руку. Затем раздаётся треск. Затем — крик. Чимин не столько слышит эти вопли, сколько чувствует резко ослабшее сопротивление. Он отпускает конечность, и та безвольно повисает. Вместе с тем бандит теряет сознание. Второй, тоже с ножом, к этому моменту поднялся на ноги. Чимин не разбирается, куда тот целится. Он только думает: «Если я опоздал из-за этого ублюдка…» и вместо того, чтобы увернуться, кидается на противника первым, да с такой неистовой агрессией, что отбрасывает того к ближайшей стене. Ударом ноги он вышибает у похитителя из рук нож, и наконец-то сладкое удовольствие поднимается из недр груди. Чимин бьёт опешившего от его напора бандита кулаком в висок, за волосы дёргает на пол, а потом забивает ногой. Тяжело дыша, с чуть заметной, кривой улыбкой облегчения, он поднимает с пола нож, вытирает об джинсы и несколько раз стучит костяшками по двери, мараясь в ещё свежих брызгах крови. За дверью тишина, но Чимин не обманывается: — Это я, Чонгук. Дверь только-только приоткрывается, когда Чимин перехватывает её рукой. Как только он оказался в стенах завода, всё внутри него, казалось, кипело, но теперь, когда он позволил бурлящему огню вырваться наружу, покой наконец настиг его разум. Ничего больше не затуманивает голову. Вновь способный мыслить, Чимин вспоминает, что Чонгуку, хоть тот и повидал всякого, не следует видеть сцену столь жестокой расправы. Он ребёнок, твердит про себя Чимин, и почему-то больше эта мысль не вызывает в нём злости. Только отчаянное желание, чтобы таким Чонгук оставался и впредь. — Старайся не смотреть под ноги. Только на меня, — объясняет Чимин, прежде чем открыть двери. Он держит голос ровным, и Чонгук неосознанно слушается. Несколько мгновений, встретившись взглядами, двое яростно изучают друг друга. На лице Чонгука заживает порез, сам он выглядит довольно потрёпанным, с раскрасневшимся лицом. Кажется, борьба далась ему нелегко. Правда, никаких ран, даже следов крови, на нём не видать. Протянув Чонгуку руку, Чимин дожидается, когда тот примет помощь. Тот вместо этого смотрит на его ладонь со смешанными чувствами целую секунду, прежде чем неспешно пройти вперёд. Он не смотрит вниз, и Чимин про себя радуется его неожиданно приобретённому послушанию. Идёт семнадцатая минута с момента, как Чимин проник на территорию завода, Тэхён и остальные уже должны были зайти следом, Чонгук в его руках, жив и относительно невредим. Нет ничего, что теперь могло бы пойти не так. — Как ты освободился? — интересуется Чимин, терзаемый любопытством. Он, конечно, научил Чонгука вести себя, но не ожидал, что тот действительно что-либо предпримет к моменту его прихода. В конце концов, пускай главный принцип, выученный Чимином — «худшее, что может случиться, обязательно случится», не все могут мыслить так же. Почему-то людям проще повиноваться в минуты опасности, уповая на то, что всё обойдётся, чем идти на неоправданные, по их мнению, риски. Чонгук не такой: — Это было труднее, чем я ожидал. В процессе поднялся шум, вот они и сбежались. Чимин только-только приходит к поражающему осознанию: — И ты всё это время удерживал дверь своими силами? — Это адреналин, — отмахивается Чонгук. Он всегда неразговорчив, так что Чимин легко принимает этот ответ. Так даже лучше: как только они поднимутся, любой звук может выдать их. Чимин уверен, что отобьётся от атаки и не позволит причинить вред Чонгуку, но в такой стычке он неизбежно будет ранен. И даже так — проблемой раны не станут. Ему просто в кои-то веки хочется сработать чисто. Согласно плану завода, в восточном крыле, где как раз и находится вход в техническое помещение, есть несколько запасных выходов, один из которых сразу же возле лестницы. Это кратчайший путь наружу, а, значит, наверняка охраняется, особенно с учётом «шумихи», которую собирался навести Тэхён. Наиболее оптимальным путем ещё на момент составления плана побега была выбрана пожарная лестница, и, хотя раньше у Чимина были некоторые сомнения, сейчас он понимает: это, вероятно, их единственный и самый верный путь. Все остальные пути отхода, выбранные им, находятся в западном крыле. Ломиться туда слишком рискованно. Он ведёт Чонгука за собой почти бездумно, маршрут постоянно крутится где-то на задворках сознания, и ему не нужно лишний раз обращаться в своей памяти к плану здания. Вместо этого он вспоминает подготовку к спасательной операции — с первой по последнюю минуту. Если он что-то и знает о Юнги, так это то, что хённим умный и решительный, он командует так, будто рубит мечом, и не привык подолгу продумывать планы; хённим способен на небывалую жестокость, даже когда она не обязательна, постоянно преследует личную выгоду и не особо разборчив в методах; хённим, даже если поделиться своими мыслями не будет ему стоить ничего, предпочтёт молчать. Чимин запретил себе подозревать Юнги, но какая разница, если его собственная совесть останется при этом чиста? Пока он не начнёт действовать против хённима, исходя из своих подозрений, любые мысли — даже самые ужасные — не являются проблемой. Тем более, он честно пытался отрицать возможность того, что Юнги умышленно тянул время, но в таком случае разве не получается, что он ничего не смыслит в том, как думает и действует его любимый человек? Чимин замирает на месте. Чонгук, следуя его примеру, замирает рядом с ним и напряжённо оглядывается. Чем ближе они подбирались к лестнице на крышу, тем ближе они были и к переходному блоку здания, расположенному между восточным и западным крылом. Исходя из шума, усиливающегося по мере продвижения вперёд, выходит, что Гукхва ввязалась в стычку с похитителями именно там. Но, какой бы громкой эта стычка ни была, Чимин бы не услышал её, а даже если так — простая стычка не насторожила бы его. Чимин не может отделаться от ощущения, что секунду назад слышал пальбу. Как назло, стоит ему остановиться — все звуки стихают. Чонгук, стоящий рядом, и вовсе старается не дышать, и с его попыток Чимину почти делается смешно. С другой стороны, если и Чонгук это слышал… Пак не раздумывая тут же проклинает себя за мысли «нет ничего, что теперь могло бы пойти не так». Его не покидает ощущение, что собственным легкомыслием он предал собственный принцип. Вот только теперь чутьё подсказывает ему: не «худшее, что может случиться, обязательно случится», а «всё, что может пойти не так, пойдёт не так». — Давай не медлить, мы почти пришли, — вполголоса подталкивает Чонгука Чимин. Тот выдыхает наконец, позволяя себе расслабиться, и на первом же шагу вздрагивает: в этот раз выстрелы звучат гораздо громче. Ближе. — Иди! — подгоняет его Чимин. Вскоре они выходят к лестнице наверх. Подъем торопливый, они почти переходят на бег в какой-то момент, но Чимин не позволяет. Он готовит себя к тому, что путь могут перекрыть похитители, и в этот раз они будут вооружены огнестрельным оружием. Готовит себя к тому, что даже если всё обойдётся, им, возможно, придётся выламывать двери: это поднимет шум, привлечёт сюда вооруженную толпу, так что им жизненно необходима фора. Они минуют последний пролёт. Двери открыты настежь. Холодный ветер гуляет вольно, почти с той же эйфорической яростью, с которой избивал Чимин похитителей. Небо — какое угодно, но не чёрное — проливает серебристый свет, извлекая из тьмы всё и вся. Крыша пустует. Чимин приказывает Чонгуку держаться позади и обходит местность по кругу. Ограда где-то покосилась, где-то и вовсе отсутствует. Скоро показывается пожарная лестница. В свете луны трудно оценить, в каком состоянии она находится, но облепивший её слой ржавчины просматривается без особого труда. Она выглядит так, будто превратится в труху от малейшего прикосновения. Чимин пробует её на прочность сначала рывком руки, а после и вовсе пинает. Он практически уверен, что это безумие, но виду не подаёт: — Я полезу первым. Перекинув ногу, он становится на ступеньку и начинает спуск. Чимин никогда не боялся высоты, но смертником не является: от страха, что ржавчина проела металл, каждый шаг даётся ему с трудом. Руки через минуту начинают дрожать от того, с какой силой он сжимает их на стойках. Вскоре Чонгук, не дожидаясь приказа, начинает лезть следом. Чимин почти проклинает его в мыслях, но опасаясь, что они действительно сорвутся, не позволяет себе сглазить их таким нелепым образом. Он нащупывает ногами ступень за ступенью, шершавая поверхность стоек впивается в руки, и Чимин жалеет, что не надел перчаток. Катастрофы не случается, и постепенно страх отходит в сторону. Вот только Чонгук, застыв на четвертой ступени, неожиданно рывком поднимается обратно. Чимин, наблюдающий за этим, будучи далеко внизу, настолько удивляется, что, растерявшись, подолгу не может понять, спускаться ли ему дальше, подняться за Чонгуком или заорать матом. От злости он забывает, что боялся, и рывками преодолевает подъем. Когда он переступает через борт крыши, Чонгуку, сидящему неподалеку, только-только удается справиться с неестественно сильной одышкой. — Думаю, я боюсь высоты, — бросает он почти буднично, вперившись глазами в пол. Руки он прячет под курткой и таким образом словно бы приобнимает себя. Он не выглядит так, словно боится, даже когда сжимается всем телом, но Чонгук вообще редко выглядит как нормальный ребёнок. Чимину, честно, хочется сбросить его вниз. — А раньше ты этого не знал? — теряя остатки терпения, цедит Чимин. Чонгук качает головой. Взбудораженный опасным спуском и вновь бурлящим под кожей гневом, Чимин не замечает его дрожь. Не замечает он и того, что дрожит Чонгук вовсе не от страха высоты. — Чонгук. Нам нужно спуститься. У нас нет выбора, понимаешь? — Есть, — возражает Чонгук и устремляет взгляд в сторону входа в здание. — Будем ждать здесь, пока наши не зачистят территорию. В следующую секунду Чимин со всей яростью пинает вентиляционную трубу, и она ломается под его ногой. С другой стороны, здесь всё до такой степени проржавевшее, что он бы мог сделать это и с меньшими усилиями. На Чонгука, правда, его неожиданный порыв производит впечатление — самое ужасное из возможных. Он взрывается следом: — Ты думаешь, мне это всё нравится?! — Рот закрой! — шипит Чимин, едва тот начинает орать. — Я знаю, что ты думаешь! — Чонгук поднимается на ноги и понижает голос, но оттого звучит не менее яростно. — Ты думаешь, я избалованный ребёнок! Думаешь, я веду себя глупо и чиню проблемы! Думаешь, что делаешь мне одолжение и не понимаешь, почему я просто не могу быть благодарным и послушным! Ты смотришь на меня свысока только потому, что моё детство не было таким ужасным, как твоё! — Да, да, да. И нет, — чеканит Чимин. — Да разве я не вижу?! Ты со всеми нашёл общий язык! Со всеми, за исключением меня. А всё потому что Юнги-ним прошёл через ад, как и ты, и для него больше нигде, кроме Гукхва, нет места! Потому что Хосок-ним с юных лет растил двух младших сестёр и вступил в банду за неимением другого выбора! Потому что Тэхён-ним среди бандитов и убийц чувствует себя в большей безопасности, чем когда-то в собственной семье! Потому что ты пришёл в банду из-за долга! И только я — только я один — не имею ни причины, а, значит, ни права, состоять в Гукхва! Раздаётся грохот. Он звучит приглушённо, но не спутаешь ни с чем: идёт перестрелка. — Ты думаешь, для меня это всё игра… — на выдохе резюмирует Чонгук. Словно от удара, Чимин морщится, честно пытаясь сдержаться. Ему не удается: — А что, блядь, ещё это может быть? — он сам пугается того, с каким презрением произносит эти слова. — Ты просишь у банды помощи, но игнорируешь все наши усилия и подвергаешь себя опасности. Я и Тэхён отвечаем за тебя, за каждый волос на твоей голове, но ты? Ты не хочешь отвечать ни за что. И при этом ты хочешь быть частью банды, ты хочешь, чтобы я тебя уважал наравне с другими, хочешь нашего покровительства! Ты хочешь слишком многого, Чонгук! Очнись, чёрт возьми, это не игра! — в конце Чимин срывается на хриплый крик. Он вспоминает всю боль, что пережил под пытками. Осознает, что Чонгук едва избежал страшного. И это приводит его в ещё большее бешенство. — Но я никогда не думал, что это игра! — возражает Чонгук, и Чимин впервые замечает, что его бьёт крупная дрожь. — Я пришёл в банду, потому что Намджун-хён поклялся моему брату позаботиться обо мне! Я не избалованный ребёнок, я даже не ребёнок! Я видел мозги моего родного брата на стене и после этого меня не могло не тошнить от одного вида крови. Но Юнги-ним сказал мне избавиться от этой проблемы, и я избавился! Я зашивал тебя, зашивал почти всех в этой чёртовой банде! Подобной жестокости Чимин бы, может, и удивился, не звучи она рядом с именем его хённима. Зло хмыкнув, он отмахивается от эмоциональной тирады мальчишки всего одной фразой: — Если у тебя проблемы с Юнги-нимом, выясняй это с Юнги-нимом. Эти слова заставляют Чонгука с таким рывком поднять на него голову, что Чимин и сам бы вздрогнул, пребывай он в более беспокойном состоянии. В глазах мальца читается что-то, что Чимин не понимает, но узнает. Будто бы все его собственные чувства он вдруг слышит на незнакомом языке. Чонгук, словно прочитав его мысли, в следующую секунду с не меньшей яростью, чем Чимин минуту назад, обрушивает целый град яростных ударов на несчастные вентиляционные трубы. Он рычит, мечется туда-сюда, пока не припечатывает Чимина жутко чужим для себя взглядом — полным жажды крови. — Ладно, презирай меня! Считай за мусор, за ребёнка, за бестолочь! Но можешь тогда остановиться на чём-то одном, ладно?! Нельзя одновременно и считать себя лучше, и завидовать! — За!.. Что?! — Чимин аж давится от удивления. — Ты завидуешь мне, — это могло бы прозвучать как детское обвинение, но голос Чонгука неестественно ледяной. — Ты завидуешь, потому что у меня есть то, чего нет у тебя. И в то же время твоя боль для тебя — повод считать себя лучше всех. Я разбираюсь в людях, хённим. Я знаю, о чём говорю. От такого обращения Чимину делается не по себе. Пальба идёт почти непрестанно целую минуту, прежде чем вновь затихнуть. Всё это время он покрывается мурашками: не то от пронизывающего ветра, не то от яда в голосе Чонгука, не то прокручивая шокирующие заявления мальчишки. Только сейчас он осознает, что именно услышал. Чимин приседает на целую часть вентиляционной трубы, прокручивая в голове всё, что когда-либо слышал о Чонгуке от других или же от него самого. Ему не нравится, что мальчишка думает, будто он ему завидует, но с этим можно разобраться и позже. В конце концов, больше он не хочет злиться на Чонгука; не может пренебрегать им. Его сердце было неспокойно последние два часа, как может он просто отринуть эту заботу? — Твой брат поручил Джуну позаботиться о тебе. Пистолет он получил от него же. Он покончил с собой? Не желая даже глядеть в его сторону, Чонгук коротко кивает. Он сжимает руки в кулаки, и Чимин, прищурившись, может заметить, что тот не носит своих кожаной перчаток. Костяшки покрыты ссадинами, остальное скрыто рукавами. Выходит, ничего страшнее того пореза на щеке. Он не выглядит глубоким, и если о нём правильно позаботиться, то даже шрама не останется. Ты стал мягок, думает о себе Чимин, когда понимает, что жалеет ублюдка, который только что обвинял его и в презрении, и в зависти. — Сколько тебе было? — Пятнадцать, — сдавленно отвечает Чонгук. Он что-то пытается удержать внутри: то ли слёзы, то ли ещё больше злости. Чимин ставит и на то, и на другое, хорошо знакомый с этим состоянием. Он гадает, что спросить дальше: почему или зачем? Чимин никогда не задумывался всерьёз о самоубийстве, но это не значит, что его обошли стороной мысли о том, как сладко было бы просто уйти. Если бы он убил себя, это было бы не «почему», а «зачем». Слишком жалко звучит «потому что я больше не выдерживал». Более правдиво — и достойно — «захотелось немного чёртового покоя». Чимин горько усмехается этим мыслям. — Что случилось? — в итоге спрашивает он. Словно раздираемый болью, Чонгук только хмурится сильнее. В какой-то момент его дыхание тяжелеет, он почти всхлипывает. Ему, однако, вновь удаётся взять себя в руки. — Он должен был унаследовать бизнес. Слишком высокие ожидания, слишком сильное давление. Так я думал, пока не узнал больше. Отец не поощрял его, только наказывал. Часто бил, морил голодом, заставляя учиться. Это нагрузка была больше, чем он мог позволить себе. Я думал, он просто сдался, но сейчас понимаю, что, скорее всего, у него была затяжная депрессия. Может, что-то другое — я мало разбираюсь. Слишком поздно попытался разобраться. Этот ответ звучит сухо и ровно. Механически, как наизусть заученный доклад. Сколько раз Чонгук должен был прокручивать эти слова в своем уме, чтобы быть способным так их произнести? — Ты поэтому поссорился с отцом? — в противовес, Чимин не может не звучать мягко, словно бы утешая. — Нет, — Чонгук качает головой, вновь усиленно хмурится на долю секунды, а потом выдыхает размеренно. — Нет, — снова качает головой. — Просто я стал следующим. Гнев даёт о себе знать, стоит Чимину только услышать это. Чонгук, наконец, тоже приседает на трубы, правда, найдя место вдали от Чимина. Он натягивает рукава как можно ниже и продолжает: — Отец научился на ошибках. Меня он не бил, не наказывал толком. Но я и в подмётки брату не годился. Он мог давить на брата, используя меня: Чонхун-хён трепетно любил меня, хотя я до сих пор не понимаю, за что. На меня же у отца не было рычагов давления. Я не соответствовал его требованиям, не слушался, и в какой-то момент он перешёл границы. Швырнул в меня посудой, отсюда и шрам, кстати, — Чонгук тянет руку, чтобы указать, но вдруг замирает — и после опускает ту обратно. — Я послал и его, и бизнес его. Намджуна-хёна я знал с похорон, он приютил меня. Я живу в его квартире, он периодически навещает меня. Это длится уже год. Неудивительно, что Намджун был против воссоединения отца и сына. Одного ребёнка довёл до самоубийства и тут же принялся за второго — да Чимин ноги ему переломает, если тот снова даст о себе знать. — Отец согласился заплатить за меня выкуп. Не сразу Чимин осознает, что это значит. Чонгука похитили из-за денег его отца. Более того, тот уже пообещал похитителям выкуп. — Но ты всё равно сбежал. — Всё же отец не всегда был монстром. Не для меня. Я знаю, это эгоистично. Это даже жестоко — в отношении хёна… Но я бы хотел помириться с ним. Вот только если это произойдёт не на моих условиях, если отец заплатит выкуп… мне этого не надо. Я не желаю становиться должником собственного отца. Он не желает этого до такой степени, что готов рискнуть жизнью и совершить побег. Чимин поднимает на Чонгука взгляд, но видит его теперь иначе. Он видит кого-то, гораздо больше напоминающего ему самого себя. — Я не завидую тебе, — наконец говорит Чимин. «Ты же буквально я», — добавляет про себя. — Завидуешь, — не соглашается Чонгук, а потом бросает странный взгляд украдкой. — Но тебе вовсе не обязательно завидовать мне. И тебе не следует недооценивать боль других. Может, мы тогда поладим. Может, после сегодняшнего… — Чонгук как-то очень нервно, почти панически посмеивается, — ты даже начнёшь меня уважать. Он заканчивает, с тупой рассеянной улыбкой уставившись перед собой. Вновь звучит пальба. — Мне это не нравится, — не выдерживает Чимин. — Мы можем застрять здесь до утра, пока они разбираются там. Вставай. Рискнем-ка немного нашими жизнями. Иначе у парней даже возможности отступить не будет. Мгновенно вскочив с места, Чонгук вызывает невольную улыбку Чимина. По-видимому, не у него одного здесь проблемы с терпением.