Like a butterfly

На подъезде к металлическому ограждению Намджун приказывает водителю тормозить. Снаружи тихий ветер колышет редкую пожелтевшую траву, пробирается под тёплое пальто холодными, лишёнными нежности касаниями. Серебристым полотном ложится на округу свет полной луны, пляшет бликами на металле и в отражении редких луж. Бесцветными глазами Ким обводит округу, цепляясь за завод, возвышающийся над землёй чёрной тенью. Ночь стоит глухая, безмолвная — только и слышен тревожный гул в его голове. — Босс. У высоких ворот, склонив голову, его встречает Юнги. Свою правую руку Намджун узнаёт не сразу: осень только вступила в права, а ветра уже морозные и обещают быть только лютее со временем, так что даже Юнги, в конце концов, был вынужден сменить излюбленные лёгкие куртки на утеплённое чёрное пальто длиной до колен; лишь крест и связка серебряных цепей, опутывающих его шею, остаются неизменными деталями его образа. — Мне только что был звонок от дяди, — сообщает Намджун. Среди его многочисленной родни целых десять человек юридически имеют право называться его дядями, и это учитывая только живых. Однако приближенные к нему люди знают, что из всех них лишь один достоин столь тёплого обращения — Чо Чхольмин. — Ким Джинтэ мёртв, — звучит следом, и Юнги поднимает на босса глаза в немом вопросе. Намджун отмечает про себя, что его правая рука совершенно не выглядит удивлённым. Стоит полагать, он предвидел подобный исход для главы Нанчо. — Его нашли застреленным, — звучат слова, и Мин морщится, как от удара. — Дерьмовые вести. Намджун, словно в трансе, медленно кивает, обдумывая слова Юнги. Вне сомнений, очень правильные слова. Одно дело, если бы старик умер от старости, в своей постели, и совершенно другое — убийство. — Пока Семья не примет окончательное решение по поводу следующего главы, эта роль на время будет отведена Ким Ёнхи, — делится Ким спустя минуту тишины. Мин неодобрительно цокает. Будучи дочерью Джинтэ и супругой Чхольмина, Ким Ёнхи, однако, совершенно не осведомлена о делах банды — всё это время она росла как тепличный цветок, и новая роль может обернуться для неё непосильной ношей. Намджун спешит развеять опасения подчинённого: — Дядя уже озаботился проблемой — на время он будет вести дела от её лица. — Разумное решение, — комментирует Мин. Иного от Чо Чхольмина и не следовало ожидать. Намджун лишь надеется, что Семья примет правильное решение касаемо следующего главы, не то старый лис может решить, что его жёнушке пора уйти на покой вслед за отцом. Очевидно, что раз эти мысли пришли в голову ему, то и его правой руке тоже. Вот только Юнги не рискнёт их озвучивать — как бы ни было велико его отвращение к Чо Чхольмину, старый мерзавец всё ещё остаётся единственным по-настоящему близким родственником его босса. Быть откровенным в этом случае — значит проявить неуважение. — Но меня тревожит не это, — признаётся Намджун. — Убийство главы Нанчо и проблемы Гукхва… всё это выглядит как объявление войны. — Я бы на твоём месте ожидал худшего, — говорит Юнги, кидая мрачный взгляд в сторону заводского здания. — Предательство Манхи-нима… — Намджун морщится при упоминании этого имени, — за этим вполне может стоять его вступление в противоборствующую фракцию. — Ким Джинману уже известно, что Манхи-ним у нас, и он требует, чтобы мы узнали, существует ли эта самая противоборствующая фракция. Юнги скептически косится на босса. — Когда покойный босс забыл обо всём, пытаясь поймать Пак Тэуна, Манхи-ним стал тебе отцом вместо него, Джун. Ты уверен, что сможешь отдать приказ о его пытках? Намджун холодно усмехается, одаривая тяжёлым взглядом в ответ. — Я не намерен быть милосердным с предателями, Юнги. И тебе тоже не советую. Внутри здания завода темно и пустынно, если не брать в расчёт расставленных по периметру людей Гукхва. Каждый из них отточенным до автоматизма движением склоняется в присутствии босса; иной раз лишь по этим движениям Намджун и может понять, что здесь есть кто-то ещё, помимо него и его правой руки. Когда они проходят в самую глубь, Юнги отдаёт приказ включить рубильник, и пространство заливает потоком света — холодного и до рези в глазах яркого. Белые лучи вынимают из тьмы фигуры в чёрном, одну за одной, и в помещении вдруг становится тесно. Завод находится на последнем этапе строительства, потому Намджун не удивляется, когда видит сложенные у стен строй-материалы и инструменты. Он намеренно выбрал это место, чтобы никому и в голову не пришло мешать им. Что же до охраны, которой полагается стеречь периметр, — она предусмотрительно подкуплена посредниками и отправлена как можно дальше отсюда. Приметив стоящих в отдалении Хосока и Тэхёна, Намджун складывает руки за спиной и направляется к подчинённым — защитная полиэтиленовая пленка, которой устлан весь пол, тихо шуршит под весом его шагов. Остановившись у ровного строя металлических колонн, укрывающих от бьющего в глаза света, Ким обменивается приветственными кивками с доверенными лицами и бросает через плечо: — Юнги, прикажи вести его сюда. Мин, который как раз выуживал из внутреннего кармана пачку сигарет, гаркает подчинённым: — Вы слышали приказ! Ведите предателя. Двое фигур в чёрном тотчас срываются с места исполнять приказ, и Юнги возвращается к возне с сигаретой. Несколько раз он тщетно чиркает зажигалкой, и тогда к нему взлетают целых три руки, предлагающие огонь. С довольной усмешкой Мин пользуется первым попавшимся огнём и наконец затягивается, блаженно прикрывая глаза. Вскоре застоявшуюся тишину нарушает звук шагов. Юнги пропускает сквозь губы дым и устремляет взор на сгорбленную фигуру, которую небрежно тащат к центру помещения и там же бросают, заставляя удариться коленями о пол. Манхи в этом человеке узнается с трудом — вроде взгляд раскосых глаз всё так же горделив, скользит по сгрудившимся вокруг людям с неприкрытым презрением; и губы сжимаются в тонкую нитевидную линию с тем же высокомерием, что и всегда, и даже костюм всё такой же элегантный и строгий — и всё равно что-то не то. «Точно, — понимает Юнги, и вместе с озарением к нему приходит веселье, — я никогда прежде не видел старика склонённым». Словно прочитав его мысли, один из подчинённых в грубой манере толкает Манхи, заставляя того упереться взглядом в пол. Прядь белых волос выбивается из укладки, падая ему на лоб, и кончик его бордового галстука опускается наземь, тут же мараясь в пыли. Юнги делает короткую затяжку, прежде чем заговорить. — Вы наверняка задаётесь вопросом, кто посмел схватить вас и привести сюда, — голос его эхом, подобным приливным волнам, струится по помещению. — Не обольщайся, — огрызается старик, пробуя вывернуться из крепкой хватки двух детин. — Я увидел лепестки хризантемы из-под воротников твоих людей! А твой лай я узнал бы из тысячи подобных, Мин. Юнги неспешным шагом проходит в центр, останавливаясь напротив старика, прямо под бьющими лучами света. Присев на корточки, Мин склоняет голову, словно бы в умилении, и стряхивает пепел. Он вдруг понимает, что, оказывается, скучал по ворчанию этого мерзкого старикашки, который на всех глядит как на пыль под ногами. И даже смотреть на него становится не столь отвратно и мучительно, когда Юнги понимает: наконец в роли пыли выступает не он. — Надеюсь, вы также знаете и то, зачем вы здесь. — Единственное объяснение, пришедшее мне на ум — твое бешенство вышло на новую стадию, — усмехается Манхи. — Как думаешь, что сделает с тобой твой босс, когда узнает? — Мой босс уже знает. Знает о вашем предательстве, Манхи-ним. Услышав его последние слова, старик принимается выдираться с новой силой. Несмотря на крепкие руки, прижимающие его к полу, ему удается поднять голову и окинуть Юнги уничижительным взглядом. — О каком, мать твою, предательстве ты говоришь, выродок?! — Понимаю, возраст не тот, память уже подводит вас, — с грустной улыбкой сетует Мин, выдыхая дым в лицо собеседнику. — Не беспокойтесь, Манхи-ним, я напомню вам. Вы, верно, решили положить конец тирании ненавистного вам клана Ким, и потому взялись стравить Гукхва с Синими Тиграми, чтобы ослабить нас. Вы передавали им секретную информацию, а также предусмотрительно помогли внедрить в наши ряды своего человека на тот случай, если мы решим перенести склады и изменить маршруты. Теперь вспомнили? — Что за бред? — скривившись от гнева, бросает Манхи. Наблюдая за их беседой, Намджун понимает, что это может тянуться бесконечно долго, а потому встревает: — Манхи-ним, — заслышав его, старик округляет глаза и дёргает головой в сторону, откуда исходит звук. — Глава ищеек Гукхва предоставила мне неоспоримые доказательства вашего предательства. Изящно, однако, вы вонзили мне нож в спину… Манхи на коленях поворачивается к названному сыну, щурясь, чтобы различить его фигуру во тьме. — Щенок, что ты несёшь?! — кричит он в ярости. — О каком предательстве может идти речь, когда я воспитал тебя вместо твоего отца?! — Встречный вопрос: о какой преданности может идти речь, когда на другой чаше весов стоит увеличение влияния? — холодно вопрошает Ким. — Вы всегда были одержимы властью, мне ли не знать. Всю свою юность я слышал упрёки от вас за то, что недостаточно амбициозен, за то, что продолжаю служить Семье. И вот, где мы оказались: вы, гордый волк, стоите на коленях передо мной, ничтожным псом. Когда отец обезумел настолько, что не мог думать ни о чём, кроме Пак Тэуна, Намджун остался полностью на попечении Ко Манхи, известного криминального авторитета. Старик всегда недолюбливал Семью, и когда стало известно, что Ким Дэги перед смертью неведомым образом выторговал у Семьи свободу для сына, Манхи надеялся, что Намджун воспользуется подаренным ему шансом. Он желал воспитаннику выйти из-под контроля Семьи, обрести самостоятельность. Но этого так и не случилось. Неожиданно для всех, Намджун пожелал и дальше служить Семье, и та сделала его главой Гукхва. Старый бандит не стал отказываться от воспитанника и остался подле него, помогая добиться влияния, войти на рынок огнестрельного оружия и закрепиться там. Вот только каждый его взгляд, обращённый на Намджуна, впредь был исполнен разочарования — воспитанник навсегда остался в его глазах ничтожным псом, что добровольно отдал жизнь служению. — Оставь свои нелепые сравнения, мальчик! Ты держишь на меня обиду, поэтому не веришь в мою непричастность к краже вашего товара? — предполагает Манхи, и Намджун не может не улыбнуться. — Сравнения мои вовсе не нелепы, более того — они даже не мои. Это ваши слова, Манхи-ним — вы называли меня псом и мечтали воспитать волком. Заметьте, вы до сих пор грешите этим, до сих пор видите во мне не человека, а собаку, — он говорит это с нежной тоской, и каждое его слово пропитано болью насквозь. Кажется, Манхи улавливает печаль в голосе воспитанника, так как гнев его сходит на «нет». С тяжёлым вздохом он зовёт: — Намджун. Послушай меня, прошу… — Нет, это вы послушайте. Я не храню никакой обиды, оставьте эти заблуждения. Но предательство есть предательство, и вы больше не смеете называться моим отцом — вы враг Семьи, вы мой враг. — И пленник, — вставляет Юнги и тут же ловит полный злобы взгляд Манхи. — У меня нет намерения выслушивать ваши отговорки и оправдания, когда ваше предательство является уже свершившимся фактом, — продолжает Намджун. — Мне отдали приказ — любой ценой узнать у вас всё, что только можно о врагах Семьи. Насколько многочисленна ваша группа, имена всех её членов, информация, которой вы располагаете, ваши дальнейшие планы… Манхи усмехается, перебивая: — Приказ… ну конечно же. Ты в самом деле всего лишь цепной пёс Семьи, равно как и твои ищейки для тебя. Своей головой думать не способен? Намджун игнорирует его слова, устремляя взгляд на свою правую руку. — Юнги. Не церемонься с ним, — звучит приказ. Мин поднимается на ноги, довольно скалясь. — Есть, босс, — отвечает он. Его рука устремляется к горлу старика, впиваясь в кожу в змеином выпаде, и Манхи задушенно хрипит, когда молочно-белые, словно лепестки ликориса, пальцы оплетают его шею и сдавливают, лишая способности дышать. — Для меня будет честью пытать вас, Манхи-ним, — почти ласково извещает Юнги. — Держите его. Крепко. Две пары рук обхватывают старика с двух сторон, фиксируя его голову в одном положении. Манхи чувствует пальцы в перчатках на своем лице и дёргается в тщетных попытках вырваться из мёртвой хватки. Его лицо, укрытое морщинами, словно трещинами, медленно вытягивается от ужаса, когда Юнги разводит веки на его левом глазу в стороны, ныряя пальцами под кожу. — Ебаный выродок, только посмей!.. — Начнём с количества, — с неизменно нежной улыбкой тянет Юнги. — Сколько вас? Кто ещё замышляет уничтожить Семью? — Ебал я тебя и твои вопросы! Нисколько, слышишь?! Мне нет дела до вашей блядской!.. Крик получается громким. Громче выстрела, настоящий вопль, раздирающий каждого слышащего на части, заставляющий каждую часть тела окоченеть от ужаса. Юнги отнимает кончик сигареты от глаза, желая полюбоваться своей работой, однако, присмотревшись повнимательнее, с досадой цокает: из-за того, как яростно дёргался Манхи, удалось задеть только кожу возле глаза. Этого Юнги недостаточно — он желает выжечь эти глаза, смотрящие на него как на ничтожество, превратить их в прах и скормить ублюдку. Протянув одну руку с сигаретой в сторону, а другую потирая о ткань пальто, Мин говорит, полосуя угрожающим взглядом по старику: — У меня нет сомнений в ваших мотивах, ибо я не верю, что Синим Тиграм удалось бы скопить столько богатств, чтобы купить вас. Я так же не верю, что это вы причастны к нападениям на членов семей наших людей, к подставному убийству и покушению на меня… Хотя, насчёт последнего есть некие сомнения — с вас бы сталось. Наиболее смекалистый из бандитов Гукхва выходит на свет, к своему хённиму, чтобы чиркнуть зажигалкой и вновь запалить кончик сигареты. Как только он возвращается в строй, Мин торопливо затягивается и продолжает: — Вы явно действуете не в одиночку, у вас есть союзники. Могущественные союзники, способные пробраться в Нанчо и убить их главу, Ким Джинтэ, а затем скрыться безнаказанными. Сколько всего этих ваших союзников? Я хочу знать точное количество и имена. — А нахуй ты сходить не хочешь? — едва отдышавшись, спрашивает Манхи глумливо. Улыбка, однако, недолго красуется на его губах. Холодные пальцы вновь скользят ему под веки, и в этот раз Манхи держат куда крепче. Горящий кончик сигареты опускается прямо на роговицу, и его горло раздирает крик, когда глазное яблоко словно поглощает ядовитое пламя. Юнги откидывает бычок в сторону и отходит на шаг назад, жестом руки приказывая пригнуть Манхи к полу. В следующую секунду старика со всей силы прикладывают лбом. — Назовите имена и количество, Манхи-ним, не испытывайте мое терпение. Мин молча ожидает ещё минуту, не торопя, давая ненавистному ублюдку отдышаться. Он любуется. С мягкой улыбкой, застывшей на бледных губах, сохраняет в памяти слёзы, которые стекают по морщинистому лицу и опадают на плёнку, запоминает в деталях то, как содрогается в рыданиях сгорбленное тело. — На что вы надеетесь? — с искренним интересом спрашивает Мин. — Что привыкните к боли? Что сможете пересилить себя и выдержать пытки? Манхи-ним, дальше будет только тяжелее. От боли вы не сможете вдохнуть. Вы думаете, что выдержите эту агонию? Внезапно на слова Юнги старик отвечает смехом. Он приподнимает голову, демонстрируя кровоподтёк на лбу, и, растягивая губы в ухмылке, говорит: — Звучит изумительно! Я аж в предвкушении. Не церемонясь, в следующее же мгновение Мин поднимает ногу и с размаху бьёт носком тяжёлого ботинка Манхи в ухо. Тот не успевает сделать и вдоха, как чувствует следующий удар — уже по челюсти. В завершение Юнги наступает своей жертве на голову, вдавливая в пол с застывшим на лице выражением скуки. Из поврежденного уха показывается медленно вытекающая кровь. — Вы напрасно держитесь за свою гордыню. Её я растопчу в первую очередь. Время становится для Ко Манхи вторым мучителем. Следующий час тянется нестерпимо долго: каждое мгновение оборачивается бесконечностью, секунды и минуты вытекают за границы возможного. Как и предсказывал Юнги, от ударов Манхи едва может сделать вдох. Его тело покрывается синяками, как земля покрывается первым снегом — постепенно, один за другим, они заполняют его всего, не оставляя живого места. Он сплёвывает кровь к ногам своего мучителя каждый раз, когда слышит вопросы, которым нет конца. Имена, количество, ваши планы. Сколько вас, ваши планы, имена. Планы, имена, имена, количество, планы, планы, имена. В какой-то момент ему кажется, что он забывает собственное имя. Всё это время его воспитанник не отводит взгляда. С хладным спокойствием он взирает на то, как Юнги топчется по пальцам его названного отца, как выворачивает их, как ломает, как срывает с кожей ногти, как заливает его кровью пол, свою обувь, руки. Манхи не винит Намджуна ни в чём, напротив, вина снедает его самого, причиняя боль более изощрённую, чем Юнги своими пытками. — Намджун… — зовёт он осипшим голосом. Мин отходит на шаг, в мгновение прекращая пытку. Он может лишь надеяться, что старик скажет что-то дельное, иначе весь его труд будет лишён смысла. — Почему… почему мы должны быть по разные стороны? Почему ты предпочитаешь служить этим проклятым ублюдкам? Манхи не поднимает ни головы, ни глаз, говоря, уткнувшись лбом в пол, влажный от его крови. Его дыхание тяжёлое, а голос столь слаб, что едва различим. — А что вы предлагаете? — отвечает Ким с резью в голосе. — Свергнуть Семью, дабы последний порядок, который они поддерживают, обратился полным хаосом? — Я не прошу свергать их… прошу лишь отойти в сторону, чтобы… чтобы мне не приходилось идти против тебя. Юнги встревает: — Значит, наконец признаете? Манхи на его слова только усмехается из последних сил, и имеет на это полное право. Он стойко выдержал целый час истязаний, и всё, что у Юнги вышло добиться — это подтверждение той информации, что Гукхва и без того была известна. — Слишком поздно, — отрезает Ким безжалостно. — До недавних пор я мог назвать своей семьёй двоих людей, но теперь это только один человек. Вы предали меня, а теперь просите предать единственного близкого человека, что у меня остался? — Намджун… — Я до последнего верил вам. Я не усомнился в вас, даже когда Чимин своей реакцией дал понять, что ему знакомо ваше имя, — на этих словах Юнги едва заметно дёргается и тут же сцепляет влажные от крови руки за спиной. — Признаю свою наивность. Вы известны ему как спаситель и друг его отца, не так ли? Манхи молчит. Ему нечего возразить, ибо в каждом своем слове Намджун прав. Юнги же, напротив, едва сдерживает себя, чтобы не рассыпаться в вопросах. Он глядит на старика, избитого и едва способного дышать, глазами, лишёнными каких-либо эмоций. Изнутри же его выворачивает наизнанку, и сдерживать приступы тошноты становится труднее с каждой секундой. — Можете молчать и дальше, Манхи-ним, всё, что мне требовалось знать, я знаю, — полоснув по старику ледяным взглядом, говорит Ким, кривя губы в улыбке. — Ваших союзников стоит искать среди друзей Пак Тэуна. Я обещаю: каждого, кто помогал ему, я убью, не разбираясь, причастен он или нет. Юнги. Юнги отзывается не сразу: — Да? Со сложенными за спиной руками Намджун выходит на свет и идёт вперёд, пока не становится перед подчинённым. Он протягивает руку, и когда Юнги поворачивает голову, видит пистолет. — Он выбрал молчать, так пусть же замолкнет навсегда. Ты знаешь, что делать. С этими словами Намджун вкладывает пистолет в окровавленные ладони своей правой руки. Он разворачивается к выходу, и двое из его доверенных лиц отправляются вслед за ним. Юнги обводит оставшихся членов Гукхва и кивком головы в сторону даёт понять, что отпускает их. Ровным строем вереница чёрных фигур, напоминающая стаю воронов, покидает помещение, оставляя палача наедине со своей жертвой. Манхи, способный видеть только одним глазом, поднимает на Мина полный сожаления взгляд и с изумлением отмечает, что с лица его палача сошли все краски. Юнги бросает взгляд на руку, которую бьёт крупная дрожь, и наскоро прячет её за спиной. В следующую секунду он приседает на колени перед Манхи, и когда старик слышит ровный и мягкий, как штиль, голос, сперва не верит своим ушам. — Манхи-ним, позвольте задать вам последний вопрос.

***

Ему так и не удалось найти, где помыть руки: кровь всё ещё неровным узором покрывает его ладони на манер кружевных перчаток, и Юнги от одно взгляда на это становится дурно. Он прячет руки в карманы пальто и заставляет забыть о крови. Чувство тошноты, однако, так и не проходит. Покидая здание завода, Мин не встречает ни единой живой души, если не считать одинокую фигуру, которую он замечает, когда подходит к металлическим воротам. За ними ожидает машина с водителем, к ней Юнги и направляется, не обдав и взглядом человека, что ожидает его, оперевшись о сетчатое ограждение. — Целый час, — говорит Намджун, вскидывая запястье с часами; он поворачивает голову и окидывает замершего на месте Мина вопрошающим взглядом. — Я избавлялся от трупа. Не привык поручать это другим, ты и сам знаешь, — Юнги поворачивает голову вбок, смело встречая пронизывающий взгляд босса. — Что насчёт тебя, Джун? Любуешься луной? С неровной, вымученной улыбкой Намджун отводит глаза, возводя их к небу, и со скорбью в голосе произносит: — Не задумываешься ли ты порой о том, имеешь ли право на радость любования природой? — По мнению некоторых я в принципе права на радость не имею, — Юнги хмыкает. — Впрочем, имеет ли это значение для человека, неспособного на неё? — Если не способен, то зачем это всё тогда? Ещё с минуту Мин изучает лицо босса, его кожу, которая в лунном серебристо-синем свете неожиданно кажется ему кожей мертвеца. Намджун продолжает молчать, улыбаясь луне; вскоре его правая рука понимает, что больше он ничего говорить не намерен, и делает шаг в сторону. — Если ты думаешь, что я не заметил, то ошибаешься, — нарушает Ким молчание, заставляя Юнги остановиться. Они вновь встречаются глазами. Намджун улыбается, тогда как на лице его подчинённого — непроницаемая маска. — Тебя что-то тревожит, не так ли? — предполагает Ким следом, и они вновь погружаются в молчание: один ожидает, другой раздумывает над тем, что скажет. — Почему ты не согласился на предложение Манхи-нима? — наконец подаёт голос Юнги. — Ведь на самом деле тебе нет дела до того, царит вокруг хаос или порядок. — Это то, что беспокоит тебя? — Намджун усмехается. — С трудом верится. Ведь ты прекрасно знаешь, почему я не могу отступиться. Знает. Манхи-ним был прав, называя воспитанника псом, вот только с хозяином он ошибся. Это не Семья, не Ким Джинман, а куда более неприметная фигура. — Всё из-за него? Тебе не приходило в голову, что твоя преданность — следствие твоей наивности? Всерьёз полагаешь, что он бы на твоём месте поступил бы так же? — губы Юнги растягиваются в кривой усмешке. — С сегодняшнего дня, Юнги, я верю, что каждый способен предать меня. И обязательно предаст, если его вынудят условия, — Намджун усмехается. — Я просто намерен не позволить этим условиям возникнуть. Жалко, знаю. — Не жалко, — Ким выглядит удивлённым, услышав, как его правая рука становится на его защиту. — Это объективный взгляд на вещи. Я бы уважал тебя гораздо меньше, будь ты способным на доверие к людям. Ты прав, Джун. Каждый может предать тебя. — Это признание или мне кажется? — Намджун щурится. Усмехнувшись, Юнги вынимает руку из кармана и сдвигается с места, салютуя двумя окровавленными пальцами: — Прости, но ты не в моём вкусе. Намджун провожает его фигуру холодным мрачным взглядом, вплоть до того, как тот садится в салон машины. Лишь когда авто скрывается за горизонтом, глава Гукхва позволяет себе ядовитую усмешку: — Ты ведь понял, о чём я спрашивал, не так ли?

***

Пламя застыло в момент яростного буйства. Оно покрывает собой лес и небо, и две маленькие фигуры с ветвистыми тяжёлыми рогами взирают на то, как подбираются к ним искристые опаляющие языки. Вода, у которой стоят животные, сияет огненным золотом, очерчивая их чёрные силуэты. В застывшем мгновении запечатлено торжество смерти под личиной пламени. Бывший босс Гукхва, Ким Дэги, когда-то приобрел эту картину и повесил в своем кабинете. Спустя года его сын, обустраивая собственное рабочее место, позаимствовал множество вещей отца, в том числе и картину. Сейчас она возвышается позади его стола. Ким Джинману эта картина хороша знакома — в прошлом, навещая племянника, он частенько рассматривал золотые с чёрными мазки, отмечая про себя мастерство художника. Сейчас, когда Дэги мёртв, трагический пейзаж больше не интересен Джинману, напротив, ему претит лишний раз смотреть на картину. Весь этот кабинет повторяет рабочее пространство Дэги вплоть до мелочей, и это каждый раз заставляет его покрываться ледяными мурашками. — Господин Ким, — голос, рассекающий тишину подобно тяжёлому взмаху ножа, вытягивает Ким Джинмана из воспоминаний, и тот наконец понимает, что уже с минуту молча разглядывает лосей, поглощённых одновременно тьмой и светом. — Позвольте поинтересоваться целью вашего внезапного визита. Если не ошибаюсь, я обещал лично доложить вам о результатах допроса сразу по возвращении. Не было нужды являться сюда. Джинмана всего передёргивает от насмешки, скрытой в этих словах. Его внучатый племянник знает о том, что ему не доверяют, и не упустит шанса лишний раз напомнить об этом. — Пока вы раздумываете над ответом, может, налить вам виски, господин Ким? — младший родственник покачивает бутылкой, но Джинман отмахивается жестом руки. Его вымораживает от того, с какими интонациями Намджун произносит «господин Ким». Он никогда не называл его дедушкой, даже своего отца не звал отцом. Словно бы намеренно из раза в раз он подчеркивает, что не считает себя частью Семьи. Иными словами, с желаниями Семьи он также считаться не намерен. — Убери это, я сюда не пить пришёл. Я хочу знать, что сказал этот предатель Ко Манхи. Намджун закатывает рукава водолазки и со стуком опускает бутылку на стол. Он открывает нижний ящик стола и достает один стакан. В неспешной манере глава Гукхва наполняет его виски, и у Джинмана создаётся стойкое впечатление, что его вопрос намеренно игнорируют. Когда он порывается сделать шаг вперёд, Намджун резко вскидывает глаза и опаляет гостя пронзительным взглядом. — У вас нет права называть его предателем. Пускай Ко Манхи и был другом Гукхва, с Семьей он никаких отношений не имел, — сделав короткий глоток, он продолжает: — Что касается его слов… Ко Манхи так и не удалось сломать. Он стойко держался на протяжении всего допроса и лишь под конец косвенно подтвердил существование противоборствующей фракции. Ким Джинман хмурится, явно неудовлетворённый услышанным. Впрочем, он так и думал, что от внучатого племянника не следует ожидать особых успехов, учитывая, что дело касается Ко Манхи, его названного отца. Потому он и здесь — чтобы лично убедиться, насколько Намджуну можно доверять, а после провести для него границы. Пускай остальные члены Семьи и верят в его преданность, но не Ким Джинман. С самого начала ему казалось странным то, что Намджун не воспользовался свободой, которую ему выторговал отец. Его боялись, ведь у него были все шансы стать главой Гукхва и одновременно уйти из-под контроля Семьи, но он добровольно надел на себя ошейник. Теперь же этот щенок смеет вести собственные игры за спиной у тех, кого по собственной воле назвал хозяевами. — Ты уже знаешь, но я считаю нужным напомнить тебе: Семья насторожена в последнее время, твои действия подвергаются постоянной критике и с каждым разом вызывают всё меньше доверия. Особенно нас беспокоит то, что ты позволяешь себе тайно проворачивать сделки с должниками. Намджун на эти хлёсткие слова отвечает мягкой улыбкой. Он играется с виски, покачивая стаканом, и наблюдает за тем, как жидкость, которая будто бы горит собственным светом, омывает прозрачные стеклянные стенки. — Если это, как вы утверждаете, тайна, разве должны вы в таком случае о ней знать? — он поднимает на старшего родственника взгляд. — Не дури меня. Ты знаешь, что Сокджин шпион, знаешь, что он и докладывает Семье. В конце концов, пускай его и усыновили, его преданность и верность не подвергаются сомнению. Скажи, разве ты впустил его в круг доверенных лиц не за тем, чтобы показать Семье свое намерение открыто сотрудничать? — Вы сами себе противоречите, — Намджун говорит это с насмешкой, которую и не пытается скрыть. — Если я показываю Семье намерение сотрудничать, зачем в таком случае мне заключать сделки за вашими спинами? — Ты лишь бросал нам пыль в глаза, чтобы усыпить нашу бдительность. С того дня, когда ты поклялся Семье в верности, ты не был верен ей ни секунды. — Ваша слова разбивают мне сердце, дедушка. Джинман гневно выдыхает и повышает голос: — Нам объявили войну вследствие твоей ошибки — так я склонен считать. Если Гукхва, один из столпов Семьи, падёт, ответственность за это понесёшь ты. С этого дня я буду внимательно следить за каждым твоим шагом, надеюсь, ты будешь помнить об этом. — А разве вы не следили за каждым моим шагом и до этого дня? — откровенно забавляется Намджун, и ухмылка его становится более явной. — Не переживайте, господин Ким. Я не дам Семье пасть, не падёт и Гукхва. Семье повезло, что я заинтересован в вас как в союзнике. Пока это так, я обеспечу вам защиту — у меня для этого есть всё необходимое. Всё под контролем. — Лучше бы тебе сейчас говорить правду, — бросив это сквозь сжатые зубы, Джинман разворачивается к выходу. Подчинённые, поджидающие его снаружи, моментально двигаются вслед за своим боссом, когда он вихрем выметается из кабинета внучатого племянника, не озаботившись даже тем, чтобы закрыть за собой дверь. С губ Намджуна исчезает мягкая улыбка, и он окидывает мрачным взглядом напиток в своем стакане. Против воли его взгляд скользит к портрету матери, который всё ещё стоит на углу стола. — Это всё из-за тебя, — с этими словами он выливает содержимое стакана на рамку с фотографией, наблюдая за тем, как золотые капли омывают холодное, лишённое эмоций лицо. — Готов поспорить, если бы ты была жива, твоей эгоцентричной натуре происходящее бы крайне польстило. Скажи, разве я не прав? — Сомневаюсь, что она тебе ответит. Намджун метает взгляд к дверям и хмурится, когда встречается глазами со своим первым после Юнги доверенным лицом. Сокджин опирается плечом о дверной косяк и глядит пронизывающе. Ему требуется всего секунда, чтобы понять, что босс в бешенстве. В конечном счёте, до разговоров с матерью он опускается только в самых крайних случаях. — Сокджин, — Намджун буквально цедит это имя сквозь зубы. Он знает, что тому прекрасно известно, кто только что покинул его кабинет — наверняка Джинман пересёкся с племянником в коридоре. Знает о том, что Сокджин понимает его как никто другой. И как никто другой способен понять, что может вывести его из себя. Намджун ожидает оправданий и объяснений — чего угодно, но не следующих слов. — Мне жаль. — Из-за чего тебе жаль? — едва сдерживая гневные нотки, на выдохе спрашивает его Намджун. — Единственный, кого ты мог называть семьёй, предал тебя, — звучит ответ. — Он не единственный, — возражает Намджун с усмешкой. — Ещё ты, — спустя мгновение он добавляет: — И ты тоже предал меня. Потерев переносицу, Сокджин прикрывает за собой дверь и подходит к столу босса. Он запрыгивает на край и, уставившись в пол, лишь бы не глядеть на Намджуна, говорит: — За это тоже жаль. Я не должен был ничего докладывать Семье, не обговорив это сперва с тобой. Может быть, дядя и думает, что я верен ему, но ты же знаешь, что моя семья — настоящая семья — это Гукхва? Это ты. И да… я раскрыл твою тайну и предал те… Намджун накрывает рот подчинённого рукой, становясь напротив него. Он отчаянно хочет, чтобы тот заткнулся. — Скажи, что испугался. Скажи, что усомнился в моей способности защитить всех, удержать всё под контролем. Я способен простить тебя. Я хочу простить тебя. Сокджин глядит с жалостью, а потом всё же убирает чужую руку, мягко взяв за запястье. — Я не боюсь, ты знаешь. И я доверяю тебе, твоей способности защитить всех, удержать всё под контролем. Я не доверяю ему, Намджун. Он неподконтролен, он как лесной пожар — его нельзя остановить, нельзя предугадать его действия. Семья должна была знать о нём. Ты можешь не прощать меня, я знаю, что предал твое доверие, но… Намджун вновь перебивает: — Закрой рот. Этот день просто ужасен, я не хочу больше ничего слышать. Не делай его ещё хуже. — Тобой могут воспользоваться, Намджун. Он гораздо умнее, гораздо хитрее и тебя, и меня. Нельзя полагаться только на самих себя. Да, Гукхва — один из столпов, поддерживающих Семью. Но ты забываешь, что и Семья поддерживает нас. Особенно нас с тобой, ведь мы буквально её часть. Нет ничего плохого в том, чтобы полагаться на других. Я лишь хотел облегчить груз, что лежит на твоих плечах. Я сделал это, зная, что это ранит тебя, поэтому не смею просить о прощении. Напротив, ты должен… — Тебя, кажется, просили заткнуться. Сокджин хмурится. — Я гляжу, не только Юнги перенимает у тебя стиль общения, но и ты — у него. — Я готов бесконечно прощать тебя, знай это. И подумай хорошенько в следующий раз, когда решишь предать меня. Потому что я прощу тебя и тогда. — Это ты пытаешься угрожать? — Сокджин усмехается. — Это я пытаюсь быть честным. Сокджин вздыхает, вскидывая глаза к потолку. Порой его босс кажется ему маленьким ребёнком. Особенно сейчас. Он опускает взгляд на тёмную макушку, что упирается ему в ключицы, и поджимает губы. Его длинные пальцы скользят по чужой спине в мягких поглаживаниях, и едва ли не шёпотом звучит его признание: — И я правда ценю это.