Like a butterfly

Резким отрывистым движением он поворачивает кран. Вода льётся стремительным потоком, ледяная, почти как кончики его пальцев. Он бьёт по дозатору, щедро выливая мыло на руки, увенчанные бледно-алым кружевом крови, и принимается тереть. В ванной свет яркий, направленный с потолка, он слепит глаза, почти выжигает их своим холодом. Тишина, заполняющая помещение до краев, ощущается такой же — обжигающе холодной, как лёд, который медленно въедается в череп; болезненное шипение — звук, пропущенный сквозь зубы — оседает трещинами на этом льду. Он трёт тщательно: проходится меж пальцев, почти сдирая грязь вместе с мясом, уделяет внимание ногтям и грубой коже у них, укрытой старыми и новыми ранами от зубов. Белоснежная пена постепенно окрашивается в розовый, а после вода уносит её с рук. Он бьёт по дозатору. Тяжёлыми каплями мыло стекает на укрытые прозрачными бусинами ладони. Растираемое между ними, между трясущимися пальцами, оно обращается пеной. Лёгкой и светлой, но только до тех пор, пока кровь не лишает её белизны, марая собой. Розовая пена оседает болью на невидимых ссадинах и трещинах, которые только ширятся от небрежных грубых касаний. Вода смывает её, стекает мыльной гущей по стенкам раковины, но боль она смыть не в состоянии — боль остаётся. Может быть, смывая пену, он и вовсе смывает себя вместе с ней? Ведь грязь всё ещё на его руках — она всегда на них. Никогда она не оставляет его, как не оставляет боль, и только он сам, кажется, частичка за частичкой, теряется за этой грязью — белой, белой и белой, а после только красной. Он бьёт по дозатору. — Какой херью маешься в этот раз? — прилетает ему в спину. Этот голос звучит в его голове всё чаще в последнее время, всё громче с каждым разом. Но голос в голове не имеет объема и направления, он похож на тень — неосязаемый, нереальный. Тот голос — знание, не чувство. Голос же, который он слышит сейчас, имеет форму, отражается от кафельных стен, задевает ледяную корку застывшей в воздухе тишины. — Заткнись. — Прекращай это, — громче требует голос, но звучит всё так же позади, оставаясь на расстоянии — так, как и должно быть. — Не знаю, чем ты, по-твоему, занимаешься, но руки так не моют, хённим. — Но она не смывается! Тяжёлый вздох раздаётся за спиной, а следом — тихие шаги. Он бьёт по дозатору. Размазывает мыло по рукам, трёт между пальцами — не пропускает ни одного этапа этого ненормального ритуала. Это его молитва, и если пропустит хоть строчку… потеряет ли он себя? Всё обрывается так резко. Его ноющие от боли руки, укутанные кристально-белой пеной, словно снегом, перехватывают чужие — источающие тепло, а не холод. — Что не смывается? — спрашивают его мягко, точно у ребёнка. Всё это время он словно держал глаза закрытыми, и только сейчас действительно видит. Видит ладони Чимина, в которых тот, словно раненную птицу, бережно прячет неистово дрожащие, пропитанные болью и запахом мыла руки. Его, Юнги, руки. — Кровь, — Юнги старается держать голос ровным, отвечая Чимину, но в голове хаос — все мысли только о том, что кожа рук до сих пор грязная. — Я не могу её смыть. — Хорошо, — если голос Юнги подобен тревожной водной ряби, то голос Чимина — штиль. Он спокоен. А Мину почему-то хочется расхохотаться. Хочется вырвать руки, схватить ими донсэна за шею и давить, пока не станет настолько тихо, что будет слышно только одно — его собственное — дыхание. — Закрой глаза, хённим, я смою кровь. Когда ты их откроешь, её уже не будет. Если бы только Пак Чимин знал, сколько раз Юнги убивал его в своих мыслях, если бы знал, что до сих пор продолжает убивать, он бы не держал сейчас его руки так бережно, словно они фарфоровые. Мину кажется, он бы их сломал. Ухмылка сама лезет на лицо, искажая губы в кривой дуге. Когда Юнги всё-таки опускает веки, скрывая за ними свой пронзительный, исполненный уничижительной насмешки взгляд, Чимин незаметно выдыхает. В такие моменты он явственнее всего ощущает свою беспомощность, ибо нельзя спасти человека от самого себя. Однако то, что ему под силу, Чимин делает. Раскрыв ладони, он обводит глазами бледные руки, охваченные неконтролируемой дрожью. Они пересушенные сильно, испещрённые старыми шрамами; у ногтей кровь, словно рассыпанный мелкий бисер — эти раны Юнги раздразнил сам, когда неистово тёр, пытаясь смыть кровавые разводы. Чимин ничего не говорит об увиденном, лишь тянет израненные руки под воду, как и обещал, и мягко проводит по грубой коже пальцами. Бережно стерев полотенцем влагу с чужих ладоней, он говорит: — Открывай. Когда Юнги вновь видит свои руки, крови на них в самом деле нет, как ему и обещали. Вернув полотенце на место, Чимин натягивает обратно свои перчатки. Юнги отступает назад. Опирается спиной на стену позади себя. Ухмылка на его лице искажается, превращаясь в гримасу боли. — Её ведь не было, да? Чимин не смыл кровь — её там просто не было. Пак кивает, подтверждая его догадку, и спрашивает с мрачным беспокойством в голосе: — Что с тобой? Очередной срыв во время работы? Взгляд Мина — осознанный, вдумчивый, лишённый каких-либо эмоций — теперь свободно и смело скользит по Чимину, обводит его с ног до головы, едва ли не лижет. Паку от такого мгновенно делается не по себе, однако он только вопрошающе поднимает брови. — Типа того, — наконец даёт ответ Юнги. Он прячет руки в карманы громоздкого пальто, что чёрной густой тенью струится с его плеч, и молча уходит из ванной. Чимин раздумывает с минуту, прежде чем двинуться следом. На седьмом этаже, не считая одной единственной комнаты, царит полуночная темень. Она ощущается застывшей материей, которая что Юнги, что Чимину заменяет кровь. В этой тьме не разглядеть движения, и Пак закрывает глаза, отдаваясь во власть других чувств: чутким слухом он улавливает едва слышимые шаги и смело идёт на звук. Хённим поднимается по лестнице, и Чимин, шаг в шаг, движется вслед за ним. В оглушающей тишине поворот ключа в замочной скважине звучит грохотом грома и отдаётся в теле Пака мурашками. Дверь на восьмой этаж открыта. Его ключ нетронутым покоится в кармане. — Откуда у тебя ключ? — интересуется Чимин, ступая за порог. На столь глупый вопрос ответ он получает соответствующий: — Оттуда же, откуда и твой. Юнги захлопывает за ними дверь, и та с тихим щелчком автоматически запирается. В темноте не слышно ни шагов, ни дыхания — они движутся, словно бесформенные тени, и только сердцебиение выдаёт в них людей. Чимин не может слышать сердце хённима, как и тот его, но отчего-то ему кажется, что звучат они в унисон друг другу. В конце коридора они останавливаются. Пак тянет за дверную ручку, и тонкой полосой серебристый бледный свет проливается на землю, растекаясь постепенно во все стороны. Выцепив глазами силуэт Юнги, Чимин спрашивает: — Не расскажешь, для чего мы здесь? В ответ — насмешка: — А как же интрига, Чимин-а? Юнги скользит в его комнату не тенью — под сенью луны его фигура обретает очертания, форму. Чёрное пальто, скинув с плеч, он швыряет на одиноко лежащий в углу матрас, рядом со старой чиминовой сумкой. Мин остается в тонкой водолазке с высоким горлом. Бархатная белизна его рук вновь открывается глазам Чимина, притягательная и неземная; кожа почти прозрачная, будто хрусталь, и сам Юнги кажется таким же хрупким и ломким, несмотря на кровожадную ухмылку. Как раз-таки из-за неё и кажется, на самом деле. — Подай мне сигареты. Они где-то в кармане, — просит Юнги, прислоняясь спиной к стене у окна. Чимину не составляет труда прочесть дискомфорт в его позе, в том, как он двигается. С тяжёлым вздохом он подаёт хённиму плед, который тот принимает без вопросов. Сигареты вместе с зажигалкой Чимин находит во внешнем левом кармане; когда он поворачивается, протягивая свою находку, Юнги как раз натягивает плед на плечи. Брошенный искоса взгляд успевает уловить, как скрываются за тканью пышные соцветия хризантемы, чернилами нанесённые на молочную кожу. — Теперь он пахнет тобой, — выудив сигарету из пачки, отмечает Юнги, имея в виду плед. — Вот только от него до сих пор несёт твоими сигаретами. Огонёк вспыхивает с тихим звуком, прямой и стремительный, он рвётся к верху, но не может перейти невидимую черту. Крохотный пламенный язычок задевает кончик сигареты, будто пробует на вкус, и та загорается угольком алого света. Юнги прячет зажигалку в карман джинсов и делает затяжку. — Нет, — говорит на выдохе. — Это не от пледа. Моими сигаретами несёт от тебя. — Как хочешь, — Чимин пожимает плечами и запрыгивает на подоконник. — Думаю, уже достаточно интриги. Зачем мы здесь? — Чтобы поговорить. — Почему именно здесь? — повторяет Чимин, нахмурившись. — Сейчас мне хочется быть как можно дальше от базы Гукхва и её стен. — Ты буквально в её стенах сейчас. — Это твои стены. — Ладно, — сдаётся Пак. — Ближе к делу: о чём хотел поговорить? Случайно не о том, что случилось на работе? — Ты проницателен, — Юнги указывает на него сигаретой, усмехаясь. — Как раз-таки об этом. Он замолкает, и Чимин в нетерпении вскидывает бровь. Раздаётся ещё один смешок, в этот раз звучащий неестественно и натянуто, точно звук расстроенных струн. — Нам стало известно имя информатора Синих Тигров. Мерзкий червячок страха принимается извиваться где-то внутри Чимина, стоит ему осознать сказанное. Юнги снова затягивается. Выдыхает дым. Говорит: — Я ошибся. С каждым из троих подозреваемых. Зато ты был прав. Червячок больше не извивается — впивается в плоть беззубым ртом и тянет изо всех сил. Желудок пронзает нервной судорогой. — Вот только я никогда не говорил тебе, кого подозреваю, — замечает Чимин, проходясь острым взглядом по собеседнику. — Боюсь, ты бы не отважился мне сказать, — Мин перехватывает взгляд, обращённый на него. — В конце концов, для тебя это значило бы предать Ко Манхи. Чимин позволяет себе слабость лишь на долю секунды, но Юнги успевает заметить — то, как он округляет глаза, как дёргаются его брови, уголки его губ. Пак не говорит ни слова, но равнозначно ли это молчанию, когда все его мысли, скорее всего, такие же громкие, как бешено стучащее сердце? Мин отводит глаза, не смотрит на него. Знает, что это подобно ножу, который глубже вгоняют в рану. — Дерьмо… — стонет Чимин, запрокидывая голову, и с глухим стуком та ударяется о стекло. — Я пытал его, но он молчал. В конце концов, Джун пожелал, чтобы он замолк навсегда. — …Я надеялся, что это не он, — признаётся Чимин, болезненно морщась. — Надеяться — не в твоём стиле. Эти слова отдают пеплом на его языке, хотя слетели они с уст Юнги. Его отец был тем, кто лишил его права на надежду — странно теперь слышать, что это не в его стиле. — Где я спалился? — спрашивает он, настороженно скашивая взгляд. — Ты хотел знать, для чего мы здесь, — Юнги игнорирует его вопрос. — Мы здесь, чтобы провести границы, Чимин. «Он не знает ответа», — легко понимает Пак и отбирает сигарету из длинных пальцев своими онемевшими, чтобы глубоко затянуться. Мысли ощущаются многотонными облаками. Они давят на него с колоссальной силой, нажимают на горло, грудь, тогда как Чимин даже коснуться их не может. Он делает вторую затяжку. Юнги знает о Ко Манхи. Если знает Юнги, знает и Намджун, и наоборот. По-видимому, Намджун всё-таки узнал первым. Это объясняет, где и когда Чимин спалился. Ничто, кроме долга, не обязывало его защищать друзей отца — это во всех смыслах люди прошлого. Наверняка Юнги здесь за тем, чтобы напомнить об этом. Вот только с Гукхва он тоже лишь из-за долга, им, в свою очередь, также не следует об этом забывать. — Моя верность Ко Манхи подлинна, хённим. Можешь напомнить мне о границах, однако мы оба знаем, что с памятью у меня всё в порядке. — Однажды я спросил тебя, что тобой движет, если не желание жить. Помнишь, что ты ответил мне? Чимин крутит сигарету в пальцах, почти физически чувствует, как въедается в кожу запах. — Нет. К его удивлению, Юнги не насмехается. Бесстрастным и пустым, как безоблачное небо, голосом он напоминает: — Ты сказал, что веришь, будто бы в будущем, когда станешь свободным от долга, сможешь отыскать смысл жить. Сказал, что до того момента умирать не намерен. Чимину хочется засмеяться, и именно это он и делает. В словах Юнги не таится угроза: они также чисты, как и пуст его голос. У Чимина нет смысла жизни вне банды — вот что говорит ему хённим. Гукхва — его надежда на свободу; она же и его оковы. — Больше никаких «я надеялся». Эти слова звучат у самого уха, легким и едва тёплым дыханием. Неуловимо проскользнув сквозь границы его личного пространства, Юнги вынимает сигарету из заметно дрожащих пальцев, затягивается и возвращает. — Когда-то я мечтал о том, чтобы моим отцом был Ко Манхи, — признаётся Пак, надеясь уколоть, сделать больно, как бы говоря: «смотри, что ты натворил». Слишком поздно он понимает, что колоть некуда — Юнги не почувствует боли, его тело сплошь онемевшее от непрерывных ударов. Его руки дрожали, когда он смывал с них кровь Ко Манхи, Чимин ясно это видел, но был слеп к причинам. — Как он умер? Собственный голос звучит резче и тише, чем того хотелось бы, и отдает заметной хрипотцой. К стенкам горла, казалось, прилипла сухая и безжизненная земля, которую кто-то не может прекратить толкать ему в глотку. Она царапает, режет, но молчание бьёт по нему сильнее. Чимин делает глубокий вдох и им же давится, когда осознает, что в действительности значит это молчание. Ногти бы впились в кожу — болезненно, до крови — если бы не ткань перчаток. — Ты не мог, — убеждает себя Чимин. Юнги так и не сказал, что убил его, речь шла только о приказе Намджуна. Юнги сам себя называет монстром, однако же в ванной, казалось, был готов содрать с рук кожу, лишь бы отмыть кровь Ко Манхи, который, как он знает — не может не знать — спас Чимину жизнь. Множество раз спасал. Чимин безжалостно тушит сигарету о белый подоконник и откидывает бычок в сторону, спрыгивая на ноги. Он хватает Юнги за затылок, заставляя взглянуть на себя, и мягкий плед едва не падает с плеч. — Намджун знает? Юнги поднимает на него пустой взгляд. — Он знает о твоём предательстве? — повторяет Пак вопрос, и на секунду его сердце замирает. — …Есть разница между предательством и ошибкой. — Да посрать мне! — повышает голос Чимин. — Я не стою ни того, ни другого. Слышится смешок. Юнги поднимает руки — такие же холодные, как кожа его лица — и, словно боясь, легонько касается скул Чимина кончиками пальцев. Они дрожат, как и ладони Чимина на его щеках. — Это не тебе решать. Реальность сбивает с ног не впервые, но ощущается это всегда одинаково больно. Она вбивает лицом в пол и шепчет: ты ничего не решаешь. Она шепчет: тебе и не нужно ничего решать. Шепчет: просто наслаждайся. Плед соскальзывает на пол, обнажая цветы хризантемы, и Чимин впивается пальцами в холодный бархат щёк и горячий — шеи. Он ловит губами судорожное дыхание Юнги, сцеловывает с них дрожь, отвечает на грубость мягкостью. Чужие руки обнимают его лицо, они пересушенные и ослабшие, всё ещё холодные, точно лёд. В объятиях хённима он ощущает себя погребённым под толщами снега и вместе с тем — отдавая ему всё свое тепло — как никогда правильно. Губы Юнги, влажные и жаркие, оставляют поцелуи, горящие огнём, в уголке чиминовых губ, на линии челюсти, под подбородком. Горячий язык ложится на артерию, пробует его пульс на вкус, и Чимину не под силу сдержать тихий стон. Перед его глазами лепестки хризантемы, на шее пляшут, обжигая, точно угли, мягкие губы, а в мыслях не облака — пустота. Безоблачное небо. Только солнца нет, и ему почему-то страшно. Оглушительным звоном разносится по комнате телефонный звонок. Кажется, это мобильный Юнги, оставленный им в кармане пальто — Чимин нащупал его, когда искал сигареты. Отстраняясь, хённим забирает с собой всё — и холод, и тепло. Он забирает с собой и пустоту, но Чимину без неё — без него — делается невыносимо одиноко. Пальто подбирают с полу, ныряют рукой в его складки и вынимают телефон — мелодия на звонке словно пробивается сквозь лёд в этот момент, и Чимин морщится от этого звука. Когда Юнги отвечает, тишина оглушает сильнее, чем дребезжащая мелодия. — Спускайся, — звучит голосом Намджуна, и Чимин дёргается, не ожидая услышать его; Юнги включил громкую связь? — И нашу общую проблему прихвати. — Нет отдыха в Аду, да? — усмехается Мин. — Ты не веришь в Ад. — Ад здесь, — незримо для собеседника Юнги пожимает плечами и бросает трубку. — Идём, проблема.

***

Минуя ступень за ступенью, Чимин вспоминает слова, громом его поразившие. «Спускайся». Откуда-то Намджун знал, где находится Юнги. Что хуже того, он потребовал привести Чимина, то есть он также знал, что они c Мином на восьмом вместе. Эти мысли не покидают его голову, наворачивают стремительные круги, ударяясь о стенки черепа, и Чимин в конце концов чувствует, что его тошнит. Намджун следит за ним, это давно понятно. Но как? На седьмом этаже их в густом, вязком, точно нефть, молчании поджидает компания из двоих человек: Намджун, босс Гукхва, и его доверенное лицо — Ким Тэхён. Присутствие последнего едва ощущается: развалившийся по центру дивана Намджун притягивает к себе всё внимание, точно магнитом. Его взгляд, обращённый на Пака, колет подобно игле. Не больно, но раздражает. Ко всему прочему Чимин чувствует, как из недр его головы поднимается всё нарастающая пульсация. Боли мучают его с того самого дня, как он получил сотрясение, и менее интенсивными не становятся, однако этой ночью всё было тихо. Не видом ли Намджуна вызвана очередная вспышка боли? В этом не было бы ничего удивительного: если когда-то всё его естество реагировало на Юнги так, словно он его природный враг, то на Намджуна оно реагирует как на целую вражескую среду. Едва подумав о хённиме, Чимин получает от него несильный, но ощутимый толчок в спину — мол, чего встал, ступай. Отбросив формальности, Пак кивает собравшимся в знак приветствия и падает в кресло напротив Намджуна — то самое, которое по обычаю отведено их боссу. Тэхён, занявший место по правую от коллеги руку, косит на него недобрый взгляд. Юнги становится сзади. — Гукхва — это семья, — начинает Намджун. «Сразу к делу?» — иронизирует про себя Чимин про себя, опуская локти на колени. — Эти слова от меня слышал каждый, кто носит на теле хризантемы в закатном цвету — наш знак, — Намджун устремляет взгляд над Чимином, прямиком на свою правую руку. — Некоторые слышали эти слова от моего отца, ещё когда он был боссом. Это не пустые слова, кровь каждого из вас для меня роднее, чем кровь моих многочисленных родственников. Я готов отдать всё, чтобы защитить вас, и рассчитываю на то же с вашей стороны. Чимину никогда не нравились все эти пафосные речи, в основном, потому что он им не верит. С Намджуном всё ощущается иначе — его голос твёрд и ровен, он говорит спокойно, но не бесстрастно. Его нельзя уличить во лжи, и в этом главное отличие. — Этими словами я хотел напомнить, — продолжает Намджун, взгляд его холодеет, — почему вы должны отнестись серьёзно к поручению, которое я собираюсь вам дать. Чонгук не носит татуировку и не признан официально членом банды, но это не отменяет его принадлежности к нам. Как и твоей, Чимин. Пока ты с нами, мы с тобой. — Чонгук в беде? Услышав Тэхёна, Чимин вдруг осознает, что уже очень давно его не видел. Когда они последний раз вели разговор? Две недели назад? Неужели больше? — Пока что я предпочитаю считать, что да, — отвечает Намджун. — За ним следят. В течение нескольких дней, возвращаясь с занятий или отправляясь на них, он видел одну и ту же машину, с его описания: чёрную, с тонированными стёклами. Неизвестно, кто и с какой целью ведёт слежку. Я уже выставил охрану возле его дома, но этого мало: ему требуется эскорт, который будет сопровождать его по пути в школу и домой. Против воли мысли цепляются за услышанное, Чимин принимается усиленно думать, и даже головная боль, кажется, потихоньку отступает. — Чонгук запомнил номер? — спрашивает он, нахмурившись. — Его нужно пробить. — Уже, — откинувшись назад, сообщает Намджун и, выдержав паузу, добавляет: — Тупик. Со стороны Тэхёна слышится нервный вздох, и Чимин вновь нехотя бросает взгляд в его сторону. Каштановая прядь, выбивающаяся из неаккуратного пучка на затылке, дрожит от каждого вдоха и выдоха Кима, его плечи, обычно расслабленные, сжимаются и напрягаются под тканью чёрной кожанки. Видеть Тэхёна столь мрачным до того странно, что Чимину мгновенно делается не по себе. Боль возвращается, и он морщится. — Ладно, — выдыхает Пак, продолжая думать. — Он уверен, что это слежка? Пробовал менять маршруты, выходить в разное время? Ответ Намджуна лишает всяких надежд: — Первым же делом. — И что требуется от нас? Намджун вскидывает брови, словно не может поверить, что Чимин всерьёз задал этот вопрос. — Что требуется от вас? — переспрашивает он. — Эскорт, Чимин. Я с этого и начал. Слово «эскорт» заставляет Чимина насмешливо фыркнуть. Однако мгновением позже он вспоминает, что у босса Гукхва практически отсутствует чувство юмора, что, должно быть, значит следующее — Намджун говорит серьёзно. От одной только мысли о том, что именно хочет от него Ким, гнев разливается по телу, наполняя его до краев. Чимин угрожающе подаётся вперёд, но прежде, чем он сам понимает зачем, его с силой дёргают за горло и возвращают на место. Он совершенно забыл о Юнги. Хватка холодных пальцев на шее ослабевает. Секундой погодя Чимин чувствует мягкие удары. Обычно это действие призывает к спокойствию, однако сейчас куда больше походит на беззвучное извинение. Сдержав порыв обхватить ладонь хённима своею, Чимин говорит: — Ты всерьёз думаешь, что я заделаюсь телохранителем для школьников, Джун? — За эту работу полагается щедрое вознаграждение, а у тебя огромный долг. Я не думаю, Чимин, я знаю. Воистину, всё очень скверно, раз уж Чимину приходится признавать правоту своего нерадивого босса. Холодные пальцы всё ещё мягко бьют по сонной артерии, в одно и то же место, точно Юнги пытается отчеканить на его коже отпечаток собственной. Эта мысль приятно щекочет что-то внутри. К сожалению, от неё приходится отмахнуться — не время и не место. — Я так понимаю, мы будем работать попеременно, — подаёт голос Тэхён, и Чимин с радостью уступает ему эту инициативу. — Мне будет удобнее взять на себя утреннюю смену, Чимину — думаю, вечернюю. Мне одолжить ему свою тачку? — Не требуется, Юнги с радостью поделится одной из своих, — уверяет Намджун. Взгляд, который обращает на него Тэхён на этих словах, не вызывает у Чимина приятных чувств. Сухой и скучающий — будто Тэхён до тошноты пресыщен тем, на что смотрит. Юнги всё ещё держит его за шею, как особо непослушного пса, но не может же сонбэ ревновать из-за этого? — Детали можете уточнять походу дела, а пока я даю вам полную свободу действий, — Намджун обводит подчинённых долгим взглядом. — Чонгук — часть семьи. Защитите его. — Положитесь на нас, босс, — устремив суровый взгляд на Намджуна, чеканит Ким голосом твёрдым и стальным, таким непохожим на тот мягкий елейный бархат, к которому Чимин успел привыкнуть. — Тэхён, Юнги, вы свободны. Чимин, останься. Сухая ладонь соскальзывает с шеи одновременно с тем, как живот сковывает недобрая дрожь. Чимин делает над собой усилие, чтобы не оглянуться Юнги в след, и вместо этого выдерживает вдумчивый взгляд, устремлённый на него исподлобья. — Как самочувствие? — интересуется Намджун, едва двери за ушедшими закрываются. Чимин пожимает плечами. — Уже лучше. Боль пронзает его голову, точно выстрелом, и он не может не поморщиться. Намджун скептически хмыкает, но, к счастью, никак его провалившуюся попытку солгать не комментирует. — Какая разница? — вспыхивает Чимин. — Будто бы это когда-то было важно. — Важно или нет — всё зависит только от твоего к этому отношения, — Намджун качает головой, не прекращая говорить. — Впрочем, я побеспокоился о твоём состоянии не ради того, чтобы читать тебе нотации. Я хочу поручить тебе возглавить расследование, Чимин. Не понимая, какие чувства он испытывает в связи со сказанным, Чимин в замешательстве хмурится. — Почему я? — Все мои ищейки заняты, — говорит Намджун тоном, словно бы для Чимина это должно быть очевидно. Ни черта подобного. Более того, он даже не ищейка. Впрочем, спустя мгновение думает Чимин, это именно та работа, на которую он надеялся. Никаких пыток, только поиск информации, к тому же он, как главный, может полностью руководить расследованием. Подозрительно хорошо звучит. — Это заманчивое предложение для тебя, разве не так? — продолжает Намджун, мягко улыбаясь одними губами. — За эту работу полагается щедрое вознаграждение, к тому же тебе будет дозволено задействовать все свои связи вне Гукхва в случае нужды. Ах, так вот оно что. — С тем же успехом ты мог поручить это Тэхёну, — Чимин усмехается и резко подаётся вперёд, понижая голос. — Но конечно же это должен быть я; ведь те, кого ищут ищейки, это, как и Ко Манхи, союзники моего отца, не так ли? По крайней мере, ты так считаешь. В то же время они остаются ценным ресурсом, которым ты можешь воспользоваться через меня. Намджун тем временем даже в лице не меняется. — Ты слегка параноишь, — хмыкает он. Чутьё подсказывает Чимину, что это Намджун слегка припездывает. Он ухмыляется шире, мол, гляди, как я тебе верю, Джун. — Ну да, ну да, — смеясь, тянет в ответ. — Да, Чимин. Эта работёнка — шанс для тебя. — Шанс проявить себя, да? — Чимин откидывается назад, веселея с каждой последующей секундой этого фарса. — Шанс доказать, что я достоин стоять подле тебя, шанс, который позволит без проблем включить меня в число твоих доверенных лиц. Но я до сих пор не знаю, зачем тебе это. — Я не могу тебе сказать. Чего и стоило ожидать. — Ладно. Другой вопрос: почему ты оплатил за меня компенсацию? Намджун вздыхает — знак, что у него кончается терпение. — Пожалел. Это и вправду так важно для тебя? Раз его вопросы Намджун оставляет без ответа, то и он не станет отвечать. Вместо этого Чимин спрашивает, издеваясь: — Раз уж тебе меня так жаль, может, сразу и долг мне простишь? — Если ты знаешь о Семье, то не должен задавать таких вопросов. Ясно. Значит, Семья регулирует и контролирует все денежные вопросы. Потому Намджун и не может просто взять и простить долг — это не в его власти. — К тому же мой отец в попытках поймать Пак Тэуна за прошедшее десятилетие затратил ресурсов и сил на сумму едва ли не большую, чем долг твоего отца. Семье это не нравится, они хотят, чтобы эти деньги вернулись к ним. — Выходит, ты так же расплачиваешься за долги отца, как и я. — Может, и так. Став главой Гукхва, я возложил на себя ответственность за действия предыдущего главы. «Я возложил» — такие гордые слова, которые Чимин никогда бы не смог произнести. Намджун несёт свою ответственность как корону, в отличие от Пака, и если он своими словами хочет сказать, что они похожи, Чимину придётся его разочаровать. — Это звучит как твой выбор. Это ведь и был твой выбор, верно? В то время как я подобной ответственности не выбирал. — Ты всегда можешь уйти. Оставить безопасное место, которое я тебе предлагаю, вернуться к жизни в бегах. Я могу пообещать, что Гукхва тебя не будут искать, но насчёт Семьи не уверен. Сердце словно выпадает из его груди, на миг Чимин перестает что-либо чувствовать. Он может уйти. Обрести столь желанную свободу от Гукхва и их преследования, от навязанного долга, а что до Семьи… да сдался он им? В горле пересыхает, Чимин почти готов закричать, что согласен. — Полагаю, ты даже можешь вернуть себе свой пистолет перед уходом, — продолжает Намджун, уголок его губ тянется вверх. — Правда, Юнги сам будешь всё объяснять. Как думаешь, он вмажет тебе или сразу пристрелит? Юнги. Одного этого имени достаточно, чтобы сбить с Чимина всю спесь. Его личное успокоительное, его хённим вдруг оборачивается его оковами. Когда он оказался намертво привязан к Юнги? Как допустил это? — Между нами ничего нет, — защищается Чимин, не заметив, что Намджун и не говорил ничего про их отношения. Но ведь намекал, верно же? — То, что вы ещё не определились с тем, как назвать это, не значит, что этого нет, — звучат слова Намджуна, и Чимину даже кажется, что он слышит звук, с которым проворачивается ключ в его кандалах. — Но, знаешь, я не то чтобы против такого расклада, если именно Юнги удерживает тебя здесь. До чего же мерзко, когда твою привязанность используют против тебя же. Но Чимину с подобным иметь дело не впервые. Разве не мирился он с этим чувством всю свою жизнь, словно с тяжестью креста? Это не умаляло его верности в прошлом, не умалит и сейчас — он не предаст доверие Юнги. Если из верности хённиму ему придётся отказаться от шанса на свободу — пускай будет так. — Для тебя всё и вправду складывается неплохо, да, Джун? — хмыкает Чимин. — За исключением одного момента — эта связь обоюдная. Из-за меня хённим стал совершать… ошибки. Это тоже тебя устраивает? — Ошибки на то и ошибки, что их можно простить. К тому же живым Манхи-ним может принести больше пользы, чем мёртвым. — Он не выведет тебя на своих, если ты об этом, Джун. Намджун фыркает, искренне возмущаясь: — Я неимоверно восхищаюсь Ко Манхи, ты и сам знаешь почему. Но верности, в отличие от тебя, он не знает. Зато он понимает власть. Если сила окажется на моей стороне, то и Манхи-ним тоже. По правде говоря, мне хватит и того, что он не будет выступать против меня. Неимоверных усилий стоит Чимину сохранить выражение лица ровным. Ему хочется сморщится в презрении: в свое время он мог только мечтать о том, чтобы Ко Манхи принял его как названного сына, а Намджун, имея это, смеет так нагло высказываться о старике. Когда Пак Тэун учил Чимина отнимать жизнь, Ко Манхи учил её ценить. Когда Пак Тэун учил жестокости, Ко Манхи учил, как её избегать. Достоинство, гордость, непокорность — всё самое лучшее в нём взрастил именно Ко Манхи. Чимин обязан ему даже большим, чем своей жизнью. Только сейчас, пожалуй, он в полной мере осознает, что именно сделал для него Юнги, когда решил сохранить Ко Манхи жизнь. — Манхи-ним, видимо, забыл научить тебя главному — благодарности, — цедит сквозь зубы Чимин. — Можешь сколько угодно возносить хвалу этому самодовольному старцу, если тебя это радует, Чимин-а, — отмахивается Намджун. — Ещё вопросы будут? — Ты про те, на которые у тебя хватит смелости ответить? Таких нет. — Тогда в моем присутствии более нет нужды, — заключает Ким, медленно поднимаясь с дивана. Когда он поправляет складки своего пальто, удивительно схожего с тем, в котором сегодня был Юнги, Чимин вспоминает кое-что. — Это не вопрос, скорее предупреждение, — говорит он, не поднимая глаз. Его тон — нетерпеливый, угрожающий — определенно привлекает внимание Намджуна. Неспешно Чимин тянет руку во внутренний карман куртки, излишне вальяжным движением руки выуживает свой личный мобильный и демонстративно машет им. — Ты следишь за мной с помощью этого? — Чимин бросает телефон на столешницу перед собой и кривится. — Кончай с этим, Джун. Подобное не располагает к доверию. — Я учту твои слова, — бросает Ким с непроницаемым лицом.