Like a butterfly

Первое, что он чувствует — боль и холод. Пальцы дрожат, и это так знакомо, что Чимин не может сдержать хриплый безрадостный смех. Ему трудно открыть глаза — свет ощущается неожиданно жгучим, острым. В ушах не смолкает звон. Он предпринимает попытку подняться и чувствует, как на плечо опускается чья-то рука, бережно толкающая его назад. Уронив голову на мягкую, мокрую отчего-то поверхность, Пак пробует пошевелить языком: — Чт… что за… Горло вспыхивает болью от напряжения, и звук собственного голоса, тихого и слабого, ощущается как пытка для чувствительного слуха. — Что за чёрт? — подсказывает ему другой голос — громкий, стальной, молотящий по ушам с особенной силой. Чимин морщится и упрямо, одними губами произносит: — Что за нахуй? Он снова пробует встать, опираясь на локти, и вновь его попытки обрывают мягким нажатием руки. Это уже начинает раздражать. — Ты как? — спрашивает голос, и Чимин понимает, что он ему знаком. «Юнги-ним? — вспыхивает мимолётная надежда, которую Пак тотчас откидывает прочь: — Нет, это не его голос. Почему вообще, чёрт возьми, это должен быть именно его голос?» Решив не зацикливаться на тех противоречивых чувствах, которые у него вызывают мысли о Юнги, Пак прислушивается к себе. Звон в ушах, чувствительность к свету, боль в голове — у него сотрясение? — холод в дрожащих руках, влага на лице, шее, кажется, повсюду вокруг него. Кровь. Слишком много крови. — Я хреново… — отвечает, поворачивая голову в сторону голоса. Через боль разлепив веки, он пробует сконцентрироваться и терпит провал. Всё, что он способен увидеть — размытые пятна, которые постепенно сливаются в более-менее чёткую картинку. Если бы она ещё и не летала из стороны в сторону, вызывая рвотные позывы, было бы просто изумительно. — Что ты помнишь? — продолжает голос допрос. Чимин прикрывает глаза, делая над собой усилие, но в голове пусто. На миг его охватывает настоящий ужас. А потом он начинает вспоминать — свое имя, отца, Намджуна и Гукхва. Юнги… Точно, он был с Юнги. Они разговаривали. Много разговаривали. Было много прикосновений — излишних и пугающих, осторожных, но болезненных — а потом… что было потом? «Ты ведь ни черта не знаешь о Мин Юнги, да?». — Ебаный… — яростно рычит Пак, сжимая руки в кулаки от одних только мыслей о ненавистном ублюдке. Он говорил с Йонилем, но о чём? Чёрт, почему так больно вспоминать? Это Ким его так приложил, что ли? Всплывающие в памяти фрагменты, где он хватает наглого павлина за ворот куртки, говорят сами за себя, но что-то всё равно не дает ему покоя. Наверное, то, что он не помнит самой драки. «Потому что ты ему не доверяешь», — слова Йониля — мерзкие, гадкие, непотребные — не выходят из головы, намертво въевшись в подкорку головного мозга. Чимин едва сдерживает крик, когда рана на голове начинает пульсировать с новой силой, по ощущениям раскалывая его череп на две части. — Тише, — требовательным тоном успокаивает голос, и Чимин с невесёлым смешком отмечает про себя то, как это похоже на Намджуна. — Это ты? — спрашивает, пробегаясь языком по сухим губам. — Джун? — Я, — тяжелая рука снова опускается на плечо в подтверждение слов Кима. — Ты хочешь пить? Чимин слабо кивает, и когда босс ненадолго отвлекается на то, чтобы наполнить стакан водой, он предпринимает очередную попытку сменить положение. Тело оказывает усиленное сопротивление, но Пак игнорирует боль и головокружение. Из чистого упрямства он продолжает измываться над собой, щурясь и напрягая глаза, чтобы внимательно оглядеть обстановку вокруг. Грудь покидает тяжелый, полный облегчения вздох — он на седьмом. Наконец, Намджун аккуратно вкладывает ему в руку стакан с водой. Едва губ касается прохладная влага, Чимин удовлетворённо мычит. Он в считанные секунды опрокидывает всё до последней капли и возвращает стакан Киму. «В глазах мужчины Чимин видит страх, когда поднимает взгляд. Тот отстраняется, делает шаг назад, явно намереваясь сбежать, и Паку не остаётся ничего иного, кроме как схватить его за воротник и потянуть на себя». — Я подрался?.. — уточняет, хмурясь пуще прежнего в напрасных попытках навести порядок в куче отрывистых фрагментов, состоящих из фраз, лиц и движений. — О, да, — Намджун растягивает губы в усмешке, приседая на край дивана, рядом с Паком. — Разгромил весь бар. «Чимин пытается приложить беглеца головой об стойку, но тот вырывается и толкает оппонента прямиком на задний бар. Десятки бутылок сумасшедше дорогого алкоголя летят на него, на пол, разбиваются вдребезги, разлетаясь осколками. Вокруг поднимается крик. Спина вспыхивает болью, горячая кровь окропляет лицо». — Дерьмо… — шепчет Чимин, потрясённый собственными воспоминаниями, промелькнувшими перед глазами. Руки сами тянутся к лицу, непрестанно дрожащие, чтобы с предельной осторожностью сперва коснуться подбородка и мягких щек, испещрённых мелкими ссадинами от осколков, затем — острых скул, висков и, в конце концов, лба. Увечий на лице практически нет, зато на лбу он нащупывает бинт, насквозь пропитанный кровью. Алая влага растекается по всей левой стороне лица, марая шею, белый ворот рабочей рубашки, стекая к ключицам и мелкими каплями оседая на плечах. Пак вскидывает совершенно обескураженный взгляд на Намджуна. Кадры с летящими на пол бутылками вновь и вновь пролетают перед глазами. — Сколько… — немеющим языком пробует произнести он. — Во сколько мне обойдётся компенсация?.. — Не переживай, — отмахивается босс невозмутимо; кажется, он ожидал этого вопроса. — Твоя месячная зарплата полностью всё компенсирует. Чимин разрывается между желанием расхохотаться ему в лицо и желанием как следует ударить по этому бесстрастному лицу за очередную наглую ложь. Он был готов услышать сумму, равную десяткам миллионам вон, а не это. Как будто, блядь, Пак не знает, сколько на самом деле потребуется денег, чтобы покрыть весь нанесённый им ущерб, а, главное, кто готов отдать столько за него. Но какой, мать его, кредитор станет выплачивать компенсацию вместо своего должника? И, более того, после всего ещё и врать об этом? Его держат за полного идиота, что ли? «А ведь даже сейчас твои коллеги лгут тебе…», — отрывки из их разговора с Йонилем не желают выходить из головы, звуча всё отчётливее. Живот пробивает крупная дрожь, и Паку кажется, что его сейчас вывернет наизнанку. — Точно больше ничего вспомнить не можешь? — заметив заминку своего подчинённого, Ким прищуривает глаза. Чимин яростно качает головой. Нащупав на бедрах старый пропахший куревом плед, он откидывает его в сторону, спуская ноги на пол. Стоит голым ступням коснуться холодного бетона, Пак болезненно выдыхает от пронзающей всё тело боли и, невзирая ни на что, продолжает попытки подняться. Перед глазами пляшут тёмные пятна, утихшая было рана вновь вспыхивает, как от проходящей насквозь раскалённой иглы, начиная кровоточить, и Намджун окидывает его скептическим взглядом, выгибая бровь дугой. — Ты выглядишь как ходячий труп, Чимин. Куда ты в таком состоянии собрался? «Подальше от тебя», — звучат злостные мысли. — В ванну, — даёт он отрывистый ответ и спешит скрыться в упомянутом направлении. Беспорядочно трясущимися руками Чимин захлопывает за собой дверь и около минуты на ощупь пытается найти замок. Провалив все попытки, он, не разбирая ничего вокруг себя, кидается к умывальнику, с яростью срывая с головы бинты. Кровь хлещет со лба обильным потоком, багряные линии огибают скулу, левую щеку, челюсть; скапливаются на подбородке алыми жемчужинами и опадают вниз, разбиваясь о влажное дно раковины. Длинным языком он подхватывает очередную струю крови, слизывая ту с щеки прежде, чем она устремится вниз. Кто бы ни глядел на него сейчас из зеркала, Чимин не может разобрать его лица: перед глазами всё плывет, он видит только оттенки. Белый и алый. — Блядство! — кричит, морщась от громкости собственного голоса. Судорожно дыша, он силится вспомнить ещё хоть что-то о драке, но в голове лишь слова Йониля, пробирающие до мурашек; его гнусные, лживые речи о Юнги. «Сгинь», — звучит собственный голос среди прочего шума, и Чимин цепенеет. Он отослал Йониля прочь, не желая и дальше слушать то, что он называет правдой. Так с кем же он тогда подрался? — Блядство… — его тело начинает потряхивать, и держаться на ногах становится с каждой секундой всё сложнее — Чимину приходится облокотиться на раковину, на дне которой продолжают расцветать алые цветы. Он вспомнил. Вспомнил, как решил всё для себя — он не доверяет Юнги, но даже так не станет искать доказательства его лжи. Потому что если Мин ему всё-таки лгал всё это время — если Йониль говорил правду — это будет удар, с которым он не сможет справиться. Он спросил себя: «читал ли Юнги-ним записи Им Сонхуна?»; и ответил себе: «нет». Но вот является Намджун с новой порцией ненужной лжи, порождающей ворох вопросов, в том числе и к Юнги — и ответ его уже звучит иначе. Ему плевать на ложь Намджуна, пусть хоть подавится ею — его злит то, что своей ложью босс бросает тень на все слова и действия Мина, ведь тот имеет к нему непосредственное отношение, являясь его правой рукой. Не секрет, что Йониль натравливает Пака на всех, преследуя личные мотивы, так же, как и то, что личные мотивы есть и у Намджуна, из которого ни слова правды не вытянуть. Единственное, что до сих пор остается для Чимина загадкой — искренность Юнги. Он продолжает искать и находить ему оправдания даже сейчас, забывая, что это Мин Юнги был тем, кто при первой встрече приставил к его горлу дуло пистолета. Мин Юнги был тем, кто едва не убил его, разорвав швы на ране. Мин Юнги был тем, кто всячески унижал его и не раз делал больно. Мин Юнги был тем, кто намеревался заставить его пытать человека, зная, как это тяжело для него. Мин Юнги был тем, кто неустанно напоминал ему, что стоит лишь попросить — и он оборвёт его жизнь. Чимин был опрометчив, когда позволил себе забыть, что Мин Юнги, который отчего-то вдруг стал так важен ему — изначально крайне расчётливый и хладнокровный человек, чего и не скрывал никогда. Он жаждет контролировать всё и вся вокруг себя, готовый при нужде прибегнуть к манипуляциям, лжи, угрозам, даже пыткам. Самый ценный ресурс для него — информация, и чтобы получить её, он готов на любую жестокость и подлость. Нет ведь ни единого шанса, что он не читал эти треклятые записи, да? — Да бля-ядь! — протяжно рычит Пак, ударяя сжатой в кулак рукой по зеркалу, разбивая её вдребезги, снова и снова. Кровь окропляет стеклянную поверхность, она же стекает с изорванной в мясо руки к локтю, марая одежду, капая на пол, на котором расплывается крупными пятнами. От отчаяния Чимину хочется разорвать себя на части, но силы постепенно покидают его тело вместе с вытекающей из него кровью. Включив кран, он подставляет под поток холодной воды ладони, разражаясь громким шипением. Аккуратно ополоснув лицо, чтобы не задеть отдающую острыми волнами боли рану, Пак поднимает глаза перед собой, внимательно, с трудом концентрируя зрение. Он всматривается и теперь отчётливо видит порез у виска, из которого обильной струйкой продолжает стекать кровь. Останется шрам. Кровь быстро добирается до подбородка, вновь устремляясь к влажной шее, и Чимин покидает ванную. На седьмом Намджуна он не находит, зато замечает лежащую посреди дивана аптечку со всем необходимым, чтобы обработать рану и остановить кровотечение. Он приседает на диван, нечитаемым взглядом прожигая предусмотрительно оставленные боссом медикаменты. Как только Пак разберётся с тем, какую литературу предпочитает читать на досуге Мин и с кем он накануне подрался в баре — следующим вопросом на повестке дня будет Намджун и его необъяснимая одержимость бывшим другом детства. Вздохнув, он тянет дрожащую руку к игле.

***

Чимин нажимает на звонок и, сделав шаг назад, принимается ждать, пряча руки в карманах ветровки. Правая ладонь, плотно обтянутая бинтом, вспыхивает болью, когда он задевает ею молнию. Пак игнорирует боль, как и желание разразиться яростным шипением, продолжая неотрывно глядеть на дверь перед собой. Он всё для себя решил, на этот раз окончательно. Если, посмотрев Юнги в глаза, он найдёт в себе отвагу поделиться с ним тем, что ему рассказал Йониль, тогда Чимин доверяет ему. Если же он не сможет… Открытию двери предшествует тихий щелчок, который заставляет всё его тело вздрогнуть. Чимин борется с порывом устремить взгляд в пол, внутренне содрогаясь от того, насколько близок заветный миг. — Интересно, — доносится до него хриплый спросонья голос, и Чимин таки позорно отводит глаза, ругая себя в мыслях. — Сомневаюсь, что ты пришёл ко мне в пять утра, чтобы сказать «доброе утро», — видя, что Пак не торопится отвечать, Мин отходит в сторону, приоткрывая дверь в приглашающем жесте. — Заходи. Чимин проскальзывает внутрь, всё так же не рискуя поднять глаза. Дверь тихонько щелкает, закрываясь, а после на его плечо опускается рука. Он поддается давлению, отступая к двери, позволяя прижать себя к ней. Упираясь лопатками в твёрдую поверхность, покорно наклоняет голову, когда его подбородок обхватывают длинные пальцы. — Кто это тебя так? — интересуется Юнги, изучая внимательными глазами крупный белый лейкопластырь, который его донсэн поклеил на свой рассеченный лоб. Усилием воли Чимин заставляет себя аккуратно схватить хённима за запястье и отвести его руку в сторону. Мин моментально цепляется взглядом за бинты, окольцовывающие худую чиминову ладонь, и хмурится, когда замечает сухие пятна крови. Всё же следовало надеть перчатки. — Тебе пора научиться вымещать злость другими способами, — хмыкает он, аккуратно выуживая ладонь из слабой хватки. — Так ты удосужишься объяснить мне это? — Мин вновь устремляет взгляд на его лоб. — Крови было много, так что рана наверняка серьезная… И не говори, что ты упал. Пак спрашивает, настороженно поднимая глаза: — Откуда узнал про кровь? — Вижу разводы у тебя на шее. Руки в кармане вздрагивают, и Чимин сжимает их в кулаки, чтобы не позволить взметнуться к шее в попытках прикрыть её. Гулко сглотнув, он отвечает: — Я подрался. Ничего серьезного, за исключением того, что я не помню, с чего вообще началась драка. Юнги вскидывает брови, и Чимин понимает, что это лаконичное объяснение его не удовлетворило. И будь проклята его необъяснимая потребность угождать Мину. — Это случилось часа четыре назад, — объясняет он. — Я работал, когда завязалась драка. Зачинщиком, думаю, был я сам. — Думаешь? — криво усмехаясь, хмыкает Мин. Чимин игнорирует неприкрытый упрёк в сторону его вспыльчивой натуры и продолжает отчитываться: — Я ударился головой и потерял сознание. Чем ублюдок и воспользовался, поспешив скрыться — это мне уже рассказали ребята, которые были поблизости и отчасти видели происходящее. — Ты хочешь сказать мне… — шумно выдыхая, начинает Юнги с недоброй ухмылкой, — что на тебя напали на нашей территории — территории ебаных Гукхва — и тот, кто это сделал, скрылся? К своему стыду, Чимин только сейчас задумывается о том, насколько это странно. Даже если учесть то, что напал он — а не на него, как сказал Юнги — всё ещё непонятно, каким образом его противник умудрился уйти. Ему стоит провести расследование, опросить всех присутствующих тогда в клубе членов банды, на крайний случай проверить записи камер… Но сперва Юнги — проблемы следует решать по мере их поступления. — Получается, что так, — запоздало отвечает Чимин. — Я намерен расследовать это происшествие позже, а пока… — он шумно выдыхает, собираясь с мыслями. — Я сам займусь этим расследованием, — отрезает Мин, и его донсэн только сейчас замечает, что тот выглядит крайне раздражённым. И не выспавшимся. Теперь Пака и самого беспокоит вопрос, на кой чёрт он явился сюда в пять грёбаных утра. Несколько часов он ведь смог бы потерпеть. — Ладно, с этим пока разобрались, — отмахивается Мин, поправляя чёрные спутанные волосы, лежащие лёгкими волнами вокруг лица, о чём Чимин не может не задуматься. — Здесь-то ты что забыл? Так не терпелось рассказать мне, что тебя, немощного и беспомощного, избили, что ты даже где-то раздобыл мой адрес? Сейчас. Он должен взглянуть Мин Юнги в глаза и решить, заслуживает ли тот доверия. Взгляд его, однако, скользит неспешно — Чимин оттягивает решающий миг как только может. Он цепляется за бледные мочки ушей, частично скрытые волнистыми кончиками волос. При первой их встрече чёрные пряди не доходили до мочек, прикрывая уши лишь наполовину. Сейчас же отросшие волосы беспорядочными волнами лежат по бокам от лица, некоторые пряди спадают Юнги на лоб, прикрывая глаз, и Пак не может понять, какого чёрта его это так волнует. — Надеюсь, ты не собираешься стричься? — Что? Таким обескураженным он хённима ещё не видел. И, чёрт, это было даже близко не то, что он должен был сказать. Да, возможно, это было именно тем, что он хотел сказать, но, чёрт… — Прости, я отхожу от темы… — сконфуженно потирая затылок здоровой рукой, говорит Пак, скривившись; наскоро взяв себя в руки, он продолжает: — На самом деле я пришёл сюда, чтобы поговорить с тобой… кое о чём. Мин вскидывает в выжидании брови, впиваясь в него чёрными, пронзительно ясными глазами. Пак всматривается вглубь беспроглядных озер, в самое дно, в котором так часто видел всплески гнева, отвращения, угрозы — и наталкивается на тихую, ровную гладь. В глазах напротив он улавливает завораживающее мерцание, совсем непохожее на тот чёрный лед, что был в них прежде. Сердце содрогается в волнении, когда он понимает, что всей душой хочет рассказать Юнги правду, не утаивая от него ни единого слова Йониля. Но он не может. Мин Юнги первый в его жизни человек после отца, которому он правда хочет довериться. Хённим понимает его так, как не способен никто другой, и это то, что делает их связь особенной, нерушимой — и неважно, ненавидят они друг друга или им и вовсе плевать, они понимают. Юнги первый за долгое время, кто Чимину не безразличен — его мнение важно, его целостность важна, важен его комфорт и его желания. И, что самое главное, Пак замечает, что Юнги испытывает то же самое. Но Йониль прав — он слишком много обжигался в прошлом. Настолько, что часть его, отвечающая за доверие к людям, оказалась сожжена дотла. Сегодня он доверится Юнги, но после каждый раз будет гадать, а был ли тот с ним искренним? В конце концов, даже если Мину в самом деле не плевать на него, это не отменяет того, что он прочёл те треклятые записи и умолчал об этом. До сих пор умалчивает. Чимин не верит в ложь во благо. Он вообще больше ничему не верит. — Так о чём ты хотел поговорить? — подталкивает его Мин, когда тишина непозволительно сильно затягивается. «Когда я узнаю правду, я вряд ли смогу смотреть на него без боли… Вряд ли вообще смогу смотреть на него», — понимает Чимин с грустью, которая больно царапает его изнутри. — «Ещё чуть-чуть. Совсем немного напоследок я побуду жадным и глупым», — обещает он себе и пробует осторожно улыбнуться. — Честно говоря, я не ел больше суток. — Так ты пришёл сюда, чтобы сдохнуть у меня на глазах? — Юнги угрожающе щурит глаза, зло хмыкая. — Идём, придурок, — вздыхает он, разворачиваясь и скрываясь в глубине квартиры. Чимин неуверенно следует за ним.

***

Пак ощущает себя лишним, неуместным в этой квартире, каждая деталь которой прямо-таки кричит о том, насколько она личная, интимная. Ему никак не удается избавиться от навязчивого чувства, что ничего из этого он никогда не должен был увидеть. Ни высокие книжные полки, заполненные трудами психотерапевтов и психологов, ни развешанные по всей квартире ловцы снов самых разнообразных плетений и цветов, ни встроенный в стену аквариум, что окутывает округу холодным голубым сиянием. Неожиданно Чимин обнаруживает себя завороженным глубоким бирюзовым светом аквариума, его красочными хвостатыми жительницами, которые, кажется, монополизировали все яркие цвета в этой квартире. Блестящие рыбки, чья чешуя отливает самыми разнообразными оттенками, вдруг напоминают Паку бабочек — они такие же хрупкие, такие же непохожие ни на каких других привычных человеку существ. Такие же свободные и одновременно уязвимые. Интересно, поэтому ли Юнги держит у себя рыб? Чтобы помнить о хрупкости жизни? — Я разогрел суп, — Мин покидает кухню, показываясь в арочном проёме с кастрюлькой в руках, которую он водружает по центру низкого столика. — Надеюсь, ты ничего не имеешь против тофу. — Я не знаю, — честно отвечает Чимин, чувствуя, как наполняется рот слюной от аппетитных запахов, исходящих от кастрюльки; он безотрывно наблюдает за Юнги, который скрывается на кухне раз за разом, возвращаясь с мелкими закусками и посудой. Наконец, он занимает место на диване рядом с гостем и наполняет супом с кубиками тофу пустую тарелку, которую после протягивает Паку. Дорвавшись до еды, Чимин с жадностью голодного животного накидывается на ещё горячую пищу, привычно уже ошпаривая язык. Он сметает еду со стола в считанные мгновения, в последний момент, к счастью, вспоминая, что стоит оставить что-нибудь хозяину квартиры, который ест гораздо медленнее (и аккуратнее, стоит заметить), чем он сам. Чимин ожидает, что теперь, когда ни руки, ни рот его ничем не заняты, тишина покажется ему неловкой и смущающей, но этого так и не происходит. Наоборот, он чувствует себя как никогда умиротворённо, откидываясь на спинку светло-серого замшевого дивана и пробегаясь взглядом по комнате, погруженной в приятную, расслабляющую полутьму. Не в силах удержать свое любопытство, Пак разглядывает ловцы снов, гадая о причинах, по которым Юнги их повесил и до сих пор не снял. Вряд ли они в самом деле забирают его кошмары — в таком случае тот чаще ночевал бы дома, где у него есть спокойный сон, а не на базе, на седьмом. Взгляд сам собой тянется к книгам по психологии. Он насчитывает двадцать штук на одной только полке — коих всего на каждом из двух книжных шкафов по шесть. Пара сотен книг — это весьма впечатляющее количество по мнению Пака, который почти никаких книг в своей жизни не читал. Присмотревшись, он замечает, как из каждой книжки торчит, минимум, по пять цветастых стикеров-закладок — а в некоторых так и вовсе по двадцать. Он не знает, что чувствует, глядя на это — восхищение или безграничную печаль. — Ты прочёл каждую? — спрашивает Пак, поднимая одну ногу на диван. Он прижимает колено к груди и переводит взгляд на Мина, который уже давно отложил тарелку и всё это время глядел в пустоту перед собой. Дождавшись кивка, Чимин задаёт следующий вопрос: — Помогло? Юнги резко поворачивают голову, напряжённо вглядываясь в глаза напротив, выискивая в них насмешку, жалость, непонимание, хоть что-нибудь, что избавит его от нужды отвечать. Но, наткнувшись на лишённые всяких эмоций глаза, Мин выдыхает и тихо отвечает: — Когда-то я на это надеялся. Впрочем, не сказать, что вся эта макулатура вообще не была полезной — я стал намного лучше понимать людей. «И манипулировать ими», — мысленно добавляет Чимин, вспоминая о записях. Позже, когда покинет квартиру хённима, он планирует сразу отправиться на базу, в хранилище на девятом этаже. Если ему удастся найти там записи, то, вне всяких сомнений, это будет означать, что Юнги их читал. Иметь доступ к информации и не воспользоваться ею — настоящее расточительство для такого, как Мин. И если он знаком с содержимым записей Им Сонхуна, то понимает, нет, знает о Чимине намного больше, чем показывает. Информация всегда была главным рычагом для манипулирования, а ведь именно этим постоянно занимался Юнги в начале их знакомства — находил слабые места, точки давления и заставлял делать то, что хотелось ему. Но Мин Юнги, сидящий рядом с ним, кажется совсем другим человеком — не тем, каким он был несколько месяцев назад, когда не давал Паку жизни. Он снял с себя маски, открылся, и теперь Чимин отчаянно пытается понять — почему? Не потому ли, что его начало терзать чувство вины за то, что он скрывает правду? Ему хочется о столь многом спросить Юнги… Ему хочется знать о нём всё. — А ловцы снов? — вновь нарушает тишину Чимин, разглядывая многочисленные перья, украшающие кольца с замысловатым плетением. — Тоже надеялся, что помогут? — Это был эффект плацебо. Когда я ещё прислушивался к советам Джуна, он предложил мне приобрести один такой, и я приобрёл. Это помогло, но не потому что у этих штук реально есть какая-то сила, а потому что я заставил себя поверить, что это поможет. Потом кошмары вернулись. Я не хотел с этим мириться и как дурак скупал эту дрянь партиями, пока окончательно не убедился в их бесполезности, — Мин усмехается, когда заканчивает рассказ. Чимин, однако, не видит в этой истории ничего смешного. Горло саднит от вставшего в нём комка. Если бы он только мог, то заплакал бы. «Последний вопрос, — обещает себе Пак, и сердце болезненно сжимается. — Последний вопрос, и я уйду». — Почему это именно рыбы? — он внимательно разглядывает Юнги, его лицо, мягкие губы, то, как они движутся, когда он говорит: — Они напоминают мне, почему я жив. Обернувшись к аквариуму, Чимин вдруг задаётся тем же вопросом в отношении себя. Почему он до сих пор жив, почему дышит, продолжает свою борьбу, несмотря на то бесчисленное количество раз, когда был близок к тому, чтобы сдаться? Что всякий раз удерживает его от шага за край? От того, чтобы исчезнуть, рассыпавшись невесомым пеплом, который потом подхватит ветер и унесёт в небо, к бабочкам. Паку хочется спросить об этом Юнги, углубиться в размышления вместе с ним. Однако он так и не решается. Чимин обещал себе, что вопрос о рыбах будет последним.

***

Он распахивает двери, обводя взглядом серые лабиринты из стеллажей, уходящие на метры — десятки метров — вдаль. Основная часть девятого этажа выделена под хранилище; поиски с самого начала обещали быть долгими, так что Чимин не удивляется увиденному. Не тратя времени попусту, он проходит вглубь хранилища, скользя взглядом по корешкам толстых папок, каждая из которых обозначена своим десятизначным номером. К сожалению, для Пака это лишь наборы цифр, не более, поэтому ему приходится пролистывать по папке с каждой полки. Пока что он и сам не знает, что именно ищет. Вряд ли в хранилище имеется целый отдел, посвященный творчеству бывшего главного дознавателя. Впрочем, и такую вероятность нельзя исключать. Верхний свет едва ли помогает — чтобы разобрать буквы, Чимину приходится неимоверно напрягать глаза, которые с каждой минутой таких пыток пекут всё сильнее. Он чувствует, что ещё не до конца восстановился после травмы головы и нельзя исключать, что такое издевательство над организмом может обернуться неприятными последствиями, но он не может больше ждать ни дня, не говоря уже о нескольких. Обойдя с десяток стеллажей, Пак, задумываясь о том, сколько компромата здесь хранится, невольно поражается тому, с какой лёгкостью сюда проник. Наверняка какая-то охранная система здесь предусмотрена, не может всё быть настолько легко. Или, что тоже весьма вероятно, охранная система запрограммирована на распознавание и он как раз-таки внесён в список тех, кто имеет доступ. В противном случае у него есть несколько вопросов к Намджуну по поводу доступности его архивов для всех желающих. В какой-то момент, морщась от вспышки головной боли, Пак понимает, что пора взять перерыв. Прислонившись спиной к одному из стеллажей, он прикрывает глаза, раздумывая над тем, каким образом можно систематизировать поиски, чтобы сэкономить время, а, главное, силы. Следует отталкиваться от логики — в хранилище безусловно присутствует какая-то система, по которой разделяются документы, ему нужно лишь в ней разобраться. Записи Им Сонхуна в первую очередь являются информацией — информацией о нём, Пак Чимине. Следовательно, они обязательно должны идти в качестве приложения к его досье. Тут ведь имеется такое? Больше Пак не тратит время на просматривание каждого стеллажа — он ищет секцию, выделенную под досье. Там наверняка найдется по папке на каждого криминального авторитета в городе, а также на каждое лицо, когда-либо мелькавшее рядом с этими авторитетами. Пак Тэун, бесспорно, считался авторитетом, соответственно, и на его сына у Гукхва должно иметься досье. Размышляя об этом, Чимин не успевает заметить, как добирается до нужной ему секции. Поиск досье на свое имя занимает значительно меньше времени, чем он рассчитывал, чему он, конечно, радуется, но не от чистого сердца. Держа в руках нужную папку, Чимин никак не может заставить себя наконец перевернуть первую страницу. Страх сковывает его тело, пульс сбивается с ритма, биение сердца — ненормально быстрое — отдается в ушах. Блестящими от холодного пота пальцами он тянется к уголку страницы, гулко сглатывая, прежде чем её перевернуть. Он начинает листать. Файл за файлом, строка за строкой, фотография за фотография — здесь запечатлена вся его жизнь. Каждый посещённый им город, каждое укрытие, о котором было известно Гукхва… каждая пуля, каждый шрам, каждый раз, когда он убегал. Он не может прекратить читать о своем прошлом, о взрослении, которое прошло незаметно от него, пока он жил погонями, перестрелками, похищениями, пытками, побегами — и так из года в год, цикл за циклом. В какой-то момент руки делаются такими слабыми, что держать эту увесистую папку становится трудно, и глаза застилает влага. Чимин прикрывает веки, не позволяя слезам сорваться с ресниц, не позволяя нарушить данное себе обещание таким глупым жалким образом. Его первые за года слёзы он не потратит на оплакивание своего прошлого, нет. Собравшись с силами, он продолжает бесстрастно листать, не упуская ни единой детали; его взгляд постепенно мрачнеет, теряя всякий блеск. Собственное сердцебиение звучит всё громче, всё быстрее, словно умоляет его остановиться, прекратить перелистывать испещрённые кровью страницы. А потом затихает вовсе, как и всякие звуки в округе. На последней странице в уголке скрепкой крепятся пожухлые, наспех вырванные листы, исписанные мелким неразборчивым почерком. Он, однако, понимает каждое слово, так как в прошлом провёл с этими бумагами в руках не одну ночь, злостно, с ненормальным усердием вчитываясь в мерзостные строчки. Мурашки рассыпаются по коже, что-то острое, по ощущениям, впивается в его окаменевшее сердце, пуская по поверхности крупные извилистые трещины. Он обводит влажными пальцами строчки, и крик оглушает его голову — собственный крик, который он не забудет никогда, который снится ему в кошмарах. «На момент начала первой сессии состояние тела удовлетворительное. Есть множество старых шрамов, свежие ожоги от сигарет, рваные раны на коленях. На внутренней стороне локтя следы от иглы». Как бы ему хотелось, чтобы эти строки были всего лишь чернилами на бумаге. Но они — гораздо большее, они — его воспоминания, яркие, словно вчерашние, и горькие, с привкусом крови и отчаяния. «…попытался откусить себе язык, и я засунул руку в его глотку, чтобы не дурил». Чимин тогда ещё помнил, что значит доверять и быть верным. Он был готов умереть, чтобы защитить дорогого ему человека. «…с особой агрессией и болезненностью реагирует на сравнения с собакой». Был готов подставить себя, чтобы не подставлять единственного, чьей жизнью дорожил больше собственной. Сонхун был мастером своего дела, он буквально вбивал ему в голову мысль о том, что он должен предать, ведь его самого уже предали. Предавали до этого множество раз. Из его уст с криком и кровью вырвали всю правду о тех унижениях, что ему довелось пережить прежде по вине того, в кого он верил как в бога — жестокого, но всесильного. Сколько бы раз после он не проклинал того, кого величал богом, старые шрамы не затянулись. Чимин ничего не забыл, он помнит каждый абзац, каждое слово намного лучше, чем сами пытки. В конце концов, в его жизни было столько боли, что из памяти попросту были стёрты целые недели, а то и года. Сплошные пробелы, и только такие записи — эти и другие, которые он делал когда-то сам — служат доказательством существования того, о чём сознание заставило забыть. Желудок скручивает, пробивает крупной дрожью, но Пак только сглатывает неприятный привкус, игнорируя реакцию своего организма. Ему плохо, ну и что с того? Гораздо хуже сейчас ему не физически. Юнги указывал ему на место и приказывал закрыть пасть, потому что читал записи и знал, какую боль это ему причинит? Задрал рукав куртки с такой уверенностью, словно знал, что там будут шрамы. Ведь читал же, да? Читал и всё равно упорно вынуждал его взяться за пыточные инструменты. Заботился ли о нём позже искренне? Впрочем, разве это имеет значение? Самые ужасные издевательства над ним, над его телом, личностью, разумом записаны здесь в подробностях, и Юнги прочёл это. Вторгся туда, куда нельзя было вторгаться ни в коем случае. Это больнее, чем пальцы в открытой ране, чем разорванные швы. Это унизительнее, чем все насмешки, чем руки, сдавливающие шею. Это самое жестокое, что Мин Юнги мог сделать. Ведь теперь каждый раз, слыша его голос, каждый раз, смотря ему в глаза, каждый, абсолютно каждый раз Чимин будет думать об этих проклятых записях. Они — сухим, обезличенным языком записанные боль и страдания Пака, вся его пролитая кровь, вся та грязь, которую он прячет под кожей, испещрённой шрамами. Его израненная душа. Папка выпадает из обессилевших рук, и Чимин падает следом, больно ударяясь коленями. Он склоняется над разлетевшимися в стороны листами и понимает, что даже на злость у него не осталось сил. — Я правда рад… что так и не успел начать тебе доверять, — произносит тихо, на выдохе.

***

Помимо израненной психики и шрамов отец оставил ему в наследство список контактов. Чимин выучил их раньше, чем научился читать, запомнил лучше, чем собственное имя. Многие из них после смерти отца ему пришлось вычеркнуть за ненадобностью; некоторые он до сих пор хранит в памяти, отпечатанными на обратной стороне век. Его контакты все, как один, персоны с грязным, кровавым прошлым и блистательными навыками в своей сфере. Именно их Чимину следует благодарить за то, что на протяжении двух лет после смерти Тэуна ему удавалось скрываться от людей Намджуна. Сейчас, когда он вступил в ряды Гукхва, нужда в списке отца отпала, но не окончательно. Вновь он вынужден набирать заученные наизусть цифры — в этот раз ему требуется информация. Безусловно, с ищейками и информаторами Гукхва никто не идёт в сравнение — стоит только вспомнить их секцию с досье в хранилище, или то, с какой лёгкостью они на протяжении годов вновь и вновь находили Пак Тэуна. Вот только есть приказы, которые даже им не поручишь — а именно сбор информации о прошлом Мин Юнги, правой руки босса Гукхва и первого после него же авторитета в банде. С самого начала Чимин и Юнги противостояли друг другу, сперва были попытки задавить оппонента авторитетом, после — угрозами. И, наконец, они пришли к тому, что имеют сейчас — информация. Благодаря их схожести у них было то, что они не могли разделить ни с кем другим. Понимание. Таким образом они обладали едва ли не равносильным влиянием друг на друга. Однако вёл в этой негласной игре всегда Юнги. Пак думал это оттого, что его хённим лучше читает людей, видит глубже, чем другие, ввиду того, что довелось пережить ему в прошлом. Но всё это время дело было лишь в записях. Лишь дураки продолжают играть по правилам, когда их противники на эти правила плевали. Именно поэтому Чимин принимает решение прибегнуть к помощи собственных информаторов, которые почти не уступают именитым ищейкам Гукхва. В глубине души он жалеет об этом решении, искренне, всем сердцем не желая разгадывать Юнги таким грубым способом. Но он не успокоится, пока не отплатит хённиму тем же, пока не залезет ему под кожу, разорвав её на куски. Да будет так. — Кто бы мог подумать, — хмыкает Чимин, стягивая солнцезащитные очки к переносице, чтобы лучше разглядеть здание перед собой. — …детский приют.