Like a butterfly

Как только его смена в «Монсемэри» подходит к концу, Чимин немедля отправляется вниз, в зону подземного паркинга. Там его дожидается Юнги, чтобы передать машину для работы. Как ни омерзительно это сравнивать, но то, как его организм реагирует на Юнги, в самом деле напоминает зависимость. Мысли его всю ночь напролёт вертелись вокруг хённима. Он вспоминал его голос — негромкий, но пронизывающий, запах, едва-едва уловимый, взгляд: цепкий, холодный, будоражащий. Как только его руки освобождались, Чимин тянулся в карман за ключём от восьмого — единственному материальному напоминанию о Юнги — и вертел, трогал, крутил, пока его вновь не окликали, чтобы сделать заказ. К утру паркинг значительно пустеет, из машин видно только тяжёлые внедорожники Гукхва с тонированными стёклами: у одного из таких внедорожников и дожидается его Юнги. Видеть его силуэт приятно до мурашек по всему телу, и Чимин, незаметно для себя расплываясь в улыбке, замирает в проходе и любуется. Его присутствие Мин обнаруживает практически моментально. Окатив холодным взглядом, он подзывает Чимина кивком головы, и Пак послушно устремляется к нему. — Хённим. Стоит ему только остановиться напротив, Мин в привычной манере — то есть в грубой — хватает его за ворот куртки и тянет на себя, припечатывая губы совсем не мягким поцелуем. Чимин обхватывает одной рукой его за челюсть, перехватывая инициативу, а когда поцелуй разрывают, он мимолётно касается губами участка белой кожи на шее, не скрытого одеждой. Руки Юнги на мгновение вздрагивают на его воротнике, а уже через секунду ныряют ему под куртку. — Значит, так, — цепкие пальцы находят ключ от восьмого этажа и тянут его из кармана наружу. — Только Чонгук садится, ты везёшь его домой. Ещё раз повторяю: никаких остановок, никаких поворотов в сторону — сразу же домой, это понятно? Чимин кивает, наблюдая за тем, как длинными пальцами хённим нанизывает ключи на кольцо: сперва чиминов, от восьмого, и только потом уже ключ от машины. — Езжай самым коротким маршрутом, чем быстрее, тем лучше. ПДД не нарушать. Вновь зарывшись рукой под его куртку-бомбер, Юнги укладывает ключи во внутренний карман и после заботливо приглаживает складки. — И последнее, — он поднимает взгляд на Чимина. — Не царапай мою тачку. Чимин фыркает: — А иначе? — Я пройдусь по твоему лицу ключами от машины. Убедившись, что подход хённима к угрозам всё такой же творческий, Чимин, посмеиваясь, качает головой: — Ты не сделаешь этого: тебе нравится моё лицо. — Мне не обязательно нравится твоё лицо. Это может быть что угодно другое. — Ты пока ещё не видел меня без одежды. Юнги приподнимает бровь, сохраняя невозмутимость. — Почему это должно быть тело? Разве меня не может привлекать твой характер? — Как ты там говорил? Чувствительный, злопамятный, сам себе на уме? Так вот что тебя, оказывается, заводит? — Я предлагаю тебе опытным путём узнать, что меня заводит. А пока давай вернёмся к работе. Джун поручил расследование тебе, значит, вся ответственность в случае чего также ляжет на тебя, понял? Я не думаю, что за Чонгуком следят враги Гукхва. По крайней мере, ничего на них не указывает. — Думаешь, у него есть недоброжелатели? Откуда они у семнадцатилетки? — Ему уже восемнадцать, во-первых; во-вторых, ты ни черта о нём не знаешь, так ведь? Его отец из богатых парней, и в школу Чонгук ходит, соответствующую его статусу. Чимин хмурится. — Похищение с целью выкупа? Но зачем столько времени следить за парнем, если можно сразу его похитить? Как ни посмотри, в этом нет смысла. Более того, на месте похитителей я бы выбрал девчонку. Юнги одаривает его долгим взглядом, подкреплённым кривой ухмылкой. — Найти ответы на эти вопросы — это как раз-таки твоя работа. Для начала я советую тебе расспросить Тэхёна. Кто знает, может, у него уже есть кое-какие догадки. — Вполне может быть, — задумавшись, соглашается Чимин. — Тогда, пожалуй, с этого и начну. Не знаешь, где Тэхён сегодня ночью может быть? — За кого ты меня принимаешь? — кривит губы Юнги. — Наизусть я помню только твой график.

***

Сезон дождей, начавшийся в конце прошлой недели, одним взмахом окрашивает первые осенние дни в сплошной серый. Город всё больше пропитывается холодом и сыростью, и даже короткие передышки, когда погода стоит тихая, не позволяют улицам Пусана сбросить с себя промозглость осени. Позабыв о сигарете в своей руке и мокром ветре, просачивающемся в салон через открытое настежь окно, Чимин глядит на тяжёлые, будто налитые свинцом тучи, ожидая, когда небо прольётся вновь. Дверь машины распахивается, привнося ещё больше морозного воздуха, и тут же захлопывается; вместе с этим позади доносится тихое, но практически лишённое эмоций ворчание Чонгука: — Надеюсь, хотя бы у тебя есть идеи насчёт происходящего. Сойдут любые, кроме той, где меня выбрали целью для изнасилования. Не сомневаясь ни секунды, Чимин приписывает недовольство Чона к грехам своего коллеги: этим утром Ким отвозил Чонгука в школу и имел в своем распоряжении достаточно времени, чтобы наговорить тому всякого бреда, что наверняка и сделал. И то ли из внезапного чувства товарищества, то ли из попытки заслужить немного добродетели, но Пак решает прикрыть сонбэ: — Эта рабочая версия, — объясняет он Чонгуку. — И я очень надеюсь, что не единственная. — Пристегнись, — напоминает Чимин и выкидывает окурок в окно, прежде чем закрыть его. Сию же минуту Чонгук пристёгивается и тянет к себе на колени рюкзак, кинутый на соседнее сидение. В почти трогательном жесте он прижимает его к груди, и именно тогда машина сдвигается с места. Выезжая со школьной парковки, Чимин полностью сосредотачивается на своей задаче, и только влившись в густой, но бурный поток машин, вспоминает про Чонгука. — А какие версии у тебя? Есть вероятность, что кто-то копает инфу на членов твоей семьи, поэтому устраивает слежку за тобой? — Не находишь противоречия в своих словах? — не сводя взгляда с окна, интересуется Чон. — Тогда, может, какие-то твои школьные неприятели, которые решили жестоко пошутить? Или частные детективы, нанятые поклонницами? — У меня нет неприятелей. — А поклонницы? — И поклонниц тоже, — тянет тот с едва сдерживаемым недовольством. Растеряв всё своё терпение — чего нет, того нет — Чимин повышает голос: — Твоя школьная жизнь состоит из одного лишь кружка или что? Как ты можешь требовать от нас какого-то продвижения в расследовании спустя всего-то сутки, если ты не делишься никакой информацией? Можно проявить чутка содействия, а? Не жалея сил, Чонгук, едва Чимин закрывает рот, пинает ногой водительское кресло, и это становится последней каплей. Машина резко тормозит, заставляя обоих по инерции качнуться вперёд. Дорогу вмиг сотрясает волна гудков. Обернувшись, Чимин устремляет на своего пассажира убийственный взгляд и негромко, но медленно и чётко произносит: — Ещё одна подобная выходка — и ты полетишь из тачки нахрен, Чонгук. Смерив его мрачным взглядом, Чон демонстративно откидывается назад и отворачивается, мол, больше никаких выходок. Чимин возвращает взгляд на дорогу и возобновляет движение. Незаметно для себя он берётся выстукивать пальцем по рулю знакомый ритм. Злость, так несвоевременно охватившая его, пробирает до дрожи в дыхании. — Мой отец, — неожиданно подаёт Чонгук голос. — Он вполне мог бы выкинуть что-то подобное. С минуту в ответ не раздаётся ни звука. Чимин повторяет про себя, что Чон всего лишь большой ребёнок, возомнивший о себе невесть что, и он не защищён ни от страха, ни от стресса, ни тем более от импульсивных поступков. В конце концов, сам Пак на его месте мог бы что и похлеще выкинуть. И только когда дышать становится легче, он спрашивает: — С какой целью? — Я не знаю. Но мы с ним серьёзно разошлись во мнениях, и я был вынужден разорвать наше общение. Я больше от него не завишу, хотя он говорил, что такого дня не наступит и что я прибегу к нему вымаливать прощение. — Но ты не прибежал, — выносит вердикт Пак. — Полагаю, твой отец человек горделивый? — Да, но… это лишь предположение, не более. Я вполне могу представить, что он захочет меня проучить, но до сих пор не могу взять в толк… почему… зачем бы ему сдалась эта слежка? — Есть вероятность, что он пытается напугать тебя таким образом? Ответ звучит гораздо более резкий, чем Чимин ожидал: — Исключено, — Чонгук крепче сжимает рюкзак в своих руках и даже качает головой для верности. — В прошлом… отец совершил одну ошибку. Он не рискнул бы её повторять. Нет. Чимину остаётся только вздохнуть. — Как скажешь. Но ты совершенно не оставляешь мне выбора. Если не вычислить, кто стоит за слежкой, шансы злоумышленников похитить тебя будут более высоки. — С круглосуточной охраной? — хмыкает Чон. — Сомневаюсь. — И всё же, с твоего позволения, я приму дополнительные меры, чтобы обезопасить тебя. Чонгук в подозрении хмурится, но уточнить, что это за меры, так и не решается. На полпути над ними пару раз громыхает гром, а после с неба обрушивается настоящий ливень. Стук дождя по стеклу сливается в сплошной, размеренный шум, и Чимин, убаюканный им, с трудом заставляет себя следить за дорогой. Спустя, кажется, вечность они прибывают на место. Чимин уточняет, где припарковаться, и едва машина останавливается, его пассажир открывает дверь, намереваясь скрыться так быстро, как только можно. Однако попытка эта с треском проваливается ещё до того, как он успевает даже выбраться из салона: Пак оказывается проворнее и хватается за лямку его рюкзака. Сделав непроницаемое лицо, Чонгук перехватывает взгляд хённима и как можно спокойнее спрашивает: — Что? Его нога, высунутая наружу, промокает до нитки меньше, чем за секунду. За всю дорогу Чимин так и не заметил у него зонта. Из одежды только рубашка да джемпер. Ни пальто, ни куртки: если его так отпустить, он наверняка заболеет. Всю жизнь, даже при живом отце Чимин был вынужден заботиться о себе сам. Если Чонгук не живёт с отцом, то с кем тогда? Никто так и не всучил ему перед уходом зонт. — Что? — тишина затягивается, и Чонгук повторяет свой вопрос. «Спесь можно сбивать не только ударами», — думает мстительно Чимин и принимается освобождать карманы своей куртки. Он бросает мимолётом взгляд на Чона и тут же давится смешком: тот сидит с до того сложным выражения лица, что можно подумать, будто Чимин собирается предложить ему свою жизнь, а не одежду. В итоге куртку Чонгук ловит лицом. С минуту он ещё сомневается — то открывает, то закрывает рот и глядит на Чимина волком — однако всё же принимает подачку и едва ли не вылетает из машины. Он бежит, спасаясь от дождя под курткой хённима, и только переступив порог дома, снимает её с головы. Кросовки намокли, да и со штанины течёт, тогда как волос влага лишь слегка коснулась.

***

Едва его нога опускается на пол, с чужого рта вместе с кровавой слюной вырываются харкающие звуки. Брезгливо поморщившись, Тэхён делает шаг назад, и в этот момент из горла избитого им мужчины хлещет рвота. — Мда, — тянет он насмешливо. — Глупая саламандра думала, что сговорившись с тигром, будет в безопасности на горе, да отравилась цветами хризантемы. Дрожа всем телом от сводящей мышцы боли, стоящий на коленях мужчина поднимает глаза и напрягает свой сиплый голос: — Что за хрень ты несёшь? — сплюнув на лужу из собственной рвоты, он заявляет: — Хризантема не ядовита, идиот. Помещение охвачено полутьмой, и толпа в чёрных одеждах, окружающая двоих мужчин в центре, подобна стае теней. Из-под рукавов узорчатых рубашек, из-под воротников их пиджаков — на запястьях, шеях и затылках — расползаются цветастые соцветия хризантемы. Все здесь собравшиеся, за исключением одного — люди Гукхва. — Это метафора, — вздыхает Тэхён на глумление мужчины. Он отходит ещё на шаг и отворачивается, позволяя глазам более не созерцать отвратительного вида, развернувшегося перед ним. Пройдя ещё чуть в сторону, он окунается в мягкие объятия темноты. В приглушённом свете виднеется едва уловимое движение, и вот, в своей руке Тэхён уже держит бокал, поигрывая вином. Теплый, отдающий жёлтым свет, направленный в центр, ложится на дрожащий силуэт мужчины, отражается золотистыми бликами на смешанной с кровью выблеванной им пище. От этого вида бандитам Гукхва и самим блевать охота; один только Тэхён в этой ситуации может думать о вине. — Скажи мне, если я что-то путаю, — тянет он, игнорируя брошенное ему «чёрта с два!». — Саламандры Пусана прежде были известны как нейтральная группировка; вы не вступали в прямые конфронтации и не выступали в чью-то поддержку. Позади звучит насмешка: — Хуй изо рта достань, а то не понимаю. Скользнув рукой у лица, Тэхён заворачивает выбившуюся прядь волос себе за ухо. Отпив вина, он продолжает: — Но ваш новый босс плевать хотел на политику его предшественников. А ведь Саламандры и Гукхва никогда прежде не были друг другу врагами. Неужели путаться с Тиграми того стоит? И что они вам предложили? Территорию? Деньги? Постучав пальцем по бокалу, Тэхён выдерживает паузу, а затем оборачивается к собеседнику и с лёгкой улыбкой на лице спрашивает, намеренно растягивая слова: — А, может, это был кто-то другой? Кто-то другой, кто заключил сделку и с вами, и с Тиграми. И этот некто, может, даже эти некто — всему голова; мозг, планирующий ваши шаги, и рука, указывающая вам, кому рвать глотку. В ответ — молчание. — Ну же, моя догадка не так уж и плоха, а? Скажи уже что-нибудь. Или тебе так нравится, когда я прохаживаюсь по тебе ногами? — не дождавшись от собеседника реакции, Тэхён фыркает: — Как пожелаешь. Эй, заставьте его прибрать за собой. Так или иначе, а поработать языком тебе придётся, саламандра. Лица его подчинённых искажаются, стоит им услышать приказ. Сложно сказать, для кого эта будет большая пытка: для них или для саламандры. — Хённим, — из толпы теней, в неуверенности мнущихся перед лицом грязной работёнки, вперёд выходит молодой мужчина и наскоро отвешивает Тэхёну короткий поклон. — Что? — с ноткой раздражения тянет Ким; он вспоминает, что оставлял этого парня — Паксу — сторожить снаружи, и мрачная тень оседает на его лице. — Я же сказал никому не тревожить меня. — Прости, — вслед за Паксу показывается второй человек и мягко похлопывает подчинённого по плечу. — Не срывайся на нём, сонбэ. Особенно когда на деле ты злишься на меня. Предчувствие не подвело его. Тэхён с трудом прячет раздражение в кривой улыбке и с деланным радушием тянет: — Злюсь? Кто тебе такое сказал, дружище? Чимин, стоящий за плечом Паксу, приподнимает брови и растягивает губы в лукавой, вызывающей недобрые мурашки улыбке. Маска спадает с лица Тэхёна, показывая его хмурое выражение. Тем временем бандиты Гукхва полными интереса глазами ловят каждое слово из разговора хённимов. Заметив это, Ким вскрикивает: — Чего отлыниваем?! Поторопитесь: от этой вони у меня башка гудит! — А не от вина? — хмыкает Чимин, кидая беглый взгляд на саламандру, рассевшегося у собственной рвоты. Словно в трансе, тот вскидывает измученные, слезящиеся глаза на Чимина — и раздается пронзительный возглас: — Ты?!.. Повисает тишина, не слышно даже шёпота. Все, как один, устремляют взгляды на Чимина, который выглядит не менее обескураженным, чем пленный саламандра. Казалось бы, это невозможно, но Тэхён мрачнеет пуще прежнего. — Ты его знаешь? — осторожно спрашивает он Пака. — Если бы, — фыркает тот, секунду помедлив. — Из какой ты банды? С кем меня спутал? На мгновение Тэхёну кажется, что он слышит тревогу и даже отчаяние в словах хубэ; однако, видя невозмутимость на лице Пака, гонит эти мысли прочь. — Я… — саламандра запинается, его глаза бегают с места на место; он сглатывает и, осторожно подбирая слова, говорит: — Я и вправду обознался. Ты просто двигаешься как один человек, которого я знаю. В темноте легко спутать… Последние слова едва успевают слететь с его губ, как в голову ему прилетает бокал. Стекло вспарывает кожу на лбу, и красный цвет крови мешается с прозрачными каплями вина, окропившего лицо, шею и плечи саламандры. — Тебя, блядь, не спрашивали, обознался ты или нет. Отвечай на заданный вопрос, уёбок! Чимин поднимает на взбесившегося Тэхёна взгляд и тут же возвращает к саламандре. Делает шаг в сторону мужчины, ещё не оправившегося от шока, и приседает сбоку от него. Поддев пальцами воротник рубашки и оттянув в сторону, Чимин хмыкает: его глазам предстаёт черная ящерица с охваченным пламенем хвостом. — Саламандры Пусана, — констатирует он. Прежде они придерживались нейтралитета. Если даже Саламандры решили выступить против Гукхва, то дело принимает куда более серьёзные обороты. Тяжело вздохнув, Чимин поднимается на ноги; его взгляд поневоле тяжелеет. Вряд ли саламандра скажет, с кем спутал его. К несчастью, у него самого нет никаких идей. Спутать людей из-за того, как они двигаются? Настолько бред, что трудно в это поверить. Но именно поэтому Чимин верит: он бы сходу до такого не додумался. Но кто может двигаться так же, как и он? Да и что это вообще, чёрт возьми, значит? — Что ты пытаешься из него вытянуть? — обращается Пак к сонбэ. — Информацию, — ёрничает Тэхён, однако, поймав полный скепсиса холодный взгляд хубэ, мгновенно исправляется: — Саламандры нынче путаются с Тиграми. Боссу это показалось подозрительным: он попросил выловить кого покрупнее и допросить, мол, откуда такая пламенная любовь взялась. Чимин кивает. Синие Тигры никогда не пользовались уважением в Пусане, Саламандры — верные приверженцы нейтралитета — побрезговали бы иметь с ними связь. Вероятнее всего, группировки связаны через посредника — лицо или лица, стоящие во главе противоборствующей Гукхва — или даже всей Семье — фракции. Если такая и существует, как наверняка думает Намджун, то союзники отца непременно должны в ней состоять: Ко Манхи тому пример. На самом деле, чем допрашивать несчастную саламандру, Гукхва стоило бы устроить допрос ему. Чимин с пяти лет знает контакты многочисленных друзей отца; он мог бы сдать их всех и, как минимум, с половиной попасть в точку. Если эта мысль пришла ему на ум, то и Намджуну, можно не сомневаться, тоже. Однако же он не только не требует Чимина выдать старых союзников, но и назначает расследовать дело, проявляет доверие. Он хочет сперва поиметь пользу со связей Пак Тэуна, и только потом уничтожить их. Впервые Чимин благодарен боссу за его расчётливость: никто другой не стал бы с ним возиться так, как это делает Ким. — Ладно, забудь, — вздыхает он. — Неважно, с кем он меня спутал, это не стоит ни потраченных сил, ни времени. Я, вообще-то, хотел поговорить. Раз ты занят, я подожду снаружи. Мученически простонав, Тэхён запускает пальцы в волосы и оттягивает длинные пряди. У него никогда не имелось иммунитета к симпатичным мордашкам. — Хуй с тобой. Идём. Чимин вскидывает брови в немом вопросе, но Тэхён уверенным шагом проходит мимо и лишь у дальних дверей останавливается и манит хубэ ладонью. Пак отвешивает коллегам короткий поклон на прощание и торопится за Кимом. Миновав лестничную клетку, двое оказываются на крыше трёхэтажного здания; отсюда, в лучах луны, стоящей во главе ночного неба, им открывается удручающий вид на захолустье в пригороде Пусана. Чимин впервые в этом месте, можно не сомневаться, и всё же зрелище это кажется ему столь знакомым, словно каждое здание здесь, каждая улочка ему родные. Из города в город трущобы неизменны, и даже запахи в них схожи друг с другом до того, что не отличить. В подготовке к разговору, который с высокой вероятностью окажется настоящим испытанием для него, Чимин достает из кармана пачку сигарет, прихваченную по дороге. Тэхён, завидев любимую марку их небезызвестного хённима, неодобрительно качает головой. Это не укрывается от его хубэ, и на мгновение Пак замирает — адреналин бурлит под кожей. Ему хочется схватить Кима за грудки и встряхнуть, спросить: какого чёрта его отношения с Юнги вдруг стали проблемой? Тэхён успевает раньше: — Как ты вообще нашёл эту дыру? Вдох, выдох. Чимин зажигает сигарету, и терпкий запах расплывается по округе. Влажный воздух позднего вечера с новой силой ударяет в голову. Накрыв плечо рукой так, чтобы скрыть самые страшные из шрамов — пускай они почти и незаметны в темноте — Чимин отвечает: — Думал, Джи Паксу подскажет мне, где тебя искать. Спросил парней, они сказали, что он сейчас как раз с тобой. Дали мне геолокацию. — Рад за тебя. Бросив это, Тэхён подходит к краю крыши и облокачивается на ограждение, тем самым поворачиваясь к хубэ спиной. — Если что, это не сарказм: я правда рад, — уточняет он, зарываясь рукой в волосы. — Всё это дерьмо звучит так, будто за тебя будет кому поручиться на инициации. — Инициации? — вырывается у Чимина. Не то чтобы он не знает, что из себя представляет инициация. Как и всякий, кто желает вступить в банду, он должен будет пройти через неё по окончании испытательного срока. Однако на его памяти это впервые, когда кто-то в Гукхва вообще упоминает инициацию. — Ой. Считай, я ничего не говорил, — легкомысленно отмахивается Тэхён, издав натужный смешок. Чимин уверен: одно его желание, и Тэхён бы выдал всё, чего бы он ни потребовал, стоит только правильно надавить. И всё же, по неведомым ему причинам, он решает отступить. Инициации ему всё равно не миновать, а Тэхён и без его расспросов кажется взвинченным. — Я не буду расспрашивать тебя об инициации, если это запрещено. Вообще-то, как и сказал, я пришёл поговорить. О деле и о… нас. Как и следовало ожидать, Ким оборачивается через плечо, чтобы кинуть на хубэ игривый взгляд. — Нас? — Обо мне, тебе и Юнги-ниме, — не теряя самообладания, спокойно уточняет Чимин. Лицо сонбэ мгновенно преображается, его всего перекашивает, и он картинно вздрагивает всем телом. — Что ты там хотел знать об инициации? — Тэхён, — настаивает Чимин, и раздаётся недовольный смиренный вздох. — Что у тебя за проблемы с тем, что… что между мной и хённимом? — Никаких у меня проблем, — бурчит тот, отворачиваясь от пристального взгляда Пака. — Серьёзно, никаких. Я рад, что был прав и у вас реально какая-то ебабельная херня происходит. Это здорово. Секс — это здорово. Незаметно для Тэхёна, Чимин оказывается рядом с ним у ограждения. Погасив бычок о металл, он бросает его к ногам — к прочему мусору — и говорит: — Ты нервничаешь. И не говори, что это не так. Ты несёшь какую-то чушь, как ты делаешь всегда, когда нервничаешь. Тэхён дуется, но Чимин остаётся неумолим. — Тэхён… — Заткнись, — просит тот, раздражённо вздыхая. — Я буду краток. Ты мой друг, а я кинул тебя. Испугался твоих эмоций и был готов делать ноги. Не знаю, что было бы с тобой, если бы не Юнги-ним. Я всегда знал его как непробиваемого бесчувственного ублюдка, но даже он оказался более чутким, чем я. Это… такое не прощают, Чимин, — Тэхён завершает свой монолог чуждым ему голосом, слабым и тихим: — Мне стыдно. Некоторое время Чимин с недоверием разглядывает удручённое выражение лица сонбэ. Едкое, болезненное чувство вины разливается внутри него. Пускай это Тэхён просит сейчас прощения, мудаком себя чувствует именно Чимин. — Ты говоришь о том случае, когда я просил убить меня? — Ага, — едва слышно бормочет Ким и утыкается лицом в сложенные на ограждении руки. От неловкости становится трудно дышать. Чимин поднимает руку и, в нерешительности замерев на несколько секунд, всё же опускает её на плечо друга. Поднимает и вновь опускает, мягко похлопывая. Он не может отделаться от ощущения, что никакие слова утешения не сработают, поэтому говорит: — Не всё так плохо, знаешь. Хённим, он… меня тогда впервые поцеловал. Я до этого даже не знал, что у него… ну… имеются на меня виды. Это действительно работает. Резко подняв голову, Тэхён глядит на Пака круглыми от неверия глазами. В следующую секунду его губы расползаются в блаженной дурацкой улыбке, и Чимину внезапно хочется съездить по этому лицу кулаком. — Убери это со своего лица, — предусмотрительно отстранившись, требует Чимин. С трудом заставив себя поумерить пыл, Тэхён, всё так же ярко улыбаясь, говорит: — Мне повезло, что ты так легко всё отпускаешь. И ты, как настоящий друг, знаешь, что нужно сказать, чтобы заставить человека почувствовать себя лучше. Но можешь впредь прощать ублюдские поступки только мне, ладно? Я постараюсь исправиться, а вот за других обещать не могу. Особенно за Юнги-нима. Как он в постели, кстати? С непроницаемым лицом Чимин уточняет: — Того, чем я поделился, уже достаточно, не думаешь? — Ясно, значит, рассказывать ещё не о чем. Обещай, что не станешь отсасывать ему первым: это будет низко с его стороны. — Тэхён. — Да-да. Я, в принципе, уже сказал, что хотел. Так что за дело, о которым ты хотел поговорить? Чимин собирается с мыслями. Теперь, когда проблема личного характера между ними улажена, разговор должен пойти легче. — Думаю, ты в курсе, но мне поручили расследовать дело Чонгука, — начинает он, устремляя взгляд вдаль, на укрытые влагой и светом луны улицы. — Пока у меня нет никаких зацепок и я даже не знаю, от чего стоит отталкиваться. Подумал, может, ты сможешь что-то подсказать. Опыта у тебя, по крайней мере, явно побольше моего будет. — Охх… — одного этого неловкого вздоха хватает Чимину, чтобы понять: Тэхён вряд ли располагает полезной информацией. — Прости, приятель, но я не смогу тебе помочь. Весь мой опыт с похищениями — если Чонгука, конечно, планируют похитить — сводится к Вангван. Но, как Чонгук верно подметил этим утром, обычно их жертвами становятся девушки. Так что не думаю, что они всерьёз… ну, ты знаешь. Такого ответа Чимин не ожидал услышать. Даже если Тэхён говорит, что эта догадка ошибочна, а Вангван — название Паку не знакомое, это, так или иначе, остаётся его первой и пока что единственной зацепкой. — По правде говоря, я действительно не знаю. Что за Вангван? — Одна из новых крупных банд, чьи территории граничат с нашими. Сформировались лет пять-шесть назад, но имя себе сделали не так давно. В основном они известны своей церемонией инициации, — Тэхён замолкает, глядя куда угодно, но не на Чимина, а потом, понизив голос, продолжает: — Чтобы вступить в Вангван, нужно изнасиловать выходца из зажиточной семьи. Как правило, их жертвами становятся школьницы, посещающие элитные учебные заведения. Типа того, в котором учится Чонгуки. В поисках опоры Чимин хватает руками ограждение, сжимая пальцы с такой силой, что от боли они немеют. Он сам себе поражается: неужели это Юнги — причина такой его реакции? — Это вроде как объявление об их позиции миру: все, кто рождаются богатыми, тогда как они — в нищете, должны поплатиться. И расплачиваются, — хмыкает Ким, криво улыбаясь, — ни в чём не повинные девчата. Плевать на девушек. Чимин их не знает, и он не из тех, кто принимает близко к сердцу каждое зло, творящееся в мире. Но Вангван — соседствующая банда, сплошь состоящая из насильников. Многие из их жертв были несовершеннолетними. Как Намджун вообще допускает их существование, зная, что довелось пережить Юнги? — Почему вы их просто не замочите всех к черту? — скрепя зубами, спрашивает он. Ким даёт бесстрастный, в некой степени жестокий ответ: — А причина? Устроить разборки только потому, что осуждаем насильников? Знаешь, мы ведь тоже не святые. Мы похищаем, пытаем и убиваем людей, промышляем вымогательством, контрабандой и торговлей оружия. У нас больше влияния, чем у Вангван, но знаешь, что это значит? Это значит только то, что мы совершаем больше дерьма, чем они. — Намджун не стал бы терпеть подле себя кого-то вроде них. — С чего ты взял? Ведь босс-то терпит. — А Юнги-ним? — Вангван — просто кучка слабаков и трусов. Не думаю, что хённим видит в них хоть какое-то подобие угрозы. Тэхён не знает о прошлом Юнги, так имеет ли смысл и дальше его допытываться? Лучше Чимин позже спросит у хённима напрямую: возможно, в расплату он отхватит по лицу, но, по крайне мере, он наверняка убедится, видит ли Юнги в Вангван угрозу или нет. — Ладно, — отмахивается Пак. — Почему ты уверен, что они не выбрали бы своей целью Чонгука? Только потому что он парень? — Не совсем. Видишь ли, поначалу я тоже думал на них, но практика показывает, что Вангван не интересны парни. И неудивительно: парней, знаешь ли, труднее заломить. — Когда в районе промышляют насильники, родители начинают больше печься о безопасности своих дочерей. Если каждую девушку из школы забирает водитель и отвозит прямиком домой, то парень — практически единственный их вариант. Ты так не думаешь? С округлившимися глазами Тэхён поворачивается к хубэ. — Дерьмо, а ведь ты прав… И, как я уже говорил — Чонгуки, а не тебе — это объясняет, почему слежка выглядит так бессмысленно. — Вполне вероятно, кто-то выбрал Чонгука своей целью и следит за ним изо дня в день, пытаясь набраться решимости. К тому же до этого он всегда возвращался домой пешком, в одиночку. Эта версия, конечно, имеет свои недостатки, но я бы пока не спешил списывать Вангван со счетов. Тэхён согласно кивает и, едва скользнув взглядом по рукам Пака, тут же отворачивается. Чимин не первый раз на протяжении разговора замечает, что сонбэ старается даже не смотреть в его сторону, вот только, как он думал, дело в том, что Тэхёну неловко. А, оказывается, всему виной его шрамы. По дороге сюда Чимин готовил себя к тому, что взглядов ему не избежать, старался очистить разум и избавиться от зуда на коже рук. Он и подумать не мог, что его обычно несмышлённый сонбэ окажется столь чуток и тактичен. От этой мысли у Чимина непривычно теплеет на сердце. — Как думаешь, что значит союз Тигров и Саламандр? — копируя позу Тэхёна, Пак, борясь со стеснением, укладывает руки на ограждение и склоняет голову в бок. Тэхён бросает на него настороженный, с ноткой неловкости взгляд, и Чимин торопится успокоить его: — Я в курсе про Семью, Ко Манхи и прочее дерьмо, можешь не бояться сболтнуть со мной лишнего. — Ладно, — уступает Тэхён. — Назревает что-то более масштабное, чем простое противостояние банд. Все об этом думают, да вот только сказать ссут. В Нанчо, родственной нам банде, произошла смена власти: умер их предыдущий глава. — И кто занял его место? — Чо Чхольмин, — увидав боковым зрением, как перекосило Чимина от одного этого имени, Тэхён не может сдержать усмешки: — Вижу, вы уже знакомы. Но проблема не в нём, а в том, как именно умер его предшественник — старого главу застрелили. Если дошло до такого… — Мог ли сам Чо Чхольмин его и прибить? — В теории — да. Но мы точно не знаем. А если и да, то почему Семья назначила его на место главы Нанчо? Понимаешь, Чимин-а, на такие посты чужих не назначают, Семья очень трепетно держится за свою власть. Они торопились с решением. А, значит, чего-то боятся. Невольно Чимин вспоминает о Йониле. Ещё при их первой встрече он упоминал, что должен был стать главой Гукхва вместо Намджуна. Но должен ли был? Если нет, тогда его слова можно списать на банальную зависть, но в том случае, если да… значит, у Семьи были причины изменить решение. Набравшись смелости, Чимин задаёт вопрос, мучающий его уже долгое время: — Ким Йониль может быть предателем? — Мы его проверяли. Нет. Он слишком кичится своей причастностью к Семье, чтобы так просто от этого отказаться, и не стал бы идти против Гукхва. — Открыто не стал бы. Тэхён качает головой. — Не неси херни. Он чего-то стоит только до тех пор, пока остаётся с Семьёй. Даже если он встанет во главе Гукхва, даже если ему здесь все зад лизать будут — чего, обещаю, ему не видать — Семья всё равно посчитает его предателем. А так просто предателей они не отпускают. — Знаю, — бурчит Чимин. — Опыт имеется. Обменявшись с другом печальными взглядами, Тэхён продолжает: — Ну и, в конце концов, всё это мероприятие просто не будет иметь смысла. Ослабив Гукхва, Ким Йониль, может, и добьётся власти над бандой — но бессильной, лишённой своего величия. И нахера, спрашивается? — А если месть? — Опять же — ему-то какой прок? Пока Ким Йониль часть Семьи — а это его главная карта — он зассыт предпринимать что-либо, что может по ней ударить. Потому что это ударит и по нему тоже. — Но… — возникает Чимин, однако осекается. «Но зачем он тогда натравливает меня на Намджуна? — вопрошает про себя. — Зачем натравливает на Юнги-нима?» — Ладно, — вздыхает с напускным весельем Тэхён и поднимает руки над собой, чтобы потянуться всем телом со свойственной одному лишь ему грацией. — Я должен идти, малыш. Парни там, наверное, уже прокляли и меня, и всех моих предков в придачу. Чимин кивает слегка заторможенно, всё ещё оставаясь частично в своих мыслях. Однако то, что происходит в следующую секунду, заставляет его встрепенуться всем телом: незаметно сбросив с себя кожанку, Тэхён небрежно накидывает её на плечи Чимина; тотчас тепло окутывает его, и впервые за долгие часы Пак чувствует себя защищённым. Всё же он нуждался в этом больше, чем ему казалось. — Вы с Юнги-нимом даже сантиметр кожи показать боитесь. Не пизди, что тебе это было не нужно. — Я верну. — Оставь себе, если хочешь. Всё равно я одежду по всему городу разбрасываю. Чимин скептически косится на друга, тогда как Тэхён, послав ему на прощание воздушный поцелуй, устремляется вон с крыши. — Я не твой любовник, — бросает ему вдогонку Пак. Прежде чем окончательно скрыться с его глаз, Тэхён смеётся: — И это большое упущение с твоей стороны. Обязательно расскажи, если Юнги-ним приревнует. — Катись-ка ты нахуй, — ворчит Чимин уже в пустоту. Слишком поздно он вспоминает, что так и не попросил Тэхёна о главном. Достав мобильный, Пак набирает друга, прикидывая мысленно, сколько ему может понадобиться.

***

У моря Чимин бывает не так часто, как ему того хотелось бы. Возможно, именно поэтому шум волн всякий раз кажется ему перешёптыванием на незнакомом, далёком языке. Предупреждают ли его тревожные волны о чём-то, или на деле тревожится вовсе не море, а он сам? Он вдыхает ночной воздух, пропитанный сыростью солёного моря, его же прохладной свежестью. Но выдыхает тревогу. Грудь вновь и вновь сдавливает, пальцы обеспокоенно крутят то сигареты, то ключи. Очередной раз Чимин проходится мысленно по вещам, что взял с собой: сумка — на всякий случай, ключи — чтобы вернуться домой, зажигалка и сигареты — чтобы унять нервы, деньги — чтобы расплатиться за товар. Вспоминает, что он оставил, что взять побоялся: телефон, документы, водительские права. До места назначения он добирался пешком, ведь приехать на машине — это всё равно, что взять с собой удостоверение личности весом в полторы тонны. Курьера всё не видать, и с каждой минутой ожидания становится лишь тревожнее. Чимин ещё раз проговаривает про себя условленные место и время — под мостом Йондо, два часа ночи. Нет, он не мог перепутать. Но ведь что-то напутать мог курьер. Облокотившись на ограждение — единственную преграду между ним и морской пучиной — Чимин прикрывает глаза и начинает прикидывать все вероятные исходы затеянной им встречи. Он никогда не славился терпением, а в детстве тем более. Зная о проблеме сына, Пак Тэун учил его работать с собой: в основном, через разум. Так, одним из средств был расчёт всех возможных вероятностей, чтобы быть максимально готовым ко всему. Это тренировало его ум и помогало скоротать время. Чимин часто развлекал себя подобным образом, дожидаясь отца со встреч. В том числе и со встреч с Ён Сондэ, стараниями коего он до сих пор дышит. Сондэ, сколько Пак себя помнит, промышлял торговлей техники самого разного назначения, и торговал он, в большинстве своем, с бандитами. В прошлом отец, помимо прочего, часто брал у него GPS-трекеры, невидимые для сканеров, сопряжённые с оригинальным ПО; именно благодаря им местонахождение Чимина никогда не было для Тэуна загадкой.

***

Метод отца не помогает, Чимин чувствует, что изнывает от нетерпения. Его ноги, пока ещё не достающие до пола, рассекая воздух, качаются из стороны в сторону. Ботинки наконец-то ему впору, а потому не слетают — и даже не приходится теперь обматывать ноги шнурками, чтобы обувь держалась на них. За дверью раздаются шаги — и Чимин замирает. Вскоре та раскрывается, в проёме показывается отец. Его лицо, начисто выбритое и лишённое эмоций, сейчас кажется чуть более зелёного оттенка, чем обычно. Чимин списывает это на неудачную сделку, а потому, как только взор тяжёлых глаз отца опускается на него, он поднимается с лавки, на которой всё это время ждал его, и спрашивает: — Как прошло? Будучи не в настроении отчитываться мальчишке, Тэун лишь обводит его нечитаемым взглядом и уходит прочь. Немедля Чимин устремляется за ним, а нагнав, подстраивается под размашистые шаги отца. На этот раз он молчит до тех пор, пока они не садятся в метро. Вагон столь поздним вечером стоит почти пустой — все трудящиеся уже давно отдыхают дома, и лишь редкие пьянчуги похрапывают то тут, то там. Чимин как раз разглядывает одного такого, сидящего на противопожной стороне, когда отец достает телефон. Одного взгляда Чимину хватает, чтобы понять: вещь эту он видит впервые. — Это от дяди Сондэ? — Ты снова подслушивал, — делает вывод Тэун. Он даже не глядит на сына, однако Чимин чувствует, как его сердце падает. — Ты сам говорил, что презираешь безинициативных дураков. Я просто пытаюсь быть полезным, — защищается он с наглостью, которая может быть присуща лишь маленьким детям. Со стороны он звучит смешно, однако отец не усмехается. Напротив, мрачнеет и, обращая-таки на сына свой взгляд, чеканит: — Ты ребёнок. Чимину хочется возразить. В свои одиннадцать он уже видел смерть и даже получал пулю: никакой ребёнок не сможет таким похвастаться. Однако он предусмотрительно прикусывает язык и, немного подумав над тем, что действительно хочет сказать, отвечает: — Ладно. Тогда считай, что я просто учусь быть полезным, и когда я позврослею, от меня будет толк. — Хватит болтать, — прерывает его Тэун и возвращается к телефону. Чимин ничего не смыслит в технике, и всё же то и дело заглядывает в телефон, задаваясь про себя вопросами. Отец ему подобную вещь иметь не позволит, наверняка скажет, что риски слишком высоки, так что Чимин просто пользуется случаем поглядеть на телефон вблизи. Модель выглядит новой, красивой. Ему тоже такой хочется. — Так что делает этот телефон? — всё-таки спрашивает Чимин. Тэун остаётся неумолим: — Ты подслушивал, значит, должен знать. — Но я ничего не понял из слов дяди Сондэ, — тянет с досадой мальчик и тут же осекается: отец терпеть не может, когда он ноет. — А мы скоро с ним увидимся? — спрашивает уже другим тоном. — Он всегда вкусно кормит, а ещё позволяет мне играть за его столом. — Если он тебе так нравится, тогда оставайся с ним, — говорит Тэун сыну, и его тонкие губы трогает недобрая, даже злобная насмешка. Несмотря на то, что Сондэ Чимину в общем-то симпатичен, в этот момент он не может отделаться от чувства, что в словах отца скрывается какой-то подвох. «Никогда не оставаться с дядей Сондэ», — повторяет про себя Чимин, а вслух со знанием дела замечает: — Этому не бывать. Если бы ты был готов так просто меня оставить, уже давно бы это сделал: я не приношу тебе пользы, только проблемы. — Хорошо, что ты это понимаешь. Чимин не дурак, знает, что сам себя назвал обузой, и именно с этим отец согласился. Однако в то же время он не может не гордиться собой: он не наивный, у него трезвый взгляд на вещи. Он знает свое место. — Сондэ хороший человек, — не выдержав молчания, вновь подаёт голос Чимин. — Но мой отец — ты. — Ты хочешь казаться верным мне. — Я и верен, — возражает в ответ. — Я не люблю пустословие, Чимин. Тебя учили не разбрасываться словами, ведь потом придётся отвечать за каждое. Левую руку, уже несколько лет как зажившую, пронзает острой болью, и Чимин со страхом косится на уродливый комковатой шрам на ладони. Это он виноват: заявил, что каждый делает свой выбор сам. Тэун тогда посмотрел на сына так, словно тот был грязью на его ботинках и со словами «Тогда делай свой выбор» потребовал выбрать руку. Чимин так и не понял, что тогда разозлило отца, но твёрдо усвоил другой, не менее важный урок: не разбрасываться словами. Ему было всего восемь. — Я отвечаю за свои слова, — решительно заявляет он. — Я верен тебе. Так что делает этот телефон? Он ведь не для звонков?

***

Его будит звук шагов. Как только осознание настигает его, Чимина пробивает дрожь. Он, видимо, тронулся к чертям, раз позволил себе потерять бдительность до такой степени, чтобы заснуть здесь. Сейчас. Иной раз подобная неосмотрительность могла бы стоить ему жизни. Сморгнув остатки сна, Пак устремляет взгляд на человека перед ним — облачённого, как и он, в чёрное, с маской на лице и в капюшоне — должно быть, это и есть его курьер. Оттолкнувшись от своей опоры, Чимин делает шаг вперёд. И замирает на месте, когда слышит знакомый голос: — Надо же, Чимин-а. Давно не виделись, — мужчина стягивает маску вниз, изгибая губы в улыбке. — Как увидал заказ, сразу вспомнил о тебе. Ностальгия пробила, вот и взялся сам отвезти. Мне и в голову не пришло, что это в самом деле можешь оказаться ты.