Стрелок

      — … Его Всемогущество Император в сопровождении супруги прибыл на церемонию торжественного открытия нового здания казармы Патрульного Корпуса. Осмотрев помещения, Его Всемогущество выразил удовлетворение, а также отметил необходимость и далее повышать уровень жизни подданных…       Стереовизор выплюнул пучок света, спроецировав в метре от экрана полупрозрачную фигуру в военном кителе. Помехи заставляли изображение дергаться, словно Император мучался невыносимыми спазмами, но сухо потрескивающий голос звучал ровно:       — … особенно бравых служащих Патрульного Корпуса и Комитета по защите семьи, тех, кто день и ночь стоит на страже наших общих священных ценностей — семьи и порядка…       Несмотря на вечер пятницы паб «У Густава» пустовал.       Двое мужчин в штатском сидели за столиками у окна, один — уткнувшись в мятый разворот газеты, другой с лязгающими звуками выгребал из термопластиковой миски клеклую восстановленную лапшу, огромными улитками наматывал ее на вилку и жадно отправлял себе в рот. Надравшийся в хлам Зяблик храпел за стойкой, да диктор хорошо поставленным голосом зачитывал новости с розоватого экрана.       Тонкая пленка недавно пролитого, а после размазанного грязной ветошью пива уже подсохла, но продолжала источать отвратительный запах трехдневных носков. От рвотных позывов спасал лишь сизый сигаретный дым, в котором, слава Роду, зловоние немного терялось. Рукава синтетической служебной куртки так и норовили прилипнуть к столешнице, и Са́дах, быстро раздав на четверых, поспешил соскрести свои карты с вонючего стола. Впрочем, и карты были под стать — засаленные и липкие.       — … карающая длань Его Всемогущества Императора обрушилась на министра энергетики Акселя Нумре. Кара настигла бывшего министра на выходе из собственного дворца. Посмертное расследование выявило причастность господина Нумре к финансовым махинациям. Под его управлением находились несколько оформленных на членов семьи компаний, через которые миллиарды империалов, выделенных казной на содержание рудников, утекали в карман нечистого на руку чиновника. Уничтожение абриса стало очередным наглядным уроком для любого, кто осмелится злоупотребить высочайшим доверием...       Садах, забыв про карты, уставился на экран.       Последний раз это случилось в прошлом месяце. А до этого был перерыв полгода и три дня. А до того — перерыв всего три недели. А еще до того… Он мог бы, не напрягаясь, назвать их все, с самого первого случая шесть лет назад.       И вот — опять.       Садах потер лоб. Что ж, каждому свое. Величие Императора переоценить сложно, ведь ему удалось соединить в себе все лучшее, чем способен одарить Всевидящий: достоинство и кротость, острый ум и широту души, бесстрашие и прозорливость. И хотя во всех интервью Ярган Первый игнорировал намеки журналистов, неустанно повторяя, что является прежде всего избранником своих подданных, а уж потом — Святого Рода, сам народ великодушно прощал правителю этот единственный мелкий изъян — чрезмерную скромность. Но обманываться не стоило. Ведь и ребенку малому понятно, что дар карающей длани абы кому не дается. Представить страшно каково это: обладать силой, для которой даже абрис — просто пшик, мыльный пузырь.       Садах одернул себя: раз страшно, нечего и представлять. Ни абрис, ни тем более дар самому ему, разумеется, не светили. Это все удел великих, а не безродных военных. Но сколько себя ни одергивай, взглянуть правде в глаза все же стоит: плох солдат, не мечтающий получить инъекцию абриса и стать отраженным. И если бы Садах не мечтал — не добился бы и малой толики того, что имеет. Он тоскливо окинул взглядом помещение и брезгливо поморщился, примиряя бунтующее эго с суровой действительностью.       — За отца! За здоровье Императора! — гаркнули ребята в три глотки, мигом вырвав его из мрачных размышлений.       Садах поспешил присоединиться к тосту, и грушовка слегка разбавила горький осадок. Она, кстати, была здесь вполне сносной. Правда, кроме Густава, знавшего предпочтения господина майора, никто из присутствующих не догадывался, что в кружке Садаха плещется вовсе не пиво. Узнай ребята, что он не переносит алкоголь — огреб бы по полной. И косых взглядов, и шепотков за спиной, а там и до саботажа недолго. К несчастью, в полиции ни его заслуги, ни звание веса не имели, даром, что военный. Для сослуживцев он все ещё оставался темной лошадкой, возможно, даже в прямом смысле слишком темной: из-за золотистого (по сравнению с обычным винирским прозрачно-бледным) оттенка кожи и волос с чуть заметным красноватым отливом майора Садаха Расмуса частенько принимали за кьярца. Ну не вышел рожей, что поделаешь? В интернате из-за этого дрались втихую, не дай Род узнает комендант, мигом оформят дежурство в посудомойке. А в летном и уж тем более в регулярных войсках до него уже не докапывались — кьярцев в космофлот официально не зачисляли. Затишье длилось недолго. Вернувшегося с орбиты Садаха вновь встретили подозрительные, а порой и презрительные взгляды. В своем отделе пришлось скрепя сердце продемонстрировать под ключицей: «Вот, вот, смотрите. Все видели? Чистый».       В отличие от него хозяин паба чистым не был, поэтому Садах не сомневался, что его маленький безалкогольный секрет останется между ними. Это было своего рода соглашение: Густав помалкивает и делает вид, что наливает пиво, а Садах «забывает» про клеймо, которое он углядел совершенно случайно, вломившись вместо туалета в подсобку, где как раз переодевался хозяин паба. Ведь стоит «вспомнить», и заведение моментально лишится и без того немногочисленных посетителей. Кому охота оказаться накормленным коренным кьярцем?       Как бы то ни было, в захолустный паб Садаха привело отнюдь не желание выпить грушовки в компании трех особистов. Привел его сюда служебный долг. Хотя, грех роптать — компания, безусловно, подобралась не самая ужасная. Гораздо хуже было бы угодить по распределению в Комитет по защите семьи или в Патрульный Корпус. И то, и другое грозило лишением боевого уровня, а второе к тому же — бесконечным стиранием казенных подошв об уличный асфальт. Поэтому, когда после капитуляции Фесты в ответ на его прошение пришел приказ о зачислении к «кротам», как полицейские между собой называли Особый отдел, лайн-капитан Садах Расмус искренне обрадовался. Задача ставилась благородная — обеспечение безопасности Империи. Плюсом шли два выходных в неделю, соцпакет в виде служебной квартиры в столице и внеочередного брачного сертификата, но главное — главное! — сохранение боевого уровня мадженты. Поэтому в решающей битве любовь к кораблям уступила преданности Императору, и Садах в своем служебном рвении готов был лететь хоть на жаркую Кьяру, хоть на недавно завоеванную Фесту. Но его оставили на родном Винире.       Спустя два года начальник их отдела уволился из рядов полиции, и Садах, к тому времени уже отпахав «в полях» в должности старшего опергруппы, от и до изучив работу особистов, поднаторев в искусстве с одного взгляда выделять в толпе потенциальных бунтовщиков, «аморальных», кьярцев и прочие ненадежные категории, неожиданно получил повышение.       Новая должность привязала теперь уже майора Расмуса к кабинету. Оказалось, что работа полиции зиждется на железобетонном бюрократическом фундаменте — на стол стекались бумажные реки, которые нужно было перечитать, осмыслить и преобразовать в документы следующего порядка: рапорты, сводки и отчеты. Это съедало массу времени, но Садах осознавал важность: в столичный Департамент полиции должна поступать достоверная информация. И он, засучив рукава форменной серой рубашки, без лишних разговоров взялся за дело. Однако, из-за накосячившего в прошлый раз Ури, сейчас пришлось отложить основную работу и просиживать портки в пабе.       — … на состоявшемся заседании Ученого совета Имперской Академии с докладом выступил ректор Университета межпространственных технологий господин Крис Ньорге. Первая часть была посвящена отчету об окончании заключительной фазы исследований «феномена Лассе», ставшего фундаментом для создания преломителя пространства. Господин Ньорге особо подчеркнул, что несмотря на успешное использование данной разработки в повседневной жизни винирян, основным направлением деятельности Университета по-прежнему остается заданный Императором курс на внедрение первой экспериментальной модели преломителя гиперпространства на флоте. Ученый коллектив прилагает все возможные усилия для приближения исторического момента, когда Винирская Империя не будет более ограничена десятью световыми часами и сможет даровать свободу и процветание не только трем планетам, но и другим народам и расам самых отдаленных уголков Вселенной. В заключительной части господин Ньорге поблагодарил Императора за выделенный в поддержку исследований грант, а также квоту на дополнительные сто гига-маджей энергии…       — Кстати, о гига-маджах, — как обычно, слегка картавя, процедил Ури и перебросил во рту изжеванную зубочистку. — Про Хемминга слыхали?       Он держал карты плотными короткими пальцами, и Садах зацепился взглядом за его ногти — широкие выпуклые пластины с облезлыми засохшими заусенцами. Сильные, хваткие ладони бывшего патрульного. Садах моргнул и попытался сосредоточиться на картах: двойка и четверка. Вот дерьмо. Но пасовать было рано, и Садах уравнял ставки.       — Да про него только глухой не слышал, тоже мне новость, — фыркнул горбоносый Азар, выпущенной струйкой дыма приглушив над столом и без того тусклое освещение паба. В этой бригаде он был старший по возрасту и младший по званию. Лейтенант в двадцать пять — норма. В сорок пять — загадка. Садах не гадал, не его дело. С Азаром было легко работать — не зарывался, не строил из себя обделенного судьбой, обид не держал. Рассудительный и надежный, остальное не пилило.       — Прощальный отзвон во вторник, — сказал Азар и бросил на стол монеты: — Ставлю двадцать.       — Где? — поинтересовался Садах. — В нашем Храме? На Водном?       — Не, на Водном не работает пока, меняют жреца-настоятеля. В маленьком, за углом. Ну ты знаешь.       Садах кивнул.       Храм, точнее подобие небольшой часовни, был ему знаком, хотя на исповедь к местным жрецам он не заглядывал, предпочитая недавно построенный рядом с домом.       — Нужно сходить, колокольчики повесить, — сказал он. — Жалко Хемминга, неплохой был парень.       — Да дура-ак, чо, — протянул, ухмыляясь, Ури. — Или самоубийца. Других объяснений нет. Там же, чо говорят: сначала башка кружится, потом…       — Харе, — оборвал его Азар, — о мертвых либо хорошо, либо никак. У него уже не спросишь, почему он первые симптомы пропустил.       Садах в задумчивости хлебнул грушовки. Вообще-то, Ури был прав. Как можно прозевать ежегодную замену? Сам-то он, едва получил свой первый родомитовый чип, сразу же завел карманный календарик, на котором обводил заветную дату, а потом отсчитывал дни. Кстати, его служебный рост отразился и на этом календаре — из карманного он превратился в большой, настенный, и сейчас висел в кабинете прямо напротив стола, перед глазами. И хоть ночью разбуди, Садах ответит, какой из дней обведен аккуратным красным кружочком. Среда, следующая неделя.       «Уже скоро, — подумал Садах, — совсем немного осталось».       — … признание семьи одной из основных ценностей государства, а также введение системы брачных сертификатов позволили увеличить рождаемость в среднем на двадцать пять десятитысячных головы на одну женщину. Между тем статистика… — продолжал, как заведенный, тарахтеть диктор.       — Когда ж он уже соизволит явиться? — спросил Ури.       Эдвар Вигге, совсем еще зеленый пацан, зачисленный в «кроты» сразу из училища по протекции кого-то из родственников, нагловато усмехнулся:       — Что, Ури, не сидится без дела? — карты он любовно прижимал к груди, нежно поглаживая тощим пальцем грязную «рубашку». — Может, сменишь серую униформу на бордовую? В Патруле-то, поди, не так скучно.       — Заскучаешь тут, — Ури переложил карты поудобнее. — Только вчера с операми выезжали на обыск. Троих бунтовщиков взяли. Лезут как тараканы, сколько не мори.       — А с виду, кстати, вполне приличные парни. Студенты, между прочим, — вставил Садах. Накануне, проходя мимо, он собственными глазами наблюдал за решеткой камеры дежурной части закованных в наручники бунтовщиков, ожидающих очереди на оформление. — Если глаз не наметан, даже в голову не придет ничего такого.       — Кто-то им мозги промывает, — предположил Эдвар очевидное, бросая на стол монеты. — Вот его и нужно искать, а не размениваться на мелочевку.       Шансов собрать хотя бы пару не было. Но Садах не любил пасовать и снова уравнял.       — Это кьярцы мутят воду. Достаточно одного, чтобы коллектив начал подгнивать. Но мы их найдем, — заверил он сослуживцев. — Не сразу, конечно, но постепенно переловим. Терпеливая и последовательная работа всегда приносит плоды.       — Точно, — голос Ури стал жестким, — камер на всех хватит.       — А закончатся камеры — есть рудники, — поддержал Садах. — Там из них быстро дурь повыбивают.       — За порядок!       Кружки гулко ударились друг о друга, и рты полицейских на некоторое время оказались заняты.       — А вы когда-нибудь задумывались, вот мы-то, мы-то что делать будем, если всех переловим? — поинтересовался Эдвар, вытирая рукавом губы. — Ури, раз не хочет в патруль, в Комитет по защите семьи пойдет. Самому-то с такой рожей сертификат не светит, будет три шкуры драть с семейных…       Ури ощетинился и медленно опустил карты.       — Я ща с тебя шкуру сдеру, щ-щенок. Чо далеко ходить-то.       — А что? — с нарочито безразличным видом продолжал нарываться не чуявший границ Эдвар. — Вся общага знает, что ты в базе женихов Яммского гарнизона на предпоследнем месте. Будь я бабой, тоже не обратил бы внимания на твою анкету. — Он побарабанил пальцами по столу: — Слушай, а может, тебе это и не надо? А? В прошлый раз ты так нежно к курьеру прижимался…       — Я ща к тебе прижмусь, — привстал из-за стола Ури, — почувствуешь мою нежность…       — Сядь, Ури, — прервал его Садах, — а ты, Эд, замолкни и соблюдай субординацию. И кончайте оба нести чушь, если не хотите получить дисциплинарку, — назревающий конфликт нужно было гасить в зародыше, иначе опять будут друг друга по столу физиономиями возить.       Эдвар как раз намекал на тот прокол, когда Ури слегка перестарался, а курьер, как назло, то ли оказался на редкость сообразительный, то ли научил кто, но фото зафиксированных побоев каким-то чудом легли на стол к полковнику Фолке. Обошлось, конечно, без скандала и даже без предупреждения, но Садаху пришлось пообещать в следующий раз лично проконтролировать работу бригады.       Садах взглянул на часы.       — Густав, который час? — крикнул он помятому сонному бармену в засаленном фартуке.       — Восемь, — вялым баритоном отозвался тот из-за стойки. — Десять минут девятого.       Часы не врали.       Зяблик пошевелился, переложил голову с левой руки на правую и, пустив слюну на рукав, смачно всхрапнул.       — … к новостям сельского хозяйства. Фермеры юго-западного региона отчитались о перевыполнении плана…       — Что-то действительно задерживается, — проворчал Эдвар. — Может, не придет? Садах, не спи, твоя очередь.       — Куда он денется, — пробормотал Садах, в который раз раздумывая, пасовать или рискнуть и еще потрепыхаться. — Шесть лет приходил и сейчас придет...       Эдвар хмыкнул:       — Было бы интересно все-таки знать, кому и что мы передаем…       — Меньше знаешь — крепче спишь, — отозвался рассудительный Азар. — Если начальство не сообщило, значит лишняя для тебя информация.       В этот момент задребезжали несмазанные раздвижные двери, и в помещение вошел высокий молодой человек. Садах вгляделся, на автомате оценив внешний вид: развитый плечевой пояс, который не смогла укрыть изрядно поношенная балахонистая куртка, и крепкие ноги, обтянутые узкими, явно подобранными не по размеру джинсами. Странноватый образ дополняли высокие грязные сапоги, дедовские очки в роговой оправе и вязаная, торчащая нелепым колпаком, шапка цвета дохлой мыши. Однозначно отнести вошедшего к какой-либо привычной категории не получалось, но внутреннее чутье подсказало — он. Садах потянулся к сумке и достал сверток. Посетитель нерешительно топтался при входе, поэтому пришлось поднять руку, сигнализируя: «Иди сюда».       — Гы, — туповато улыбнулся парень, обнажив длинные, как у бобра, зубы, и двинулся в направлении их столика.       Ури обернулся и вынул зубочистку.       — Ну и урод. Кто таких рожает… — процедил он, сканируя подошедшего таким же, как у Садаха, профессиональным взглядом. Видимо, сделав какие-то свои выводы, он откинулся, развалившись на стуле, и бросил: — Эй, задрот, номер чипа.       Парень то ли не расслышал, то ли сделал вид. Стоя спиной к Ури, — дурачок, ну кто так ведет себя с полицией? — он уставился на Садаха выпуклыми линзами очков и прошепелявил кодовое:       — Стрелок.       Садах молча протянул сверток, но передать не успел. Ури, с грохотом отодвинув стул, схватил курьера за шкирку, дернул на себя и приложил лицом о липкий вонючий стол, выворачивая руки за спину. Стоявшая рядом кружка с глухим стуком упала, расплескав по столу свежую сеть пивных озер.       — Отвечай, когда тебя офицер спрашивает!       — Пошел ты… — прохрипел курьер.       Загремели стулья, карты полетели на стол. Партия оказалась безнадежно слита, правда, Садах порадоваться не успел. В два счета очутившись рядом, он рывком оторвал тяжело дышащего Ури от покорно распластавшегося на столе курьера, отшвырнул в сторону и встал между ними.       — Отставить!       Сквозь пористую, изъеденную старыми катакомбами акне кожу проступил кирпичный оттенок. Ури скривил рот и прищурил глаза.       — Глянь на него, — прошипел он, дергаясь в сторону безропотно лежащего на столе паренька, — какой он курьер? Эти обычно студентики. А тут, зуб даю, или бунтовщик, или из «аморальных», а может, и то, и другое. Надо бы его по базе пробить…       Садах окинул взглядом паб. Густав мыл пол, делая вид, что ничего не происходит — связываться с господами из полиции себе дороже. Одного из посетителей как ветром сдуло, под пустую миску были подоткнуты помятые купюры. Второй еще плотней прикрылся газетой. Азар и Эд замерли на изготовке, кончики их пальцев были окутаны дымкой мадженты. У Эда — синей, родомитовой, у Азара, которому по званию боевой уровень не полагался, — обычной, лиловой. Оба молча смотрели на Садаха — ждали приказ. Ситуация намечалась унизительная, из тех, что надолго оставляют осадок. Садах надевал форму и с гордостью давал присягу, чтобы чувствовать то, ради чего в любой момент не жаль сложить голову — всю мощь стоявшей за ним Империи. Но для этого неплохо бы иметь достойного противника. А размахивать боевым родомитом перед носом какого-то «задрота»?.. Тьфу, позорище.       — Старший лейтенант Бьёрг, — тихо, но внятно скомандовал Садах, глядя в мутные светлые глаза Ури, — вы слышали приказ?       Он сгреб за шиворот курьера, сунул ему в руки сверток и, убедившись, что тот держит и не обоссался от страха, подтолкнул в сторону выхода, привычно козырнув на прощанье:       — Во славу Императора.       — Во славу, — отозвался курьер, поправляя шапку и встряхиваясь всем телом, как вылезший из воды пес.       — Дуй, пока кости не переломали, — посоветовал Садах.       Долго уговаривать парня не пришлось. Задребезжали двери, оповещая, что концерт окончен. Все, кроме Ури, молча расселись по своим местам. За стойкой тихо зажурчала вода — Густав отжал тряпку в ведро.       — … И о погоде… — в метре от экрана поплыли зимние грозовые облака.       — Пойду, отолью.       Ни на кого не глядя, Ури обошел барную стойку и направился в туалет.       Было что-то в его глазах, что Садаху не понравилось. Совсем. Нужно было еще раньше написать рапорт, чтобы перевели его куда-нибудь. Неважно куда, лишь бы убрать это дерьмо из-под своей ответственности. Окажись они вместе на флоте, Садах избавился бы от него при первой возможности — таким как Бьёрг нельзя доверить спину. В регулярных войсках это делалось быстро: не пришелся по вкусу командиру — перевели в другую эскадру или вообще в штаб сослали. Но в полиции рапорт привлечет лишнее внимание. Начнутся разборки, припрется представитель комендатуры, ребят начнут дергать на допросы, перетасуют бригаду. Тогда опять привыкать, притираться. Проще уж Ури контролировать.       Садах снова поднялся.       — Оставайтесь на месте.       Темный, заставленный хламом коридор начинался сразу за барной стойкой. Садах мельком заглянул в пустой туалет и прошел до конца, туда, где был служебный выход в тихий, кишащий крысами, неосвещенный переулок. Он пинком распахнул дверь. Влажный морозный воздух ударил в лицо и моментально пробрался под тонкую синтетику униформы, вызвав легкий озноб. Густав, как истинный кьярец, не заморачивался чистотой и благопристойностью чуждого ему Винира — переулок был завален пустыми ящиками из-под пива, сидра и бражки, сверху покоились картонные коробки с логотипами лапши. Впрочем, и зеленые мусорные контейнеры оказались заполнены под завязку. К ним-то Садах и рванул, потому что именно из-за них доносились звуки возни. И это явно были не крысы.       Отброшенный в сторону контейнер загрохотал кривыми колесами по выбоинам. Садах растерянно застыл. От Бьёрга ожидать можно было чего угодно, но увидеть его разбитую в хлам физиономию под подошвой грязного сапога было весьма и весьма неожиданно.       На соседней улице, коротко просигналив, хлопнул дырявым глушителем автомобиль. Слова застряли в горле, и Садаху пришлось сделать над собой усилие, чтобы выдавить не привычный приказ, а скорее просьбу:       — Отпусти его.       Курьер пнул мыском застонавшего лейтенанта и повернулся. Выпуклые дедовские очки съехали на один бок, шапка, из-под которой теперь выбивались длинные нечесаные пряди, — на другой. На скуле наливался кровоподтек — похоже, ему тоже досталось. Он был ниже Садаха на полголовы, чуть уже в плечах, возможно, немного проигрывал в весе. В любом случае это был гражданский. Не составило бы особого труда его скрутить, парализовать, в крайнем случае чуток подпалить, но Садах почему-то застыл, как истукан с островов Святого Энзе. Он не шелохнулся, даже когда курьер снял очки, шагнул и оказался так близко, что пар от его тяжелого прерывистого дыхания едва заметной росой осел на воротничке серой униформы.       В одном Ури был точно прав: он такой же студент, как Садах — балерина Императорского театра. От придурковатого выражения на лице не осталось и следа. Ничем более не закамуфлированные, на Садаха смотрели колючие, как кьярский лишайник, глаза. Тонкая морщинка, хирургическим надрезом разделившая переносицу, появилась явно не сегодня и не вчера. «Студенту» было лет тридцать.       Он поднял руку и подушечкой большого пальца коснулся щеки Садаха. Кожу обожгло прикосновением — такое тянуло если не на исправительные работы, то на колоссальный штраф уж точно.       Происходящее казалось настолько фантастичным, что объяснение напрашивалось само собой: Садах просто задремал за столом в пабе, и это всего лишь сон. Став за двадцать пять лет специалистом по ночным кошмарам, Садах выучил правила. Сначала — вот это чувство предопределенности. Когда уже нет никаких сомнений, что впереди ждет нечто ужасное и нужно срочно просыпаться. Потом, наперекор всему, шаг навстречу. Потому что только так можно проснуться — шагнув туда, в неизвестность.       Палец скользнул вниз, легко проехался по губам, оставляя прохладный след и смутное разочарование от чего-то упущенного. Впрочем, ощущение оказалось мимолетным, потому что тут же вжикнула молния, курьер опустился на колени и заученным движением, будто не курьером был вовсе, а дешевой бордельной шлюхой, стянул с Садаха брюки. Кровь ударила в лицо и сразу откатила в пах — член погрузился в горячий влажный рот. На мгновение картинка перед глазами поплыла, а в висках забарабанило.       Что он делает? В общественном месте… Святой Род… Если их заметят… Это же рудники!       «Студент» отсасывал с размахом. Никаких нежностей, только частые глубокие фрикции, почти дрочка. Вместо того, чтобы взять мерзавца за шиворот, оторвать от себя и хотя бы отбросить подальше, Садах, боясь оступиться, обеими руками ухватился за липкий холодный край стоящего за спиной контейнера. Оргазм подкатывал стремительно, с каждым толчком, с каждым касанием головки о скользкое горячее горло. «Минута-максимум-полторы», — в такт движениям тюкало в голове.       Излишняя эмоциональность никогда не фигурировала в характеристике офицера Садаха Расмуса, но тут его начало буквально потряхивать. От ощущения недозволенности происходящего, от реальной опасности быть пойманным на месте преступления — не абы какого, это же «аморалка»! — а главное, от грубо прихватившего за яйца сочетания ужаса и эйфории. По всему получалось, что он, боевой офицер, награжденный Лиловым крестом за отвагу, имеющий внеочередной брачный сертификат, сейчас стоял с голой задницей в темном переулке и трахал в рот другого мужика, который незадолго до этого уложил не просто полицейского, а полицейского с боевым уровнем.       Внизу завозился, напоминая о себе, Ури, и это стало последней каплей. Почти лежащий на контейнере Садах задохнулся беззвучным «а-ах», а курьер, резко поднявшись с колен, крепко обхватил ладонью его член и пару раз передернул. Белесые брызги упали прямо на бритую голову лейтенанта. В следующий момент курьер отшатнулся, набросил на голову капюшон и, выкинув что-то в возвышающуюся в мусорном баке кучу, быстрым шагом покинул переулок.       Под ногами снова застонал Ури, и Садах вышел из оцепенения. Он натянул холодные брюки, на трясущихся ногах подошел к баку и поискал глазами — среди старых доимперских журналов, тряпок и мятых упаковок от фастфуда, на овощных очистках валялась капа с длинными бобровыми зубами.       «Пожалуй, на сегодня я все-таки пас», — подумал Садах, взваливая на себя избитую тушу старшего лейтенанта Бьёрга.