Стрелок

      — Бр-р, сними ты эту цепь.       Шея жены источала настолько приторный цветочный запах, что казалось странным не ощущать эту сладость на губах. Садах закинул цепочку на спину и спустился поцелуями ниже, нащупал на пышной груди большой, похожий на подтаявшую ириску сосок, слегка сжал его и пополз дальше, к мягкому животу с продолговатой ямкой пупка посередке и несколькими поперечными складками.       — Ай, щекотно, — Мира поежилась и пихнула его округлой коленкой в плечо.       И тут же приглашающе приподняла бедра.       Садах медлил. Окопался в районе пупка, сухо возил возле него языком, прислушивался к себе. Потом осторожно, чтобы не заметила Мира, одной рукой схватился за член и аккуратно подвигал по головке крайнюю плоть.       «Ну же, давай».       Мира опять нетерпеливо шевельнула бедрами, и Садах выполз из катакомб живота и уткнулся носом в поросший буйной растительностью лобок, подумывая, как бы еще потянуть прелюдию. Если он полезет на Миру с такой эрекцией, она, чего доброго, обратится в Комитет и расторгнет сертификат. Садах не хотел ее подводить, он любил жену. Да и как не любить? Мира была мечтой любого мужчины, и до сих пор не верилось, что ему так повезло. С его внешностью он мог рассчитывать разве что на какую-нибудь сельскую простушку, приехавшую в город на заработки, а не на девушку из уважаемой многодетной семьи. Двадцать пять лет, красивая, ласковая, заботливая и, что немаловажно, как и он сам, мечтающая о детях. Но именно это последнее обстоятельство и подсказывало, что Мира не будет слушать объяснения слабого мужа о том, что неделя выдалась тяжелая, что из-за происшествия со старшим лейтенантом Бьёргом его затаскали по разным отделам в Управлении, что он исписал тонну бумаги, давая одни и те же показания и следя, чтобы все они выглядели правдоподобно. При этом текучку никто не отменял.       Ури положили в военный госпиталь. Садах навестил его по прошествии суток и, слава Всевидящему, ровнехонько в тот момент, когда старлей очнулся. Им хватило десяти минут, пять из которых пришлось потратить на выслушивание бредовых измышлений Бьёрга о том, что на курьера не действует святой огонь. Видимо, здорово его головой приложили. Но секунды тикали, в любой момент мог прийти врач, а то и следователь, поэтому следующие пять минут Садах убеждал Ури не городить ахинею, а придерживаться единственной рабочей версии произошедшего, а именно: некто неизвестный совершил вероломное нападение на старшего лейтенанта Особого отдела полиции Ямма, когда тот отошел по малой нужде. Ури, хоть и был недоволен, но в результате сломался, и ложь Садаха начала свое бумажное путешествие по инстанциям. Почему-то тот факт, что для удовлетворения естественных надобностей старший лейтенант Особого отдела пренебрег туалетом паба, никого не заинтересовал. С одной стороны, это обидно намекало на «высокий» уровень культуры «кротов», с другой…       «И слава Роду, что не заинтересовал», — думал Садах.       Сил на то, чтобы оправдывать еще и моральный облик подчиненных, у него уже не было.       В итоге, предоставив письменные показания всем, начиная со следователя, заканчивая безопасниками Управления вооруженными силами Империи, Садах очутился на ковре начальника столичного Департамента полиции полковника Олафа Фолке. Тот долго брызгал слюной, распиная Особый отдел Ямма в лице майора Расмуса за халатность при исполнении. Пришлось проглотить даже полные полковничьей логики обвинения в провале «дела государственной важности» и одновременно «элементарной операции». Садах поочередно краснел и бледнел, сжимая до зубовного скрежета челюсти, а Фолке все не унимался. Когда, устало вытирая потеющую лысину, он собирался заходить на второй круг, до майора наконец дошло, что от него требуется. В результате они договорились за пару минут: Садах пообещал написать сводный месячный отчет со всех отделов и подменить полковника на трех лекциях по раскрытию шпионажа среди населения в подведомственном колледже, а Фолке согласился замять инцидент, завалив канцелярию Управления пространными отписками. Кроме того, удалось провернуть то, о чем мечталось с самого начала — избавиться от Ури. Видя недовольство Фолке, Садах намекнул, что Особый отдел несомненно заслужил свое название, но, как известно, отдел делают люди. Фолке все понял и пообещал перевести Ури Бьёрга обратно в Патрульный Корпус. На прощание полковник похлопал Садаха по плечу и предложил отметить взаимовыгодное сотрудничество. Отказать было неудобно. Начальство все-таки.       В ту ночь майора не мучали кошмары. Вместо этого он опять оказался в космосе и летал на неисправном челноке, который постоянно терял осевую устойчивость и никак не хотел выравниваться. Садах просыпался, снова засыпал и пытался отобрать управление у восседавшего в капитанском кресле Фолке. Тот майора не замечал, продолжая монотонно бубнить бесконечную оду, посвященную любимой жене. Забавно, но в реальности по Яммскому гарнизону ходили упорные слухи, что полковник Олаф Фолке со своей женой Ханной давно не проживает, находясь в длительных незаконных отношениях со шлюхой военного борделя по имени Бланш. Садах на такую ерунду внимания не обращал. Во-первых, посещение домов терпимости не поощрялось властями. Во-вторых… Святой Род, да кто в здравом уме поверит, что можно променять нормальную жену на проститутку?!       Как бы то ни было, результатом недели стало полное моральное истощение, и теперь единственным желанием Садаха осталось возлечь на диван таким образом, чтобы между ним и диваном никого не было.       Только все это не объяснишь мечтающей о детях Мире. Она и так уже начинала нервничать — прошел год, а результата, несмотря на еженедельные воскресные походы в Храм, не было. Их союз был скреплен обычным сертификатом, дающим право на сожительство в течение двух лет, стало быть, в последующий год им необходимо если не родить, то хотя бы зачать ребенка. Потом, если Мира захочет, Комитет подберет ей другого, более подходящего мужа. А Садаху, если Комитет примет во внимание заслуги перед Империей, подберут жену. Или не подберут, и тогда снова здравствуй, общежитие. Будь ты хоть тремя крестами награжден, но если комитетчики сочтут, что не стоит растрачивать ценный женский ресурс на бесплодного мужчину, то останется довольствоваться борделями или, учитывая врожденную брезгливость, собственной рукой.       Садах задыхался в курчавом лобке, утопал пальцами одной руки в вязком ароматном женском теле, а другой продолжал наглаживать наполовину оживший член. Мира громко сопела, зажимала ему уши бедрами и скребла ногтями по голове, отчего безумно хотелось почесаться.       — Давай попробуем сзади, — вдруг сказала она, отпихивая его и переворачиваясь на живот. — Эрика говорит, что так проникновение глубже и больше шансов.       — Конечно.       Впервые он был искренне благодарен подруге жены за совет касательно их личной жизни. Он бы никогда не осмелился такое предложить, но, если Мира сама попросила, почему нет? Садах еще пару раз огладил член и, решив, что тот вполне пригоден для выполнения супружеского долга, вошел сзади. Бедра уперлись в ягодицы жены, и Мира глубоко вздохнула. Садах, не теряя времени, ухватил ее за округлые бока и быстро задвигался в горячем и влажном, пытаясь сохранить подступавшую к мозгам долгожданную пустоту. Еще бы выжечь из памяти тот постыдный кусок, что каплей кислоты всю неделю плавил ему мозг.       Темное, поднявшееся из каких-то пещерных глубин иррациональное чувство, заставившее его замереть перед странным курьером, уже на следующее утро рассеялось как туман, уступив место сначала недоумению, а затем жгучему стыду и злости на самого себя. На свою глупость, недальновидность, безосновательный риск, за который пришлось бы заплатить жизнью, попадись они на глаза хоть кому-нибудь.       Оглядываясь назад, Садах уже не мог найти ни одного оправдания своему бездействию, кроме банальной растерянности. Он изводил себя, снова и снова прокручивая в голове тот вечер, начиная с момента, когда ему открылась живописная картина развернувшихся за контейнерами баталий. Ну почему, почему нельзя изменить прошлое? Окажись Садах там сейчас, все сложилось бы иначе. Он бы поступил правильно, по закону, не допустил бы, пресёк. И тогда показания, тридцать раз написанные собственной рукой на бумаге, трансформировались бы в реальность, в которой он, выйдя в переулок, обнаружил только избитого Ури.       Но он сам… Как он мог?! Постыдная секундная слабость тела, оказавшегося во власти примитивных пороков. Одно движение руки, и от этого парня осталась бы горстка пепла. Садаха абсолютно точно оправдали бы, Бьёрг мог подтвердить нападение. Возможно, они оба даже получили бы награду или премию… Всего лишь одна-две-три секунды и все! Все было бы по-другому! Теперь понятно, почему аморальные связи запрещены и Храмом, и Законом. Это противоестественно. Извращенное, замешанное на грязи, страхе, на животной похоти, но почему-то такое острое… наслаждение.       Садах сунул в рот кулак, до боли впился зубами в костяшки и глухо застонал, не столько от нахлынувшего оргазма, сколько от изматывающей злости на самого себя.       «Ничего, — думал он, помогая Мире подпихнуть под таз подушку и задрать ноги, чтобы не вытекло семя, — просто меня застали врасплох. Все произошло чересчур стремительно. И я все забуду. Должна пройти еще неделя, может, две. Нужно пережить. А это я умею».       Доля истины в этом была. Сколько раз ему приходилось «переживать», уже и не сосчитать. Сначала — возмущение и обиду, когда не стало родителей, и сразу — ужас и боль от осознания, что их больше нет, и он остался абсолютно один. Пережить острое желание отомстить и унизительное чувство собственной беспомощности. Издевки старших детей в интернате и муштру военного училища. А из училища Садах попал прямиком на флот как раз за месяц до начала операции на Фесте. Не сказать, чтобы она несла сильную угрозу жизни, но война есть война. Дикие фестяне, эти слабые никчемыши, не понимающие высших ценностей, не владеющие ни родомитовыми, ни какими-либо другими технологиями, год партизанили по джунглям. За этот год Садах потерял один шаттл и пять ребят десантников, и кто знает, сколько еще верных слуг Империи могли сгинуть в непролазных тропиках Фесты, если бы Садах с командой не зачистили территорию с воздуха, согнав всех до одного примитивов в резервации.       Он многое пережил и теперь, оглядываясь назад, видел: все было не зря. Конечно, в Гвардейский полк ему, безродному сироте, дорога заказана, но боевой уровень — это даже больше того, о чем он мог мечтать, надраивая полы в казарме. Детское желание мести за давностью лет выцвело, оказавшись погребенным под ворохом житейских проблем, но в одном Садах оставался уверен: лишь святой огонь дает шанс худо-бедно управлять своей судьбой. А в связке с абрисом дарует почти абсолютную неуязвимость. Почти — ведь все они преданные слуги Императора, все под его карающей дланью, и только в его воле даровать и наказывать. Впрочем, ничто не угрожает тем, кто честен и верен идеалам Империи. И пусть абриса ему не видать, как своих ушей, если придется, Садах перегрызет горло любому, кто посмеет поставить под сомнение его право носить чип с боевым уровнем. И для полного счастья оставалось научиться уживаться лишь с двумя вещами: алкоголем, которым вечно злоупотребляли сослуживцы, и с собственными дурными навязчивыми мыслями.       «В Храм, что ли, сходить, исповедаться? Только что я скажу жрецу? Всевидящий, помилуй, да у меня язык не повернется… Хотя, есть еще вариант… Пойти на должностное преступление, вычислить этого курьера и все выяснить. Про него, но главное — про себя».       — Полковник, тебе яичницу с беконом?       Вопрос прилетел, когда запакованный в махровый халат Садах вышел из ванной. Гордым званием «полковник» жена наградила его сразу же после получения сертификата. Она почему-то свято верила, что у Садаха большое будущее, а он не спорил, чтобы ее не расстраивать.       Мира порхала у плиты, на столе были разложены продукты: яйца, овощи, свежая зелень. Пока Садах принимал душ, она успела сбегать в пекарню, благо та была недалеко, всего-то на первый этаж спуститься. Зато теперь на салфетке румяной корочкой красовался свежий хлеб, а рядом — покрытый сладкой сахарной глазурью коржик. Он наполнял кухню тем особенным ароматом, от которого у Садаха со времен училища начинало урчать в животе, а рот наполнялся слюной.       — С коржиком, если можно, — пошутил Садах.       Он поцеловал жену в сладко пахнущую косметикой щеку и уселся за стол.       — Я вчера была в Торговом павильоне, Святой Род, какая там новая коллекция платьев от Ньорга! — Мира подложила Садаху на тарелку шматки жареного кабачка. — Ешь, это полезно. Никто не может с ним сравниться в четкости силуэтов! Разве только Шайя. Ты не знаешь, его не перевезут на Винир?       Садах пожал плечами. То, что известный модельер оказался предателем и был приговорен к пожизненным исправительным работам на одном из рудников Кьяры, Мире было знать необязательно.       — Ну замолви за него словечко! Ты же знаком с Фолке. Это преступление перед Всевидящим, оставлять такой талант гнить на Кьяре! Кому он там нужен?       — Фолке не контролирует региональные колонии, дорогая, — мягко осадил жену Садах, отламывая ломоть свежего хлеба и сгребая крошки в аккуратную кучку. — А на Кьяре, между прочим, тоже есть женщины.       — Они же работают, — непонимающе посмотрела на него Мира. — Зачем им платья от Шайи?       — Уже десять лет как не работают.       — Без разницы. На Винире у него было бы больше возможностей. Пусть не в Ямме, в любом крупном городе. Раньше его одежду хотя бы купить можно было. А сейчас она совсем пропала, — заныла Мира. — От вас, военных, одни неприятности.       — Какие неприятности, милая? Мы взяли Кьяру, потом Фесту. Ты только представь: всего через двадцать лет! Тебе что важнее: новое платье или величие Империи?       — Ну конечно же платье, — Мира картинно закатила глаза, и Садах не понял, шутит она или всерьез. — А еще я зашла в детский отдел.       — Мира, ну зачем…       — Я знаю, знаю… Мне так не терпится, я просто не могу удержаться. Святой Род, какие же они прелестные… Можно я хотя бы один костюмчик куплю? Пусть будет. На девочку.       — Почему на девочку? — удивился Садах.       — Ну хорошо, и на мальчика. Два костюмчика.       Сопротивляться жене Садах не умел, к тому же было абсолютно не важно, кто родится. Лишь бы здоровенький.       — Купи, — сдался он. — Только жрецам не рассказывай, что заранее купила. И даров, давай, побольше отнесем, грех все-таки.       После завтрака Мира, как обычно, час крутилась перед зеркалом, натягивая поочередно платья и мучая «полковника» вопросами, которое из них лучше подчеркивает бедра и округлость груди. Выбрали небесно-голубое в тонкую кровавую полоску. Садах, как водится для посещения Храма, надел рубашку и костюм и почти минуту тупил над галстуками, в итоге плюнув и взяв обычный черный, под цвет глаз. Он завязывал его, с усмешкой наблюдая в зеркале за тщательными приготовлениями жены. Даже всеобщая мобилизация не смогла бы помешать Мире отнести воскресные дары в Храм.       На рынок они прибыли в районе одиннадцати. Зима в этом году радовала частым отсутствием дождей, а сегодня и вовсе решила побаловать солнышком, поэтому настроение было приподнятым. Садах расслабленно двигался между рядов, где на полках стояли аккуратные пирамидки блестящих напарафиненными боками фруктов, доставляемых на Винир с Фесты. В огромных лотках лежала обильно опрысканная водой зелень, а в аквариумах плавала рыба, по столичной квоте привезенная с океана. Продавцы приветливо улыбались, увидев господина майора, заботливо поддерживающего под руку супругу, — их тут хорошо знали и ценили. Семьи полицейских считались одними из самых охочих до покупок и не склонных к экономии покупателей.       Мира углубилась в изучение прилавка с фруктами, придирчиво выбирая самые спелые — те, с которыми не стыдно показаться перед жрецами в Храме. Корзина с дарами всегда была в ее зоне ответственности, мужу столь щепетильный вопрос она не доверяла. Садах же сосредоточился на хозяйственных покупках, остановившись возле россыпи тотфельных клубней и раздумывая синих взять или белых. Он всегда забывал, какие из них для варки — Мира жареный тотфель не ела, берегла фертильность. Вроде бы нужно было брать белые, но они казались старыми и немного пожухлыми. Садах взял клубень в руку, чтобы пощупать, но кто-то из покупателей толкнул его под локоть, клубень вырвался и сиганул под прилавок. Пришлось извиняться перед продавцом и лезть вниз, чтобы поймать дезертира. Садах уже протянул руку за беглецом, но вдруг уперся глазами в курьера.       Он сразу его узнал, несмотря на явные изменения во внешности. Вместо шапки на голове красовалась копна спутанных темных волос, а от колкой злости, что исходила от него при первой встрече, не осталось и следа. Сейчас он выглядел скорее уставшим, лицо посерело, скулы заострились. Садах оторопел. Но не от странного морока, как тогда, в переулке, а скорее от абсурдности происходящего. Похоже, курьер страдал маниакальной склонностью затаскивать майора Расмуса в идиотские ситуации. Где-то рядом бродила в поисках фруктов Мира, сверху стоял продавец. А они, два здоровых мужика, едва умещаясь, сидели на корточках под прилавком и пялились друг на друга.       — Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста.       Он говорил на нире со странным акцентом, явно не кьярским, но и не фестянским. И смотрел на Садаха так, как, пожалуй, никто никогда не смотрел. По-песьи. Рабски.