Стрелок

      Желтый с коричневыми прожилками узор песчаной мозаики сползал со стен, извивался, кишел сотнями тонких дрожащих стеблей. Идти по этой живой, цепляющейся за ноги, шевелящейся массе давалось все труднее, и правильным решением было бы остановиться, но Садах продолжал из последних сил переставлять ноги, пока не потерял равновесие.       Перед тем как упасть в колышущееся под ногами месиво, он успел заметить, как сперва вспыхнуло платье, а следом, окрасившись ярко-васильковым, начала съеживаться кожа на теле. Рухнувшая на землю, объятая синими языками пламени женщина что-то закричала, но Садах уже не слышал. Задыхаясь от ужаса, соплей и отчаянных слез, он уткнулся лицом во влажную, пахнущую грибницей подгнившую осеннюю листву. Щупальца метнулись и сжались на шее, не давая вдохнуть.       Он проснулся и вытянул из-под спины душившую его цепочку. Подушка оказалась насквозь пропитанной потом, где-то в глубине квартиры назойливо трезвонил дверной звонок. Миры рядом не было.       Трели умолкли, и вскоре из прихожей послышались приглушенные голоса. Садах растер лицо руками, прогоняя кошмар, встал, накинул халат и вышел из спальни.       Коридор был завален картонными коробками с логотипом «Изобилия». Курьер, молодой пацан лет восемнадцати, затащил последнюю, принял у Миры деньги и, извинившись за раннюю доставку, ушел.       Пока Мира прощалась и закрывала за ним дверь, Садах принес с кухни нож и разрезал скотч на коробках. Мира сразу же принялась доставать покупки.       — Посмотри, как тебе? — она развернула белоснежное покрывало. — Идеально, правда?       — Ну да, — глянул вскользь Садах. — Нормально.       — Гардины!       Она вытащила из коробки очередной сверток. Потом побежала в столовую, перенесла в спальню стул и полезла примерять тяжеленные гардины на окно. Окно было очень большое, почти от пола до потолка, и Садах подошел, чтобы поддержать жену. Не хватало еще, чтобы она навернулась.       — Смотри, как солнце подсвечивает колоннаду дворца! Такой изумительный вид! Правда ведь, он требует достойного обрамления? Гардины идеальны! — Мира трясла тряпками. — Тот самый оттенок белого, «фестянский финик». Святой Род, это прекрасно. Пойдем, полковник, покормлю. А потом покажу, где будет детская.       Через пару минут она уже орудовала в кухне, разбирая новую посуду. Разумеется, тоже белую.       Мира как будто решила начать жизнь с чистого листа. Им предоставили несколько вариантов квартир на выбор, и она, не колеблясь, выбрала ту, что была отделана в белых тонах, с какой-то маниакальной энергией занявшись обновлением их в общем-то уже и без того налаженного быта. Садах искренне недоумевал, глядя на возбужденно порхающую по квартире жену: его самого вполне устраивала старая квартира. Да, не центр. Да, не шесть комнат. Но места им двоим и даже будущим детям должно было хватить. Куда ж больше? Да и жилой комплекс неплохой — чистый, новый. И, главное, внизу была пекарня, где продавали его любимые коржики.       Впрочем, Садаху снова грешно было жаловаться. Исчезновение из жизни коржиков — обстоятельство, конечно, не из приятных, но на этом, слава Роду, беды как будто заканчивались.       Советник Императора Эйнар Гунне действительно организовал им машину. Солидный черный лимузин из Императорского гаража отвез их с Тони по домам. Точнее его, Садаха, отвезли домой, а Тони почему-то назвал адрес на Проспекте Завоевателей. Выскакивая из машины, он полушутя сказал:       — Я уже боюсь говорить тебе «прощай». Да и не хочу. До встречи, Расмус.       Садах до сих пор не мог выбросить из головы это прощание. Тони тогда перебежал дорогу и скрылся в темноте дворов, а он так и не нашел для него ни одной подходящей фразы. Да что там, он даже за тот протокол не извинился. И, конечно же, не поблагодарил за чудесное продвижение. Пребывая поначалу в некотором раздрае, Садах решил, что они поговорят в машине, когда останутся наедине. Но Тони всю дорогу молчал, смотрел в окно и так загадочно улыбался, что становилось понятно: он витал в каких-то своих мыслях, про показания и думать забыл, и до благодарностей ему вряд ли было дело, хотя именно его бесшабашная наглость неожиданно привела к тому, о чем Садах раньше и мечтать не смел.       Выходные прошли в подвешенном состоянии. Садах на автомате общался с женой, размышляя в основном о своих дальнейших действиях, и что его ожидает на работе. Но внеочередной отпуск, который был взят специально для слежки за Стрелком, закончился, и в понедельник Садах приехал в участок, где на входе был встречен таким шквалом колкостей от подчиненных, какой возможен только при увольнении начальства. Откуда за два нерабочих дня все отделение узнало о его повышении, оставалось только догадываться.       — Как ты там оказался вообще? — домогался Эдвар.       — Мимо шел, — излагал Садах новую «рекомендованную» версию. — Смотрю, Бьёрг кинулся к этой шишке на джипе. Ну мы с тем парнем его и завалили, пока охрана ворон считала. Чуйка полицейская помогла.       — Ури меня всегда бесил, — согласился Эдвар.       Азар дружески хлопнул по плечу:       — Расскажешь секрет, как сделать карьеру за месяц? Мне пригодится.       Садах только развел руками — выпавший на его долю способ продвижения по службе он порекомендовать никак не мог. Поэтому вместо ответа спросил:       — Приказа так и нет?       Азар отрицательно покачал головой. Видимо, он кому-то перебежал дорогу, потому что старлея ему по-прежнему давать не хотели. Садах чувствовал за него обиду, однако углубляться в чужие проблемы уже не мог, только вручил ему на прощанье лекарство для отца и совет, который дал провизор: пока не поздно, перестать заниматься самолечением и срочно ложиться в клинику.       На столе его уже ждала телефонограмма с приказом прибыть после передачи дел в Управление кадрами для оформления перевода. На все про все выделялась неделя, но управился он за два дня и уже в среду вступил в ряды личной охранной роты Имперского Гвардейского полка.       Командующего полком, генерала Лиса Кварла, Садах помнил еще по училищу. Это был военный до мозга костей, коренастый, с грубым, словно на скорую руку вытесанным топором лицом. Он как-то приезжал на показательные вылеты, когда Садах был еще на первом курсе. Курсанты готовили тренировочную базу к визиту высокого начальства, а заодно упражнялись в остроумии, придумывая все новые и новые анекдоты. Главным участником этих историй был, разумеется, Кварл, и степень глумления над ним возрастала пропорционально количеству внеочередных нарядов. Садах лично провел несколько часов в двигательном отсеке, надраивая заглушки турбин, на которые генерал в итоге внимания, конечно же, не обратил.       Зайдя в кабинет, Садах неожиданно испытал нечто сродни радости, хотя был встречен без особого пиетета.       — А, свеженький кадр Гунне, — даже не взглянув на подошедшего к столу, генерал развернул перед собой экран и скомандовал: — Чип!       Садах задрал рукав и дал просканировать предплечье. Быстро изучив высветившееся личное дело, генерал поднял глаза. Годы изрезали его лицо морщинами, и теперь оно более всего напоминало трухлявый пень, за спиной висела желтая тень, а волосы изрядно побило сединой. В остальном это был все тот же Лис Кварл, перед которым Садах вновь почувствовал себя курсантом.       — Что ж вы, Расмус, сбежали? Не впечатлил вас космос?       — Никак нет, господин генерал. Хотел отдать себя службе на благо Империи. А на флоте, гхм, — кашлянул Садах, — застой.       — Откровенно. Но это пока застой. А случись что? Вы же знаете, не сегодня завтра на корабли начнут устанавливать новые преломители.       — Готов вернуться по первому призыву, господин генерал.       — Похвальное рвение. Ну а сюда-то каким ветром вас занесло, подполковник?       — Перевели в качестве поощрения, — бодро отрапортовал Садах, а потом неожиданно для самого себя бухнул: — Как мне кажется, незаслуженно.       Кварл откинулся в кресле.       — Интересно. Вы представляетесь мне честным человеком, подполковник. А хотите откровенность за откровенность? Вам не место в охранной роте. Сюда легко попасть, выйти — практически невозможно. Подумайте хорошенько. О, а хотите, я вам профнепригодность оформлю? — вдруг предложил он, и лицо его разгладилось. — Возвращайтесь на флот. Кем вы ушли? Лайн-капитаном? Вернетесь коммодором!       Садах напрягся. Разговор повернул в совершенно ненужном направлении, уводя вожделенного абриса прямо из-под носа.       — Полагаю, господин генерал, — сказал Садах сухо, — Императору виднее, где от меня больше пользы.       Несколько секунд тяжелого молчания — и лицо Кварла вновь превратилось в сморщенную гнилушку.       — Предписание, — металлическим голосом потребовал он. Садах отдал документ, догадываясь, что разговор по душам окончен. Кварл шлепнул штамп, поставил подпись и вернул бумагу со словами: — Вашим непосредственным начальником будет Гунне. Ко мне с проблемами обращаться не стоит.       — А что, обязательно будут проблемы? — насторожился Садах.       — Вы поймете, о чем я, — отрезал Кварл. — На установку инъекции три дня, не пропустите. Форменную одежду вам выдадут в АХЧ. Правое крыло, сразу за колоннадой. Там разберетесь.       Получив в административно-хозяйственной части комплект форменной одежды, Садах отнес его в ателье на подгонку, а сам отправился в районный комиссариат. Там ему выдали предписание, после чего он помчался в распределительный энергоцентр. Поразительно, но он только сейчас вспомнил, что так и не сменил чип. Сначала вся эта история с Тони напрочь отшибла мозги, а потом и вовсе стало не до чипов. Он запросто мог бы отдать концы, как Хемминг, но, по всей видимости, его старый чип все еще сохранял запас родомита в количестве, достаточном для поддержания нормальной жизнедеятельности. Во всяком случае, ни головокружения, ни каких-либо других настораживающих симптомов Садах не чувствовал. А сейчас необходимость замены чипа и вовсе отпала — в комиссариате предупредили, что после введения препарата свободные молекулы родомита осядут на поверхности старого чипа, тем самым продлив его функциональность еще как минимум на год.       Идя по коридору распредцентра, Садах пытался осознать и пропустить через себя это ощущение — казавшейся долгие годы несбыточной, а ныне неожиданно воплощающейся в жизнь мечты.       В кабинет приемки, как всегда, стояла очередь — мужчины и женщины с напряженными, а подчас и откровенно испуганными лицами. Садах их очень хорошо понимал, он знал, каково это — два раза в год сдавать донат. Когда тебя пристегивают в кресле ремнями (черная потертая кожа, сырая от пота предыдущих доноров), вставляют кисти рук в железные рукавицы и включают поглотитель. И тянут, тянут… Всего десять минут, но чувство такое, словно саму жизнь вытягивают. Если и существовало на свете что-то страшнее этих минут отдачи мадженты, Садаху об этом было неизвестно. Он отвернулся.       У следующего кабинета, на котором была вывеска «Выдача индивидуальных имплантатов боевого назначения», Садах чуть притормозил. Здесь топтались человек пять — военные. Эти тоже стояли в очереди, но куда более живой и веселой — на получение или обновление чипа с боевым уровнем. Над дверью горело табло «Не входить», значит внутри кто-то был. Садаху тоже нужно было сюда. Неделю назад, не сейчас.       Он прошел дальше в конец коридора к последнему кабинету, на двери которого красовалась скромная белая табличка с надписью: «Лаборатория АБРИС (антропоморфный биологический ресурсо-интегрированный силуэт)».       Он всегда мечтал о нем, об этом кабинете в конце коридора. Каждый раз, когда заходил в соседний за обновлением, пытался представить, каково это — пройти их, эти тридцать шагов. Пройти с поднятой головой, уверенно, небрежно. Те пятеро, что стояли за боевым чипом, замолкли и разглядывали его теперь с откровенной завистью. Так же, как он сам когда-то смотрел на тех, кто шел мимо. Сюда, до самого конца.       Сейчас Садах стоял, пытаясь уловить и запомнить грезившуюся ему ауру абсолютного счастья. Ту, что по его расчетам должна была быть здесь, на вершине, до которой он даже и не рассчитывал когда-либо добраться.       Но почему-то вместо эйфории он чувствовал лишь боль в натертой новым ботинком пятке и видел перед собой дверь, настолько халтурно покрашенную густым слоем масляной желтой краски, что проглядывались следы валика.       Садах постучал и вошел в кабинет.

***

      Подогнанные в ателье китель и брюки упокоились в шкафу на вешалке. Личная охрана Императора, хоть и находилась под командованием Лиса Кварла, фактически являлась обособленной службой. Телохранители не жили в казармах, не принимали участие ни в парадах, ни в строевых смотрах, и вместо гвардейских мундиров им положены были черные строгие костюмы с белыми рубашками.       Туда же, в шкаф, только не на вешалку, а на книжную полку, поверх трехтомника «Основы навигации на системах преломления пятого поколения», отправилась и казенная пластиковая папка-уголок с бумагами, которые пришлось подписать перед процедурой. Срез психиатрического сканирования, согласие на изменение реакционного профиля и памятка для носителей боевого имплантата интереса не представляли — первые две писульки были сугубо медицинского содержания, а памятка вообще не имела смысла, поскольку все обладатели боевого чипа обязаны были знать ее наизусть и изложить по первому требованию квалификационной комиссии.       Единственный документ, избежавший ссылки на полку, лежал на столе. Приятный плотный картон, на котором под императорским гербом красовался крупный заголовок «КОДЕКС» и ниже шрифтом чуть мельче: «лиц с форсированным защитным профилем». Садах заново пробежал текст глазами: «…защита от попадания колющих, режущих, тупых… высоких температур, отравления… падения с высоты, — надо же, вот об этом он и не знал, — воздействия мадженты, в том числе усиленной родомитовым компонентом… Защита не распространяется на акт агрессии со стороны контактеров с форсированным защитным профилем». Он прикинул: таких «контактеров» кроме него самого в Империи еще пара сотен. Все проверенные, отобранные лично Императором. Вряд ли нужно опасаться агрессии с их стороны. Ладно, с этим можно смириться. А вот с чем смириться было трудновато, так это с распиской, которую Садаху пришлось оставить в кабинете за желтой дверью.       Военный врач бегло потыкал ручкой в пустые клеточки:       — Здесь галка и здесь, тут фамилия, имя, вот тут «согласен», тут «предупрежден». Дата, подпись.       Садах, не глядя, чиркнул галку напротив клеточки с предупреждением об угрозе жизни при пропуске плановой замены чипа — теперь, когда все наладилось, вероятность такого пропуска стремилась к нулю. А вот над следующим пунктом он завис. Заметив неуверенно занесенную над бумагой ручку, врач сухо спросил:       — Какие-то проблемы?       — Н-нет, — ответил Садах. — А что, маджента при введении антидота совсем не восстанавливается? То есть вообще? Никогда?       — Спросите у тех, кто вводит.       — А кто вводит?       — Это не у нас. Это во дворце, — ответил врач, глядя на него прозрачными глазами маньяка. — А что вас это так тревожит, разлюбезный? Вы собираетесь изменять Империи?       — Н-нет. Нет, конечно.       — Так что тогда? Будем ставить?       Садах кивнул и начиркал все нужные галки.       — Давайте сюда, — врач вырвал у него из рук заполненную расписку, как будто она и являлась самоцелью посещения распредцентра. — Садитесь в кресло и закатывайте рукав.       Теперь-то Садах понимал, почему Гунне так побледнел при упоминании антидота. И выбор его был понятен: всяко лучше, чтобы голову оторвали. Даже от гипотетической возможности остаться навсегда без мадженты в животе начинало противно крутить. Это же как Тони. Считай, инвалид. С другой стороны, зачем об этом вообще думать? Если Гунне не справляется, туда ему и дорога. Значит, его проблемы. Значит, не стоило так высоко лезть, если не можешь соответствовать.       — О, ты уже надел? — спросила вошедшая в комнату Мира. — Ну-ка, ну-ка. Давай-ка сюда…       — Секунду, — Садах пристроил Кодекс под стекло, рядом с брачным сертификатом, подошел к зеркалу и одернул пиджак. Повернулся боком, пригладил волосы.       «На шею колокольчик и можно на похороны. А если без колокольчика, то на прием в императорский дворец. Хотя, я ведь именно туда и собираюсь. Вся моя жизнь теперь — сплошной прием».       — Святой Род, он прекрасен! — выдохнула Мира, поправив непривычно тянущий в плечах пиджак. — Придется продлевать сертификат.       — С абрисом? — криво усмехнулся Садах.       — Конечно, — в своей туманной манере ответила Мира, — мне же скоро с ним спать придется.       Это была уже не первая с ее стороны двусмысленная шутка, но Садах старательно пропускал их все мимо ушей, обещая самому себе, что как только наладится на работе, он сразу же начнет уделять жене положенное внимание. Но это потом, а сейчас…       Садах повернулся боком, и тень повторила траекторию. У него теперь появилась неограниченная возможность его разглядывать — хоть обсмотрись. Но почему-то стало неинтересно. Собственный абрис — а Садаху достался вполне приличный, мощный и складный, почти не сутулый — интереса не вызывал.       Первый рабочий день начался с кабинета его нового начальника — Эйнара Гунне. Садах пришел чуть загодя, чтобы второпях не шарахаться по лабиринтам дворца. Узнав у дежурившего при входе офицера, где располагаются апартаменты первого советника, он прошел в жилое крыло. В системе безопасности его уже зарегистрировали, и двери в этом крыле открывались автоматически, стоило только поднести руку к считывателю. До апартаментов он добрался самостоятельно и без приключений, если не считать пары раз, когда коридоры уводили его не туда и приходилось спрашивать дорогу у дежуривших гвардейцев.       В кабинете Гунне оказалось сыро и промозгло, как в погребе, а сам кабинет утопал в зелени.       — Входите, подполковник, — советник встретил Садаха холодной, но доброжелательной улыбкой. В руках он держал маленькую розовую лейку, ей же и указал на одно из кожаных кресел: — Присаживайтесь.       Садах последовал приглашению и уселся в кресло, оказавшееся чересчур мягким и глубоким. В результате задница провалилась, а колени нелепо торчали чуть ли не выше головы. Слабо представлялось, чтобы хозяин не знал об эргономичности мебели в своем кабинете, а значит, это было сделано с расчетом.       Садах пересел на край, чтобы не чувствовать себя на горшке.       — Вам предстоит многому научиться, Расмус. Многое узнать и кое-что запомнить, — начал Гунне, не отрываясь от полива цветов. — Скажите, как вы представляете себе обязанности сотрудника службы охраны?       Садах недоуменно пожал плечами:       — Сопровождение, обеспечение безопасности. Вам было известно, что у меня нет опыта, если вы об этом.       Гунне обернулся.       — Конечно, мне известно. Мне вообще известно о вас все. И это первое, что вам необходимо понять и запомнить: Эйнар Гунне знает все.       Перемены, произошедшие с советником, немного настораживали. Очевидно, этот человек обладал каким-то уникальным навыком перевоплощения. Казавшийся в присутствии Императора заурядным чиновником, незатейливым и безотказным, как межпланетный лайнер первого поколения, в своей вотчине он вдруг превратился в… Садах даже затруднялся дать точное определение. Не потому, что не находилось нужных слов, напротив, их лезло в голову одновременно слишком много — Гунне менялся ежесекундно, как бескостная, проскальзывающая между пальцев медуза.       Средних лет — ему было около сорока, но точно Садах не помнил — не высокий и не низкий, на грани между легкой упитанностью и хорошей физической формой. Садах почему-то не сомневался: раздень его, и под сюртуком обнаружился бы живот. Но не брюхо, какое бывает у любителей злоупотреблять бражкой, а аккуратный животик, как у сумчатого кьярского гуга. Эйнара Гунне можно было бы назвать привлекательным, если бы не чересчур капризный рот, придававший лицу излишнюю женственность. Идеально выбритая зрелая щетина на скулах соседствовала с застенчивым юношеским румянцем.       Советник поставил лейку, нашел на подоконнике специальную тонкую палочку и начал рыхлить землю в кадке с гигантским фикусом.       — Вопрос вашего обучения вторичен, Расмус. Если понадобится, пройдете курс подготовки. Но пока важно другое — чтобы вы правильно понимали цели и задачи нашего подразделения.       Гунне воткнул палку обратно в кадку, прошел к столу и взял с него листок бумаги.       — Взгляните, — протянул он его Садаху.       Садах пробежал глазами. Напротив пронумерованного списка из имен и фамилий располагались заштрихованные клеточки с номерами. Последним, под номером пятьдесят шесть, значился Руне Кноттен. Он был выделен желтым маркером. В самом низу стоял номер пятьдесят семь, без имени и фамилии.       — График дежурств по вашим подопечным?       — Совершенно верно. Пятьдесят шесть человек. Люди исключительно высокого положения в обществе. Те, кому пристало иметь при себе двух-трех телохранителей. Те, кому я лично подбираю этих двоих-троих. Вот вы ответили: обеспечение безопасности. А как вы считаете, чью безопасность вы должны будете обеспечивать?       Ответ был очевиден, но Садах уже сообразил: Гунне не стал бы задавать банальный вопрос.       — Чью?       Советник одобрительно кивнул.       — Нас, истинных патриотов, здесь держит только одно — преданность Императору. И цель у нас может быть только одна — безопасность Империи. Посмотрите, — он указал на цветочные горшки, — если вы их сосчитаете, то окажется, что их тут ровно пятьдесят шесть. Нет, нет, не нужно делать такое лицо, я не маньяк. Просто люблю комнатные растения. Но иногда в них заводится мошкара, — Гунне скривился, будто раскусил перец. — Знаете, Расмус, такая гадкая, мелкая, которая начинает откладывать свои прожорливые личинки всюду, куда долетает. И даже сюда, — он кивнул на фикус. — И тогда растения начинают гибнуть. Так вот. Моя главная задача состоит в том, чтобы вовремя заметить появление этой мошкары. В идеале — не допустить. А для этого за цветами нужно следить. Вы меня понимаете?       Садах напряженно кивнул. Кажется, генерал Кварл оказался провидцем: неприятности не заставили себя ждать. Но поворачивать назад в любом случае было поздно.       — Отлично. Как вы успели заметить, все охраняемые персоны кроме одной являются отраженными. Вы уже налюбовались тенью? Не правда ли, чудесное ощущение? А почему, не задумывались?       — Абсолютная безопасность? Чувство защищенности?       — Ах, бросьте лицемерить, Расмус. Мы-то с вами знаем, что абрис — это прежде всего возможность показать всем свою избранность. Статус. Причастность к великому. Как, впрочем, и наличие охраны. Вы же не думаете, кхе-кхе, что кто-то действительно решится напасть на кого-то из этих министров или прокураторов?       — Вы хотите сказать, что охрана — это фикция? Дополнительный аксессуар? Наряду с казенным автомобилем и тенью?       — Большинство моих подопечных именно так и думает. И даже если наличие охраны кажется им излишним, они никогда не произнесут этого вслух и от нее не откажутся.       — А на самом деле?       Гунне встал, прошел к окну и взял горшок, из которого торчал невзрачный стебелек с редкими листьями. Вернулся, сел за стол и поставил горшок перед собой.       — Я один, а подопечных, — он взял из ящика стола новую палочку и постучал по горшку, — пятьдесят шесть. Но у меня в подчинении полторы сотни человек. Из них реальную пользу приносит только треть. Те, кто действительно предан Его Всемогуществу. Они — мои глаза, уши и нос. Теперь запомните второе: Эйнар Гунне все видит. Это понятно?       Садах снова кивнул.       — Хорошо. Тогда к делу. Вчера небезызвестный вам глава Комитета по делам молодежи Руне Кноттен обратился ко мне с просьбой выделить личный автомобиль с водителем для своего нового помощника. Я предложил вашу кандидатуру.       У Садаха на секунду остановилось сердце. Показалось, что он снова ухнул в бесконечный колодец и падает, кувыркается в каком-то нелепом затяжном прыжке. Стоило невероятных усилий хотя бы попытаться сохранить хладнокровие, сделать вид, как будто он не понимает, о ком идет речь. Полный фальши внутренний голос предпринял трусливую попытку отыскать возможный просчет: ведь это может быть вовсе не он. Мало ли у господина Кноттена новых помощников? Но непослушный комок мышц уже вовсю барабанил в ребра: он, слышишь? Он!       — В вас я уверен, Расмус, — продолжал между тем советник. — Я видел ваши показания, и я умею отличать зерна от плевел, а правду от лжи. Вы из тех, кто не раздумывая отдаст за Императора жизнь. Руне долго сопротивлялся, но я настоял. Знаете почему? — он порыхлил землю в стоящем перед ним горшке. — Я почувствовал мошек. Но я не могу бороться с ними вслепую. Вы будете моими глазами, Расмус.       — Вы предлагаете мне шпионить за Энтони Старлингом? — внезапно севшим голосом уточнил Садах.       Гунне поморщился.       — Вы использовали сразу два термина, которые я предпочитаю избегать, поскольку они не отражают суть. Во-первых, не шпионить, а наблюдать. Шпионаж — занятие профессиональное, оно требует специального оборудования, знаний и умений. Ваши задачи будут попроще: наблюдать, запоминать, докладывать.       Садах знал: он не будет этого делать ни при каком раскладе. Достаточно того, что он и так чуть не навредил Тони своими показаниями. И даже приказ самого Императора не перевесит эту чашу.       — Прошу прощения, господин Гунне, — сказал он, поднимаясь. — Наверное, я изначально неверно истолковал назначение охранной службы. Я военный и могу пригодиться Императору в качестве космопилота или даже полицейского. Но я совершенно точно буду бесполезен в качестве соглядатая.       С этими словами он направился к выходу.       — Вернитесь, подполковник! — прилетело в спину. — Вы не дослушали. Я сказал «два термина», но назвал один. Второй — «предлагаете». Я не предлагаю, Расмус. Я приказываю.       Садах развернулся на каблуках, стоя уже на полпути к двери.       — В каком вы звании, Гунне? — усмехнулся он. — Мне же надо знать, кому на прощание отдать честь. Полковник? Генерал?       — Первый советник Императора, — Гунне впился в него змеиным взглядом. — У вас короткая память, Расмус. Вы, похоже, уже позабыли то, что я просил запомнить в самом начале: Эйнар Гунне все знает и все видит. Безгрешных людей не бывает, у каждого есть слабое место.       — И где же мое слабое место? — улыбнулся Садах этим жалким попыткам надавить.       — Ваше? На заднем дворе одного столичного паба. «У Густава».       Пол вдруг уехал из-под ног, Садаху пришлось вернуться к ближайшей опоре — креслу. Как Гунне узнал? Откуда? Кадры того вечера проносились перед глазами, но ничего внятного на ум не приходило. Возможно, советник просто блефовал. А если это так, то пасануть всегда успеется.       — Вы… О чем вы? — осторожно спросил Садах.       — Ну, Расмус… Вы же служили в Особом отделе, и вам должно быть известно, как работает агентура, — Гунне самодовольно хохотнул: — Зяблик всегда так сладко спит, не правда ли?       Садах молчал.       — Давайте договоримся. Я закрываю глаза на вашу маленькую слабость в виде молоденьких мальчиков-курьеров, а вы продолжаете верно служить Императору.       Не-е-ет, это не было блефом. Как он упустил момент превращения Эйнара Гунне из медузы в хищного паука? Мохнатого, цинично-равнодушного. Голодного. Он крепко оплел своей паутиной, и теперь начнешь дергаться — точно сожрет.       Садах молчал.       — Вот и отлично. Мы должны вывести мошкару, Расмус. Иначе…       Гунне достал большие ножницы и одним движением чикнул у стебелька макушку.