Стрелок

      Как должно выглядеть равнодушное приветствие? А приветствие обслуживающего персонала? Личный водитель и по совместительству охранник — это прислуга или все-таки нет? Что наиболее подходяще, учитывая их нынешние статусы: «привет, залезай» или «здравствуйте, пожалуйста, садитесь»? Эти вопросы беспокоили Садаха всю дорогу. В итоге он решил, что для начала будет достаточно слабого взмаха рукой, а дальше по обстоятельствам.       Тони, какой-то слегка потерянный, в почти таком же, как у самого Садаха костюме, помпезном, но на удивление ему шедшем, курил возле джипа. Садах вышел из машины, и заготовленный жест тут же напрочь вылетел из головы, зато губы неуправляемо разъехались в улыбке. С этим ничего нельзя было поделать — абсолютно искренняя, стихийная, как океанский прилив, радость затопила изнутри и прорывалась наружу.       Тони переговорил о чем-то со стоящим рядом Кноттеном, а потом оба подошли к машине, и Садах одной фразой оказался избавлен от терзавших его сомнений.       — Привет, — сказал Тони, зачем-то протянул руку, но тут же отдернул и повернулся к Руне: — М-м, прикинь, до сих пор забываю…       Тот в ответ ухмыльнулся, открыл дверцу и по-хозяйски заглянул в салон.       — Молодец, хорошо отмыл, — одарил он Садаха снисходительной похвалой, а затем обратился к Тони: — Давай, увидимся в понедельник.       И что-то добавил. Кноттен опять сказал нечто невнятное, как тогда, в покоях у Императора. Только в этот раз Тони ему ответил. Садах вдруг понял — они разговаривают на другом языке. Каком-то странном, шипяще-свистящем, как будто во ртах у обоих что-то мешается. Его затопила смесь обиды и облегчения. Облегчения — от того, что эти звуки ему не повторить и под пытками. Обиды — из-за того, что ему явно дали понять: ты — третий лишний. Все, что тебе следует знать, обсуждается на нире. Остальное — не твоих ушей дело. Отсюда последовало очередное молниеносное подтверждение его обретающих все более и более внятные формы догадок: между этими двумя явно что-то происходит. Нечто тайное, возможно, даже интимное. Существующее за закрытой дверью, куда ему, Садаху, вход заказан.       Не дожидаясь, пока полыхнут щеки, он сел за руль и наблюдал в зеркало, как Руне впускает Тони на заднее сиденье и захлопывает за ним дверцу. На пару лишних секунд ладонь Кноттена задержалась на стекле, оставив после себя быстро тающий след.       Обойдя автомобиль, Руне побарабанил пальцами по стеклу, и Садаху пришлось приоткрыть окно.       — Отвези господина Старлинга домой. И помни, о чем мы договорились, — красные губы Кноттена скривились в подобии улыбки, — красавчик.       В поток нахлынувшей радости будто плеснули дерьма. Садах молча закрыл окно и завел двигатель.       — Что это сейчас было? — Тони подался вперед и вбок, чуть сторонясь спинки водительского кресла, которая целиком оказалась внутри абриса.       Садах выворачивал со стоянки, старательно игнорируя Тони в зеркале.       — Что?       — Вот это вот: «кр-расавчик»?       — Не знаю. Может, я ему нравлюсь?       — Садах, не включай дурака. О чем вы договорились, интересно мне знать?       — О моих обязанностях. Мне приказано глаз с тебя не спускать, — переулок, по которому они ехали, был пуст, но Садах вцепился в руль, как будто несся по трассе. — Или все-таки «с вас»? Как вам удобнее, господин Старлинг?       — «С тебя», конечно же, — пробормотал Тони, откидываясь на спинку. — Дурдом какой-то…       Садах покривил душой. На самом деле приказ звучал несколько иначе.       Утром он вышел от Гунне, имея на руках расписание рабочего дня Тони, маршруты его предполагаемых поездок и распоряжение на выдачу служебного автомобиля, приписанного к гаражу Гвардейского полка.       Любопытный факт — Тони теперь жил в том же доме, где и Садах до того, как им с Мирой выделили квартиру рядом с Дворцовой площадью. Почему-то ужасно хотелось, чтобы совпадения на этом не заканчивались и Тони отдали именно их квартиру. Садах понимал, что дальше начиналась та темная, опасная зона, в которую лучше не ступать снова. Но, Хиль его ослепи, почему-то так легко было представлять сонного, лохматого Тони, сидящим утром за столом в уютной знакомой кухне с коржиком в руке…       Техник выкатил Садаху джип, настолько пыльный и грязный, что и дураку становилось понятно: до мойки он доехать не успеет, первый же встречный дорожный патруль вцепится в него мертвой хваткой.       — В документе значится «выдать». Я выдал? Выдал. А где в документе значится «помыть»?       Спорить с упрямым техником смысла не было, ведь он всего лишь выполнял приказ. И не требовалось особенного ума, чтобы догадаться, от кого был этот привет, и что подразумевал он примерно следующее: смирись и начни делать любую грязную работу.       Первым настоящим рабочим днем у Садаха ожидался следующий понедельник, а следовательно торопиться было некуда. Поэтому он сбегал в АХЧ, где уже знакомый старшина под честное слово выдал ему пылесос, ведро с губкой и робу. Машину Садах отогнал за здание, на небольшой пятачок, кое-как переоделся внутри и, набрав в гараже ведро ледяной воды, приступил к делу.       Дождь, слава Роду, прекратился еще засветло, но холодный ветер продирал сквозь тонкую робу до костей. Нужно было шевелиться, чтобы не замерзнуть, и работа по приведению чумазого джипа в годное для эксплуатации состояние спорилась. Садах как раз заканчивал оттирать заиндевелыми пальцами намертво присохшие комки земли с переднего диска, когда рядом прозвучал знакомый «неправильный» голос:       — Подполковник! Я вижу, Эйнар и к вам нашел подход? Кажется, я мог бы вам помочь.       Садах бросил губку в ведро и поднялся с корточек. Руне Кноттен держал руки в карманах пальто и сутулился, зябко кутаясь в намотанный в несколько слоев вокруг шеи шарф. При этом Садаха он разглядывал так, словно прикидывал, какая его часть может пойти на отбивную, а какую лучше провернуть на котлеты.       Садах подумал, что в принципе уже вполне согрелся. Можно было позволить себе расстегнуть пару пуговиц на робе и развернуть плечи. Так он и сделал, кивнув на ведро:       — Разве что колеса домыть, господин Кноттен?       — Ха-ха, смешно, — сказал без тени улыбки Руне, — но я не об этом. Думаю, у нас с тобой есть общие интересы.       Садах насторожился, но виду не подал. Обошел Кноттена, достал из багажника тряпку и вытер руки.       — Не думаю, что у нас настолько много общего, чтобы переходить на «ты».       — Обычное дело между друзьями.       — Мы не друзья. — Садах бросил тряпку, взял насос и начал проверять давление в колесах.       — Чему я, признаться, рад, — поежился Руне, ковыряя асфальт носком ботинка. — Потому что друзей ты сливаешь полиции при первом удобном случае.       — Говорите начистоту, зачем вы пришли, господин Кноттен? Мне еще салон пылесосить.       — Ты же не мог не понимать, что Тони могли казнить из-за твоих показаний? — не унимался Руне. — Совесть не мучает?       — Ты решил побыть моим исповедальным жрецом? — огрызнулся Садах.       — Просто пытаюсь разобраться. Потому что я в курсе про вас с Тони.       «Святой Род, — взмолился про себя Садах, — остался в этом городе еще хоть кто-то, кто не в курсе про нас с Тони?!» Он очень вовремя сдержался и промолчал, потому что Руне, одарив его многозначительным взглядом, пояснил:       — Он мне рассказал, как ты однажды помог. И я собственными глазами видел, как он тебя от огня спасал… Тут уж, знаешь, белыми нитками шито.       Эту сладостно-горькую неправду хотелось слушать бесконечно, и Садаху стало до боли досадно, что стоящий перед ним белобрысый недоумок являлся причиной, а все остальное — лишь следствием. Если бы не он…       На миг представилась параллельная Вселенная, в которой эта история вообще не случилась. В этой замечательной Вселенной Садах продолжал возглавлять Особый отдел и ловить шпионов, честно служа идеалам Империи. Там существовала ясная система координат и четко обозначенные ориентиры. Там не было Гунне и необходимости врать и изворачиваться. В этой Вселенной они бы встретились с Тони на улице и прошли мимо друг друга, и он никогда не разглядел бы завитушки в безобразно спутанной копне, и холодные колючки усталых глаз, и тонкую, поселившуюся между бровей бороздку. Отличная была бы Вселенная. Простая и понятная.       Садах убрал насос, захлопнул багажник и, испытывая какое-то извращенное мстительное удовольствие, подыграл:       — Ревнуешь?       — С чего бы? — Кноттен удивился так искренне, что пришлось прикусить язык. — Если бы я ревновал, ты бы не стал его водителем.       — Меня Гунне назначил. А ты как раз был против, насколько мне известно.       На лице Кноттена заиграла снисходительная улыбка.       — А, вот ты о чем. Садах, ты такой наивный, честное слово. Гунне возомнил себя дергающим за нитки кукловодом, и моя задача — чтобы он как можно дольше пребывал в этой иллюзии. Он думает, что он гений подковерных игр. Пусть думает, это усыпляет внимание. Если бы я сразу согласился на твою кандидатуру, он бы заподозрил неладное. Поэтому я отбрыкивался, как мог. Зато теперь советник счастливо потирает руки и радуется, что опять всех перехитрил.       У Садаха от холода начало ломить затылок. Больше всего на свете хотелось нырнуть в машину и отогреться. Он сунул ледяные руки в карманы робы и лениво привалился к дверце.       — Я ведь могу ему рассказать.       — Можешь. Но не будешь.       — Почему это?       — По двум причинам. Во-первых, он держит тебя за яйца. Я не знаю как, мне это неинтересно. Но, поверь, я в курсе ощущений. А во-вторых, ты же хочешь загладить свою вину перед Тони?       — Хочу, — слишком быстро признался Садах.       — Я и не сомневался, — понимающе усмехнулся Кноттен. — Тогда поможешь мне избавиться от Эйнара. Если этого не сделать, рано или поздно он избавится от Тони.       — А от Эйнара реально избавиться?       — Эйнар Гунне — вчерашний день. Он теряет влияние и поэтому бесится. Мне нужно лишь немного времени и содействие.       Садах внимательно разглядывал этого проницательного амбициозного парня.       — А ты, значит, это влияние набираешь? Так, что ли? За счет чего, интересно?       На мгновение показалось, что его ярко-голубые глаза потемнели, как будто Садах наступил Руне Кноттену на хвост.       — Ты же слышал Императора: за счет гибкости ума, конечно же. Так что? Я могу на тебя рассчитывать?       На раздумья хватило пяти секунд. В общем-то, Кноттен был прав: и про яйца, и про вину. Если действительно получится завалить Гунне, то Садах отчасти сможет ее искупить, а заодно освободится сам.       — Отлично. Я знал, что мы договоримся. Тебе даже врать особо не придется. Просто умалчивать о некоторых вещах. Вечером, к шести, приезжай к Комитету.       Он уже отошел на пару шагов, и Садах, не в силах ждать, пока он скроется из виду, онемевшими пальцами дернул за ручку. Но Руне притормозил и обернулся:       — Расмус, да. Чуть не забыл. Я не ревную. Но если ты хоть пальцем его тронешь, я сотру тебя в порошок. И кончай на него пялиться. Иди, грейся, герой. А то нос уже красный.

***

      Время от времени по лицу Тони проползала полоса фонарного света, и тогда Садах ловил в зеркале его скрытое в темноте отражение. С их прошлой встречи минула неделя, и Садаху казалось, что сам он из-за участившихся кошмаров и последовавших за ними бессонных ночей выглядел неважно. Не сказать, что и Тони сильно посвежел. Под глаза сполз зеленовато-желтый синяк — результат удара кулаком в нос, зато из них исчез лихорадочный блеск, а волосы, вечно напоминавшие хорошо пожившую мочалку, были расчесаны и убраны в аккуратный хвост.       — Слушай, — начал Садах то, что давно уже лежало камнем на сердце. — Тогда, на допросе… Я зол был, как голодный хильченок, и…       — Да все нормально, забудь, — отмахнулся Тони. — Хорошо, что дело попало к Императору. Я-то боялся, что нас на месте почикают, без разбирательств. И, если уж на то пошло, то это я должен просить прощения, — вздохнул он. — В общем, ты извини, что так получилось. Я не хотел, оно само как-то вырвалось…       — Ты о чем? — изумился Садах.       — Ну об… — Тони кивнул на желтую, обнявшую водительское кресло, тень, — … этом.       — Ты с ума сошел? — чуть не поперхнулся воздухом Садах. — Да я… Да я даже мечтать о таком не мог! Я же теперь твой должник до гробовых колоколов! Боевой уровень и абрис! Святой Род, это же… Я так тебе благодарен!       — М-м… да? Ну ладно.       Тони больше ничего не сказал, отвернулся и следил за пробегающими мимо домами, витринами, баннерами. И хмурился. Постоянно хмурился.       От необходимости сдерживать желание беспрерывно болтать Садах чувствовал себя неуютно. Да что с ним такое? Никогда еще молчание не становилось для него столь тягостным.       — Тяжелый день?       — А? — очнулся Тони. — А, да. Непростой. Неожиданный.       — Интересная работа?       — Работа?       — Ну да. Чем вы там с Кноттеном занимаетесь.       — М-м, работа, — Тони ухмыльнулся так, что Садах мигом поклялся себе впредь следить за формулировками. В конце концов это не его дело, а смотреть на эту лукаво-сытую рожу было выше его сил. — Конечно, очень интересная. Можно встречный вопрос? Как тебя из космоса в полицию занесло?       — На флоте сейчас делать нечего, — принялся с энтузиазмом объяснять Садах. — Смысл служить, если девять из десяти кораблей пришвартованы к орбитальным базам? Намертво пришвартованы. Со скуки помрешь. А натаскивать сопляков на освоение боевой навигации в мирных условиях — занятие бессмысленное и неблагодарное. Я еще хочу послужить Императору реальными делами.       — Почему ты ему так предан?       Прозвучавший вопрос был настолько глуп, что Садаху показалось, он ослышался.       — Почему я предан Императору? — осторожно переспросил он. — Полагаю, по тем же причинам, что и ты… Он же Первейший и Прикосновенный…       — … и всемогущий и великий, — перебил его Тони. — Я в курсе. Но я у тебя спрашивал, а не у стереовизора. Просто… Знаешь, была такая книжка «Принц и нищий». Там нищий, но очень похожий на принца паренек случайно меняется местами с настоящим принцем и попадает во дворец. Он не сильно соображает в королевских делах, но окружение убеждено, что он король и просто приболел… И он там, в общем-то, неплохо устраивается…       — Это, наверное, запрещенная книжка, — предупредил Садах. — Не читай такие.       — Почему?       — Потому что королевского двора не существует со дня великой капитуляции Кьяры.       — Окей, забудь, — Тони как-то обидно вздохнул. — В новостях говорят, Его Всемогущество готовится к очередному освободительному походу?       — А-а, — Садах махнул рукой и включил поворотник, — когда я уходил с флота, тоже шла подготовка. Так она и идет до сих пор, вот уже два года. После Фесты только и слышно: Тетра, Тетра. И что? Сколько еще времени пройдет, прежде чем корабли переоборудуют?       — А как же летать? Не хочется?       Тони надавил на больное, и теперь уже вздохнул Садах:       — Хочется. Но сейчас возможность летать есть только на гражданском флоте.       — И что? Кто тебе мешает?       Издевается он, что ли? Садах не удержался, взглянул на Тони в зеркало, но вид у того был и вправду непонимающий.       — Серьезно? Кто мешает? Да я бы и раньше ни за что — пришлось бы от чипа отказаться. А теперь и подавно. Я ж не дурак совсем.       — Почему? Из-за абриса?       — Ну конечно.       — Но ты же как-то жил без него?       — Вот именно — как-то. Абрис — это гарантия, что никогда… — Садах запнулся, подбирая слова, — ни одна мразь не сможет причинить мне вред.       — М-м, понятно, — Тони откинулся на спинку и нахмурился, глядя в окно. — Ну это да, конечно.       С опозданием Садах понял, что умудрился брякнуть лишнего. Он запаниковал — заканчивать разговор, да еще и на такой сомнительной ноте не хотелось.       — Опять же не будет этих вопросов: «А ты кьярец или не кьярец?»       Тони снова взглянул с интересом.       — А ты кьярец?       Не обиделся? Вроде нет. Уф-ф…       — Не-ет. Ты же слышал Гунне.       — А похож.       — Да чистый я! Показать?!       — Расслабься, — улыбнулся Тони. — Я верю, верю. Чего ты так нервничаешь? Чем провинились кьярцы? Кошелек у тебя украли?       Садах никогда об этом не рассказывал. Да и некому было. Сразу после хотел пожаловаться Юсупу, но тот обрубил: «Подбери сопли» и отправил в интернат. В интернате каждый был сам за себя, и каждый походил на него — осиротевшие послевоенные щенки. Начнешь рассказывать — в ответ получишь еще двадцать пять таких же, а то и похуже историй. В училище сантименты приравнивались к проявлению слабости, а этого Садах себе никогда не позволял. Но позволил почему-то сейчас, с потаенным ужасом ожидая, как отреагирует Тони.       Но тот выслушал очень внимательно и сказал:       — Какой кошмар. Мне очень жаль, правда. Это ужасная травма, кому угодно было бы сложно пережить такое.       — Понимаешь, я просто лежал и смотрел…       — Не вини себя. Ты же был совсем маленьким и не смог бы защитить их в любом случае. Знаешь, бывает, что и взрослый мужчина не может помочь близкому человеку. Это гораздо хуже, но даже с этим живут. Можно я тут покурю?       — Кури, конечно. Только окно приоткрой. А как… взрослые мужчины живут… ну, с этим…       — М-м, — Тони затянулся и, выпустив дым, порылся в кармане. — Вот, — он что-то показал, но Садах поворачиваться не стал — следил за дорогой, — талисман.       На светофоре Садах рассмотрел талисман. Им оказался полый продолговатый цилиндрик из матового металла, похожего на латунь.       — Что это?       — Это называется гильза. То, в чем зажата пуля, пока… А, ладно. Не суть. В общем, это мой якорь. Пока он со мной, я точно знаю, что не съеду с катушек.       — Гиль-за… — повторил Садах, а Тони подавился дымом и закашлял.       Всю оставшуюся дорогу, а потом и весь вечер Садах размышлял об этом разговоре, крутил его в голове так и этак. И была феерическая легкость в груди от того, что он решился рассказать, а его не только выслушали, но поняли и приняли. А еще было немного стыдно за свою сиюминутную слабость. Совсем чуть-чуть, капельку. Но эта капелька почему-то не портила общую эйфорию, а наоборот — оттеняла, придавала вкус. Словно не до конца растворившийся кристаллик соли в сладком коржике.       Ложась спать, Садах запихал под себя подушку и свернулся вокруг нее, опасаясь во сне случайно растерять это непривычное ощущение. Под боком шумно сопела Мира, а он еще долго-долго не мог заснуть.       «Я не сумел защитить их, и это уже не изменишь. Зато теперь я в состоянии защитить себя. И даже тебя, если потребуется».       Потом он все-таки заснул и спал как убитый. Без сновидений.

***

      В понедельник Садах приехал к дому Тони пораньше, припарковался у подъезда и зашел в пекарню.       — Ой, господин Расмус! Доброе утро! — поприветствовал его стоявший за прилавком худой, похожий скорее на сухарь, чем на пышку, хозяин. — Давненько вас с женой не было видно. Как поживает госпожа? Вижу, вас можно поздравить с повышением?       Садах закрыл зонт — с ночи шел сильный дождь — и, немного смущаясь своего нового статуса, рассказал про переезд. Он пообещал передать привет жене, купил три коржика и стакан кофе, добежал до машины и приготовился ждать Тони.       Кофе он выпил сразу, пока не остыл, а коржики сунул в бардачок, намереваясь съесть дома. Прождав минут пятнадцать, не выдержал, достал один и, отломив кусочек, положил в рот. Кроме того, что это было божественно вкусно, сладость выпечки оказалась едва ли не самым приятным ощущением из тех, что довелось Садаху испытать за последние две недели. Он откусил покрупнее, откинулся на спинку и закрыл глаза.       — Садах, у тебя такая рожа, будто ты кончаешь! — Тони влез на переднее сиденье и тряхнул рукавами, разбрызгав по салону мелкие капли. — Привет. О, что это ты там жуешь? Дай попробовать, — он бесцеремонно отломил здоровенный кусок и сунул в рот: — М-м, сладко как. Ты сладкоежка, что ли?       — Угу, — кивнул Садах с набитым ртом. — Счастливое интернатское детство. Любимое развлечение, знаешь, какое было? Попрошайничать мелочь у прохожих.       — Зачем?       — А мы потом играли в войну, и побежденная сторона этой мелочью контрибуцию выплачивала. Точнее не ей, а как раз коржиками и газировкой. В местном ларьке продавалось. Мы туда гонца посылали через дырку в заборе. Ты не любишь сладкое?       — Я мясо люблю. Привык в свое время бело́к жрать… Только сырое не переношу и кровь… — Тони дожевал и начал отряхивать липкие от сахарной глазури руки. — Почему дед отдал тебя в интернат?       — Откуда ты знаешь про деда?       — Гунне говорил. Тогда, у Императора.       — А, точно. Не знаю, — сказал Садах и потянулся через Тони к бардачку, чтобы вытащить упаковку влажных салфеток, которая у него всегда лежала наготове, — я Юсупа и не помню совсем. Наверное, тяжело было после войны тащить на себе еще и внука.       Он замер на полпути, краем глаза заметив, как Тони быстро облизал пальцы.       — Ну чего? — спросил тот с таким бесхитростным видом, что Садаху пришлось отвести взгляд. — Погнали? Сначала в Комитет, а потом, к двум, нужно во дворец. Эйнар сегодня должен предоставить Его Величеству результаты расследования. Пойдем вместе. Высшею милостью нам обоим разрешено присутствовать.       Садах все-таки открыл бардачок, убрал остатки коржика и достал салфетки.       «Что за дурные манеры? — он тщательно вытер руки. — Пальцы облизывать… Святой Род…»       Аудиенция у Императора в этот раз проходила в менее камерной обстановке. Несколько гвардейцев сопроводили их в зал официальных приемов и предложили места за столом, за которым легко мог бы разместиться экипаж среднего десантно-штурмового челнока. Кроме непосредственно причастных к делу, а именно самого Садаха, Тони, Кноттена и Эйнара Гунне, на заслушивание результатов был приглашен генерал Кварл. Он посмотрел сквозь Садаха, ни единым мускулом изрытого морщинами лица не выдав узнавания. Скорее всего, генерал просто-напросто уже позабыл о существовании подполковника.       Император явился чуть с опозданием и почему-то в сопровождении супруги. С интересом разглядывая Императрицу, Садах вдруг поймал себя на мысли, что сравнивает ее с женой. Мира всегда сходила с ума и по самой супруге властителя, и по всему, чем та занималась, будь то выставки, музеи или театры. Тем не менее, сказать, что Императрица выглядела как-то особенно великолепно, было затруднительно: немного за сорок, собранные и тщательно уложенные изящными волнами светлые волосы, мягкие черты лица. И все бы ничего, но впечатление портило проскальзывающее в жестах раздражение и тот растерянный взгляд, которым было окинуто собрание непонятных для нее господ. Внимание Императрицы задержалось лишь на Кноттене, да и то на какие-то жалкие секунды.       «Вот Мира будет в шоке, когда узнает, что я теперь еще и Императрицу видел живьем», — с гордостью подумал Садах.       В отличие от предыдущей встречи с Императором это заседание прошло как-то очень официально и скомканно. Император, на этот раз сменивший привычный будничный мундир на парадный, разместился в торце стола и попросил господина первого советника зачитать результаты. Гунне встал и, немного сбиваясь, рассказал о проведенном расследовании. Он объявил, что администрация вынуждена принести официальные извинения главе Комитета по делам молодежи господину Руне Кноттену из-за допущенной трагической ошибки, которая едва не привела к печальным последствиям. Настоящей целью операции действительно являлся советник по вопросам собственности господин Вонсе Кноррен. В ходе расследования выяснилось, что служащий канцелярии некто лейтенант Йон Кеннет, который должен был распечатать режим объекта и сформировать физический носитель с метками наведения, допустил фатальный промах, случайно перепутав фамилии чиновников. Лейтенант признан виновным.       Далее следовал уже знакомый Садаху диалог, от которого деревенел позвоночник:       — Полагаю, десяти лет тюрьмы на острове Сов будет достаточно, Ваше Всемогущество?       — На твое усмотрение.       На этом все. Император поблагодарил присутствовавших за внимание и велел расходиться.       У Садаха отлегло от сердца. Все это время на нем камнем лежал подспудный страх, что никакой ошибки не было и Тони, а заодно и его самого, все-таки признают виновными. Но теперь, когда обстоятельства прояснились, хотя бы одной проблемой стало меньше. С Тони они теперь будут встречаться каждый день, а уж между Гунне и Кноттеном он как-нибудь да сманеврирует. Воодушевленный хорошими новостями, Садах не стал сразу покидать приемную, а набрался смелости и подошел к Императрице, чтобы поцеловать руку и изъявить восхищение. Супруга правителя уставилась на него в некотором недоумении, но когда Садах рассказал, что его жена является ярой поклонницей искусства в общем и ее императорского величия в частности, вынула из сумочки два билета в Императорский театр. Быстро чиркнув что-то на одном из них, Императрица с благодарной улыбкой отдала их Садаху и сказала, что будет счастлива, если чета Расмусов почтит своим визитом предстоящую премьеру.       Выражение «выросли крылья за спиной» Садах прочувствовал в полной мере, когда летел к машине. Но его парящий настрой быстро рассеялся — рядом с джипом помимо Тони обнаружился вездесущий Кноттен. Они о чем-то живо беседовали на своем шипяще-свистящем, потом Кноттен заржал, как необъезженный жеребец, очень по-дружески приобнял Тони за плечи и потормошил, как бы говоря: «Ну парень, ты даешь». При виде их светящихся радостью физиономий откуда-то изнутри начинала подниматься волна глухого раздражения.       — А вот и наш загулявший господин водитель.       Садах молча обошел Кноттена, пропустив колкость мимо ушей. Он открыл машину и сел за руль, ожидая, когда наконец Тони освободится и они смогут уехать. Но Руне, видимо, решил окончательно испортить этот прекрасный день. Вместо того, чтобы отправиться восвояси, он забрался следом за Тони на заднее сидение и скомандовал: «Поехали!» Ничего не оставалось, кроме как везти их по названному адресу.       Совладать с собой никак не получалось. Было бы неплохо прибить глаза, чтобы они не возвращались всю дорогу к зеркалу заднего вида, в котором виднелся Тони с блуждающей на лице полуулыбкой и рядом с ним плечо Руне. Садах знал, что при нормальной посадке в зеркале отражается только один пассажир, и он мог бы поклясться, что эти двое втихаря держались за руки.