Стрелок

      Дни передавали друг другу эстафету, заполняя пустоту календарей.       Тони с головой погрузился в молодежную жизнь, а точнее в один из ее срезов, плоский, как оттиск круглой печати Комитета. Он целыми днями таскал для Руне чемоданы агитационных листовок и, если не было каких-то ключевых, требующих присутствия Руне вопросов, вполне уже мог поехать переговорить с типографским дизайнером самостоятельно. Комитет обеспечил его отдельной маленькой комнатушкой примерно два на три метра, тесноватой, но зато смежной с кабинетом Руне. В свободное от основной работы время Тони сидел за столом в этой комнате и редактировал газетные статьи, призванные воспитывать молодежь Винира. Редактура на нире давалась ему из рук вон плохо, и он еще намеренно ухудшал результат, чтобы уж точно налететь на санкции на основной работе, которой для него по-прежнему оставался секс с непосредственным начальником.        Страсти немного улеглись, а постоянное присутствие в жизни друг друга стерло практически под ноль страх внезапной потери, который первое время нет-нет да и царапал обоих, как двусторонняя наждачка. Все чаще секс стал приправляться той похабной перчинкой, что и раньше придавала их обоюдному влечению особую остроту. Если оба не были в разъездах, то рабочий день выглядел примерно следующим образом: в обеденный перерыв запирались двери — в его комнату и в кабинет Руне, после чего у Тони на столе звонил телефон, и Руне строгим голосом приказывал что-то типа: «Зайди-ка, посмотрим вчерашние правки». Тони, хмыкнув, честно брал с собой макет какой-нибудь статьи и топал в его кабинет. Дальше все зависело от того, насколько плохой оказывалась статья. Если ошибок было немного, его могли «помиловать», и тогда все заканчивалось быстрой взаимной дрочкой. Но если начальнику что-то не нравилось, Тони приходилось отрабатывать по полной: сначала ртом, потом задницей. Опытным путем выяснилось, что винирская промышленность выпускает очень удобные кресла для руководителей — подлокотники были словно специально сконструированы, чтобы фиксировать бедра накосячившего сотрудника в максимально удобной для начальства позе. Особенного кайфа добавляло, когда кто-то нетерпеливый начинал барабанить в дверь и дергать за ручку. Руне в такие моменты останавливался и весьма цинично регулировал под себя высоту кресла.       И все же обеденные развлечения были прелюдией, способом спустить пар и дожить до вечера, когда можно было поехать в апартаменты к Руне и там уже насладиться друг другом не спеша и в относительной безопасности.       Все становилось проще, когда Руне был рядом. Полученный на Вонсе Кноррена заказ Тони отработал быстро и без обычных угрызений совести. Да что там угрызения, впервые он жал на спусковой крючок с каким-то глубинным чувством выполняемого долга. Будто бедняга Вонсе оказался священным бараном, которого необходимо принести в жертву, чтобы остался жив Руне. А ради этого Тони, не задумываясь, перестрелял бы весь Ямм.       Закрывая глаза на то, чем занимался он сам, приходилось закрывать их и на сомнительную деятельность своего начальника. Они больше не затрагивали тему «Молодых мундиров», и хоть Тони воротило с души, он исправно посещал собрания, знакомился с парнями и ставил галочки, не теряя надежды в следующий раз узнать в лицо какого-нибудь Хенрика Пуффе, не перепутав его с похожим, как брат-близнец, Оскаром Зиммером.       Свалившееся счастье казалось бесконечным. Таким огромным, что туда поместились бы Винир, Кьяра, Феста и Земля с Луной в придачу. И только два обстоятельства медленно, по капле отравляли жизнь.       Первым обстоятельством было теперь уже прочно закрепившееся за Тони положение принимающего. Он давился стонами, когда Руне втрахивал его в свою космических размеров кровать. Задыхался, честно отпрыгав на Руне марафон и позволяя на финише кончить в себя. Хрипел, когда Руне, обхватив сзади за шею, засаживал размашисто и зло.       Ему. И никогда наоборот.       Ситуация напрягала. Любые попытки поговорить оканчивались намеками на неудобство выступлений с трибуны со спермой в заднице, хотя Тони уже неоднократно извинился за тот идиотский секс в туалете. Становилось ясно, что дело было в чем-то другом.       Где-то на донышке постепенно начало оседать глухое раздражение. Они с Руне слишком похожи друг на друга, и каждому тяжело уступать. Да, Тони всегда был вторым. Но они не на трассе, черт возьми, а он не пассив, никогда им не был, и Руне это прекрасно известно. Однако ползать на коленях, выпрашивая в свое распоряжение драгоценное очко, Тони не собирался. Все чаще вспоминался Алекс, и всякий раз душило горькое сожаление, что его с ними нет. Алекс умел уравновесить и смягчить, встать, а если надо, то и лечь между ними. «Каждый из вас одной ногой на пьедестале, другой — на мне, — шутил он. — Без меня, гайз, вы бы уже давно переломали друг другу конечности, лишь бы не свалиться».       Насколько тогда это казалось нелепым — какой бред, ведь они не смешивают личное и спорт — настолько же сейчас пугало. Вдруг Алекс все же в чем-то был прав?       Руне совершенно точно не имел шашней на стороне — он практически весь день находился на глазах, а если и уезжал на встречу, то по возвращении следовал добровольный подробный доклад где, с кем и о чем. Выходные он обычно проводил во дворце. Ночью? Оставалось надеяться, что по ночам господин Кноттен все же спит. Проверить возможности не было — Винир не то место, где два мужика могут просыпаться в одной постели. Даже друзья, собравшись выпить дома, не рисковали оставаться друг у друга на ночь. Уехать до наступления комендантского часа — вот правило хорошего тона. Иначе сдадут соседи, и мигом попадешь под присмотр Комитета по защите семьи, а там и до «аморалки» недалеко.       И все же Руне берег свою задницу, как редкой огранки бриллиант. Тони тихо бесился и терпел, потому что в остальном, надо отдать должное, Глава комитета на ласки не скупился: отсасывал до розовых стрекоз перед глазами, вылизывал так тщательно, что приходилось самому проситься на член, а наказывал, в общем-то, нежно и любя.       — Тащи сюда списки посещаемости собраний, — велел он как-то, позвонив в обед.       Тони от неожиданности опешил.       Списки, списки… Он судорожно дергал заваленные бумагами ящики стола. Где они, эти списки? Он, конечно же, вел учет студентов, вступивших в «Молодые мундиры», стоял при входе и чиркал галочки напротив фамилий пришедших парней, но считал это чистой формальностью и как-то серьезно не задумывался, что когда-нибудь Руне эти самые списки понадобятся. Пошарив в ящиках, он нашел всего три листка с отметками и обреченно-возбужденно пошел на ковер — стоимость такого раздолбайства явно превышала обычный минет.       Свет, падавший сверху через стеклянный купол (кабинет находился на последнем этаже), создавал иллюзию отсутствия крыши. Это всегда заводило — представлять, что трахаешься под открытым небом. Но на этот раз Тони ждало разочарование. Руне был настроен отнюдь не игриво, дверь запирать не стал, взял листки и внимательно пробежался по спискам.       — А остальные где?       — Я использовал их в качестве черновиков.       — Каких еще?       — Писал любовные письма.       — Кому?       — Заднице одного симпатичного блондина.       Руне непонимающе посмотрел на него.       — Так давай их сюда.       — Не могу, — придурковато вздохнул Тони. — Когда я понял, что мне не светит взаимность, я их уничтожил.       — Кончай шутить, — посуровел Руне. — Давай, говорю, сюда.       — Я же сказал, нет их у меня.       — Ты серьезно?       — Да что случилось-то? — Тони смахнул с лица волосы и присел в кресло напротив. — Они правда тебе так дороги? Ну прости, я не специально их посеял.       — Ты их посеял? — будто не веря своим ушам, переспросил Руне. — Тони, ну ты… Что, блядь, за распиздяйство? Я же тебе не просто так велел их отмечать! Ты вообще в состоянии что-то делать качественно, кроме ебаной кроличьей ебли?       Тони медленно поднялся и посмотрел на него сверху вниз.       — Я неплохо стреляю.       — В этой комнате сейчас приблизительно два человека, которые неплохо стреляют. Только один из них еще и работать умеет!       — Ну, удачно поработать тогда, — Тони развернулся к выходу.       — Подожди, — очевидно, понимая, что перегнул палку, Руне сбавил обороты. — Послушай. Не уходи. Мне нужна твоя помощь. Тони. Я все равно… Без тебя не справлюсь.       — С чем? — скривился Тони. — Бла-бла для этих безголовых андроидов у тебя получается отлично и без меня. И ебаная ебля, по всей видимости, тоже.       — Нет. Бла-бла, как ты это называешь, тут ни при чем. Точнее при чем, но это всего лишь средство. Не цель. Иди сюда, — Руне похлопал рукой по подлокотнику и заискивающе улыбнулся.       Ну что за сатир? Тони вздохнул, обошел стол и, пытаясь сохранять скорбно-обиженный вид, пристроил зад на подлокотник. Подлокотник — не самая устойчивая опора, а если при этом хорошенько дернуть за галстук, равновесие теряется на раз…       Было в этом что-то опиоидное. Лекарство без химии, консервантов и вспомогательных веществ, неизвестное психотерапевтам, зато успешно излечивающее их обоих. От обид, недоразумений и бараньего упрямства.       — Интересно, на Винире земной гороскоп утрачивает достоверность? — тихо спросил Руне, зарывшись носом в волосы.       — Если это намек на твой день рождения, — так же тихо ответил Тони, — то я помню.       — И на твой.       — Ну ты-то первый. Как обычно, — Тони улыбнулся и потерся щекой о колючую щеку. — У тебя дверь не заперта, долбоеб.       — Черт, — засмеялся Руне, отпихнул его и зачем-то вытер губы тыльной стороной кисти. — Ладно, мы что-то отвлеклись. Давай так. Бери чистый листок. Я буду диктовать фамилии, а ты пиши новый список.       Тони вынул из лежавшей на тумбочке пачки чистый лист, обошел стол и уселся напротив.       — Будем составлять список отличников? — спросил он.       — Наоборот. Двоечников.       Они потратили около получаса, выверяя тех студентов, кто, испугавшись отчисления, вступил в «Молодые мундиры», но не посетил ни одного собрания или посетил первое, а потом испарился. Понятно, что благодаря раздолбайству помощника получить достоверную статистику теперь не представлялось возможным. Тони предложил немного повременить и продолжить отмечать посещения, но Руне отказался.       — Попробуем так. Время поджимает.       — Ты куда-то торопишься?       — Не я. Император. Ты же слышал, не сегодня завтра винирский флот отправят к Тетре внедрять высшие ценности негуманоидам. Ты представляешь себе, кем населена эта планета?       — Весьма приблизительно, — неуверенно сказал Тони. — Ты хочешь отправить туда своих двоечников?       — Я вообще не хочу, чтобы туда кто-то отправлялся.       И снова этот взгляд, и снова холод по позвоночнику. Как на трассе, когда Руне оборачивался, чтобы посмотреть, кто догоняет. Обычно после этого догнать его было нереально.       Руне чиркнул в списке с таким нажимом, что, кажется, продырявил его насквозь.       — Итак, Наби Малик. Спустись вниз, скажи Расмусу, чтобы машину подогнал к черному входу. Об этом маршруте моей охране знать необязательно.

***

      Дверь им открыла пожилая кареглазая женщина. Она вытирала руки о подол запорошенного мукой фартука, подозрительно разглядывая гостей.       — Что угодно господам?       Тони вдруг почему-то стало мучительно неудобно. Они стояли на грязной, обшарпанной, освещенной одной единственной тусклой лампочкой лестничной площадке — два молодых здоровых кабана в дорогих костюмах, ярких, по последней моде подобранных галстуках, вылизанные и холеные. Для пущей убедительности не хватало только теней, но их отсутствие компенсировал прикрывающий спины Садах. Руне опасался заходить в такие подъезды без охраны, поэтому захватил его с собой. Сейчас по глазам женщины Тони видел, что боятся здесь как раз их.       — Господам угодно побеседовать с Наби, — Руне растянул губы в полной фальшивой вежливости гримасе. — Наби Маликом.       — Наби! — крикнула женщина, не спуская с Руне внимательных глаз. — Одень штаны, к тебе гости.       Из глубины квартиры показался молодой человек. Он чем-то смахивал на Садаха — такая же едва заметная краснота в темных волосах, но не высокий, скорее рыхлый, чем крепкий… Желтоватый, а не золотистый оттенок кожи, глаза… Глаза такие же, темные. Настолько темные, что невозможно различить зрачок, зато вполне реально — свое отражение. Но эти — тусклые и равнодушные, и…       «Бля-я-ядь», — Тони тряханул головой.       Когда женщина, вероятно, мать Наби Малика, ушла, Руне поздоровался и нарочито дружелюбно представился:       — Здравствуйте, Наби. Я Руне Кноттен, а это мой помощник Энтони Старлинг.       — Я в курсе. Чем могу?       Наби коротко глянул на них исподлобья и уставился в пол.       — Вы записались в государственный проект «Молодые мундиры», но посетили только вводную лекцию. Почему?       — Много работы.       — Не больше, чем у других ста пятидесяти человек, полагаю? — терпеливо поинтересовался Руне.       Парень смотрел под ноги.       — Я не знаю, что там у ста пятидесяти.       — Зато я знаю. Мне известно, почему вы не приходите, господин Малик. Хотите расскажу?       — Не хочу.       — Вас бесит это сборище идиотов. Потому что вы — особенный. Вы многое замечаете, многое понимаете и способны устанавливать правильные причинно-следственные связи. Вам сложно внушить ложные посылы, потому что вам знакома истина. Я прав? Молчите? А хотите, я предложу вам немного другой формат? Закрытый клуб. Только для своих. Встречи в узком кругу единомышленников. А, Наби? Что скажете?       Тони не завидовал парню. Нужно было иметь определенную закалку, чтобы устоять под напором Руне. Даже ему это не всегда удавалось.       — Каких еще единомышленников? — пролепетал бедняга Наби.       — Обычных. Таких же, как вы. Ценящих свободу. Знающих, как должно быть на самом деле. Только не знающих, что для этого нужно делать. Вам кажется, что вы один, но это не так. Я предлагаю вам возможность объединиться. Приходите в субботу, Наби. К шести вечера. Клуб «Новая жизнь» в Старом переулке. Символично, не так ли?       Наби молчал, разглядывая голые пальцы, торчащие из дырявых домашних тапок.       — Я жду вас, — с этими словами Руне подтолкнул Тони к лестнице.       — А если я расскажу ректору о вашем визите? — прилетело им в спины.       Руне остановился, и Тони, обернувшись, взглянул на парня. Тот смотрел на них в упор, упрямо выставив округлый подбородок.       — Конечно, расскажи́те, — ласково сказал Руне, игнорируя его вызывающий тон, — и не забудьте заодно напомнить вашему ректору свою настоящую фамилию. Наби кья-Мал, если не ошибаюсь? Ага, вижу, что угадал. Так что приходите, Наби. Приходите, не пожалеете.       Прежде чем снова отвернуться, Тони успел заметить, как изменилось у парня лицо. Страх, тем более такой явный, сложно спутать с чем-то другим. Впрочем, как и брезгливость, с которой стоящий за ними Садах смотрел на несчастного студента Наби Малика.       Руне выскочил из воняющего кошками подъезда, чуть ли не прыгая на одной ноге. Садах открыл двери, но Тони не стал садиться. Вытащил сигареты и закурил, притулившись задом к начищенному до блеска джипу. Садах остался рядом, опираясь на водительскую дверцу.       — Рун, какого хера происходит? — Тони пытался унять нервно скачущий голос. — Что ты задумал? Какой еще, блядь, клуб? Тебе мало «момундов»? Куда ты затаскиваешь парня?       — Честно, я даже не рассчитывал, что удастся его уговорить.       — Ты и не уговорил его. Это называется шантаж. Если он придет, то только потому, что испугался.       — Он кьярец, — будто поняв их речь, неожиданно встрял в разговор Садах. — Этот парень — кьярец.       — И что? — фыркнул, перейдя на нир, Руне. — У тебя аллергия на кьярцев?       — Господин Кноттен, вы тайком встречаетесь с кьярцами! Все знают, что им нельзя доверять! Мне все это не нравится. Я вынужден буду доложить…       Руне шагнул к нему вплотную. Он был ниже на полголовы, но рядом с ним Садах всегда сжимался, словно из него выпускали воздух. Тони отщелкнул сигарету, приготовившись их разнимать.       — Иди проспись, — тихо, но внятно сказал Руне, и Садах дернул головой, отворачиваясь. — Не нравится ему, — добавил он, отступив назад и переходя обратно на английский. — Как будто здесь кого-то волнует, что ему нравится, а что нет.       Садах шагнул к Тони и схватил его за локоть.       — Поехали отсюда!       Тони вырвал руку.       — Подожди, Садах. Рун, что происходит, а?       Садах заметался. Он развернулся, точно собираясь уйти, потом снова повернулся, протянул руку к Тони, опустил ее, опять развернулся, а после демонстративно плюнул и полез в машину. Руне проводил его тяжелым взглядом и медленно, чуть ли не по слогам, произнес:       — Я хочу собрать недовольных. Я хочу переворот. Революцию.       — Чего? — уставился на него Тони. — У меня, наверное, что-то со слухом. Мне показалось, ты сказал…       Руне встал рядом, обеими руками уперся в крышу джипа.       — Тебе не показалось.       — Какую революцию? — Тони пригнулся, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Прости, ты не заболел часом?       — Ты что, не видишь, что тут происходит? — Руне на него не смотрел. На виске у него вздулась, пульсируя, венка. — Снести его на хер надо.       Они говорили громким полушепотом, Тони все прекрасно слышал, но просто не мог поверить своим ушам.       — Кого? Ты про кого? Про Императора? Ты как это себе представляешь?! Половина мужского населения двух планет задействована в регулярных войсках. Вторая половина призывается по щелчку пальцев. Армия, флот, полиция — все с боевой маджентой. Плюс несколько сотен отраженных. Но, конечно, они же все зассут и разбегутся, когда навстречу выйдет отважный Руне Кноттен в обнимку со своим оруженосцем Наби Маликом!       — Во-первых, — вздохнул Руне, — мы будем не одни. Во-вторых, у меня есть поддержка в очень влиятельных кругах.       — Какая еще поддержка?!       — Тони, послушай. Я провел колоссальную работу. Все, что я здесь делаю, я делаю с одной целью — свалить старикана с его хорошо насиженного места, пока он полностью не разрушил жизнь на трех планетах. А скоро у него будет и четвертая, мы же все понимаем, какая судьба уготована Тетре. Семья, порядок, справедливость. Он погубит население своими идеалами. Ты же видишь, уже губит. Скажи, ты мне доверяешь?       — П-ф-ф-ф, — Тони прислонился задницей к машине и посмотрел на залитое черно-лиловыми весенними сумерками небо. — Ну ты и идиот. Господи, я думал, ты… А ты…       — Ты. Мне. Доверяешь? — повторил Руне.       Тони шумно сглотнул и помотал головой, словно отрицая для себя происходящее.       — Почему сейчас? Когда мы с тобой… Господи, Рун! Ну почему — сейчас?!       — Сейчас самый подходящий момент. Императору не до внутренних проблем, он готовится к походу на Тетру. На следующей неделе я познакомлю тебя с одним человеком. У него есть подробный план. Так что?       — С чего ты взял, что наберешь достаточно людей? Сколько их, этих «двоечников»?       — Нам не понадобится слишком много, вот увидишь.       — Как ты собираешься загнать их всех в свой клуб самоубийц? Шантажом?       — Это называется «подтолкнуть в правильном направлении». Надавить на самолюбие и обрезать пути отхода.       — Нет-нет-нет… Господи… Тебя же убьют, дура-а-ак, — простонал Тони, откинув голову и глядя в чернеющее небо. — Тебя убьют, убьют, я не хочу, будет огонь, кровь, много крови…       — Успокойся, — сказал Руне. — Я планирую провернуть все практически бескровно.       — И кого же ты, интересно, видишь во главе Империи? — болезненно скривившись, спросил Тони. — Ну, после…       Руне посмотрел в сторону, сощурился.       — У нас есть оружие. Мы можем стать божествами для этих дебилов.       — Понятно… — Тони коротко выдохнул в плечо. — У тебя воспаление чувства собственного величия? Так не хватает пьедестала, да?       Взгляд Руне стал растерянным.       — Да при чем…       — Да пошел ты! Придурок…       — Подожди, подожди, — Руне примирительно приобнял его за плечи. — Только представь. Тебе не придется заниматься тем, чем ты должен. И мне…       — Что тебе?       — Мне тоже не придется.       — Я думал, тебе нравится, — усмехнулся Тони.       — Так что, Тони? — Руне нетерпеливо переминался. — Ты со мной?       Стоило помолиться, но Тони, к сожалению или к счастью, не был религиозным человеком и не знал святого, покровительствующего полным, стопроцентным имбецилам. А им двоим очень, очень сейчас не помешало бы такое покровительство.       — Я всегда с тобой, идиотина.       Он нащупал ладонь Руне, переплел пальцы, и Руне в ответ сжал его руку.       Сев в машину, он как ни в чем не бывало радостно оповестил, что на сегодня они сделали даже больше, чем предполагалось. Эта радость выглядела чудовищно, смахивая на радость висельника, уже просунувшего голову в петлю, и Тони чувствовал острую необходимость расслабиться. Поэтому предложение «забить на работу и отметить успех» пришлось как нельзя кстати.       «Давно я не видел тебя в таком хорошем настроении, — думал он, грея ладонь на внутренней стороне бедра Руне. — Ну, держись, сучонок, сейчас я тебе его подпорчу».       Они договорились, что заедут в Комитет, откуда Руне отправится домой уже на своей машине, а Тони стартанет примерно через полчасика туда же, но на своей, купив по дороге пива и жратвы.       Апартаменты были шикарные. Каким-то внутренним чутьем Тони понимал, что мало кто из чиновников занимает четверть этажа старинного особняка в центре столицы. Мало у кого есть отдельный вход. Вряд ли кому-то полагается за счет государственной казны личный бассейн, джакузи и размером с хорошую детскую площадку траходром с дурацким балдахином. До сегодняшнего дня Тони казалось, что Руне верой и правдой служит укреплению императорской власти в молодежных кругах, и вся эта роскошь находила вполне понятное объяснение. Но встреча с Наби Маликом смешала все карты. Какие еще друзья во влиятельных кругах? Возможно ли, что банкет вовсе не за счет имперской казны?       Реализовывать план порчи настроения своему любовнику Тони принялся, едва за ними захлопнулась входная дверь, и пакеты с едой и пивом бухнулись на пол. Взяв инициативу в свои руки, он затолкал притворно сопротивляющегося Руне в ванную, раздел и поставил под душ. Потом сам скинул одежду и залез следом.       Хотелось быть решительным и настойчивым. Хотелось прижать его, раскрасневшегося под горячим душем, гибкого и жилистого, пахнущего остатками парфюма, к голубому, под цвет глаз, кафелю и бесконечно долго трахать. Чтобы он спустил раз, два раза, три, а самому держаться. Хотелось быть героем, но… Тони им не был.       Как только Руне оказывался в прямом доступе, вся решительность куда-то испарялась. Тони боялся и не хотел повторения «туалетной истории» и поэтому начал издалека, с поглаживаний и редких «случайных» соскальзываний между ягодиц. В итоге Руне ужом вертелся у него в руках, изворачивался и всячески уводил пятую точку из зоны посягательства. В конце концов Тони обнаружил себя стоящим у той самой стены и упирающимся руками в тот самый голубой, вовсе не подходящий к его глазам кафель.       И без того мрачное настроение осело ниже плинтуса. Конечно, можно было и в этот раз плюнуть и получить свою порцию удовольствия. Тело уже сдалось: член помогал подпирать стену, яйца налились приятной тяжестью. Но Тони неожиданно взбрыкнул. Развернулся и твердо сказал:       — Давай-ка сегодня без верховой езды. Я что-то устал.       Руне еще несколько бесконечных секунд держал ладони на его талии и глуповато улыбался. Тони в этот момент проклял все на свете: себя, его, пещеру, годы разлуки, которые что-то натворили, искалечили и убили, но взгляд не отвел. Внутренний голос подсказывал, что если сейчас уступить, то можно потерять еще больше. Гораздо больше.       Улыбка сошла с лица Руне, и он медленно опустил руки.       — Окей. Как скажешь.       И ничего страшного не случилось, мир не рухнул. Они переместились под балдахин, Руне сначала без особого энтузиазма, как будто извиняясь, долго сосал, потом вошел во вкус, и Тони в отместку кончил на его конопатый нос, а следом от души ему подрочил.       Потом они голые лениво валялись на кровати, пили пиво, хрустели овощными чипсами и обсуждали пустяковые рабочие моменты, как супруги, прожившие вместе десять лет, а не десять недель. Пока Руне вдруг ни с того ни с сего не спросил:       — Кстати, а как тебе Садах?       И Тони поперхнулся пивом.       Садах.       Садах, Садах, Садах. Не считая свалившейся, как птичье дерьмо на голову, революции, он был вторым обстоятельством, конкретно отравлявшим жизнь. И что самое поганое, виноват в этом был, похоже, сам Тони.       Первую неделю все шло гладко, а потом его словно подменили. Видимо, Садах догадался, почему приходится по вечерам часами торчать в машине у подъезда Руне. Тони наплевал бы с самой высокой башни императорского дворца, если бы весь Ямм начал показывать на него пальцем, но брезгливость на лице Садаха просто выкашивала. Он даже не трудился ее скрывать! И если с Тони он вел себя хоть и грубовато, но, в общем-то, в пределах разумного, то в присутствии Руне… Нет, в присутствии Руне он по большей части молчал. Но как можно не замечать эту нервно дергающуюся верхнюю губу и острые азиатские скулы, которые ходят ходуном, будто он вечно жует свои долбаные коржики? А эти взгляды в зеркало заднего вида? Тони не мог понять: то ли Садаха распирает от презрения, то ли…       «Бля-я-ядь...»       Он молился, чтобы все же от презрения.       Иногда он задумывался над тем, как бы все сложилось, не случись тот нелепый разврат за контейнерами. Было бы сейчас все так сложно? Так ли уж он испугался за свою шкуру? Любому бы отсосал? А если бы на месте Садаха оказался Бьёрг?       «Нет. Однозначно, стопроцентно нет. Просто… Садах, он же… охуенный. Первое слово, которое мне на ум тогда пришло. Он так выделялся среди них в этом вонючем пабе… Я еще подумал, как его в полицию-то занесло такого… Так уж сложилось: у меня давно не было секса, а он мне помог с Бьёргом, чувство благодарности, все дела… Бля-я-ядь».       — Ты с какой целью интересуешься? — сквозь слезы спросил Тони после того, как наконец откашлялся, засыпав одеяло жирными крошками из пакета. — Запал, что ли, на него?       — На эту обезьяну?       — Заметь, это не я постоянно называю его красавчиком.       — Это сарказм.       — Да? — Тони медленно протянул руку к пакету, взял кусок тотфеля и на автомате зажевал, обдумывая неожиданную сумасшедшую мысль. — А по-моему, он очень даже… На Алекса чем-то похож…       — Каким местом? — глухо поинтересовался Руне.       Зажав костлявыми коленками пивную банку, он загадочно водил по ней пальцем, словно пытался нащупать невидимые грани, которых на ней отродясь не было.       — Как думаешь, — продолжал Тони, не обращая внимания ни на вопрос, ни на озлобленный тон, которым тот был задан, — безопасно трахаться с отраженным? Абрис не участвует в процессе?       — Тони, даже не думай, — отрезал Руне. — Мне похер, что там между вами было, но даже не думай.       — Могу рассказать.       — Я не хочу ничего слышать. Было и было. И он не Алекс. Нет.       — Да я пошутил.       Они молча, не чокаясь, выпили. Тони грыз заусенец, размышляя о том, кому из них в этой гонке идиотизма принадлежит желтая майка лидера. По всему выходило, что на этот раз он впереди. Но в одном Руне был безусловно прав: Садах — это не мягкотелый, глядящий на них обоих с обожанием Алекс. Не стоило обольщаться на этот счет. Когда в камере Садах схватил его руку — с жестокостью ребенка, готового разобрать, а если потребуется, то и сломать игрушку, лишь бы выяснить принцип работы, — Тони вдруг понял, что боится. Не трясется от страха, нет. Но непосредственная близость человека, который может в любой момент по щелчку пальцев залить все живое вокруг напалмом, напрягала. Это как позволить ебать себя в жопу дулом поставленного на предохранитель, но все же заряженного пистолета.       А потом он, сам того не желая, сделал из Садаха отраженного. Должен ли он сейчас чувствовать угрызения совести за то, что собственными руками приставил ему за спину желтую смерть? Нет, Садах был счастлив.       Так какого ж хрена он чувствует?       Некоторое время они молча хрустели чипсами.        — На самом деле я спросил, как он тебе, не просто так, — сказал наконец Руне, поднимаясь с кровати и отряхивая с себя крошки. — Мне кажется, он начал пить.       Тони дернул зубами заусенец и, поморщившись, облизнул выступившую капельку крови.       — Тебе не кажется.       — Значит, нужно его менять. Я не могу доверять твою жизнь пьяному водителю.       Тони тоже поднялся. Пришло время ехать домой.       — Оставь его в покое. Он к утру просыхает. А другого мы все равно не найдем.