Стрелок

      Он зря переживал, что им не о чем будет говорить. Тони оказался чудесным собеседником, и первую неделю без бутылки воды было непросто — во рту пересыхало от бесконечной болтовни. Сейчас Садах с тоской вспоминал об этих благословенных днях. Тони много расспрашивал, и поначалу казалось, что это он из вежливости, потому что ну кого может на самом деле увлечь заурядная жизнь Садаха. Тем не менее, Тони вникал во все, особенно в то, что касалось флота и передвижений в космосе. Пришлось по памяти пересказать ему подготовительный курс для навигаторов, принципы работы противоастероидных систем, основы устройства транспортников, их отличия от военных кораблей. Тони слушал, зависнув между подголовниками передних сидений и едва ли не заглядывая в рот. Это льстило. Иногда он останавливал Садаха на каком-то особо зацепившем его моменте и начинал углубляться: «А звезды видно во время прыжка? А что чувствуешь? А как вы рассчитываете точку прибытия? А если авария? А расскажи про Фесту». Садах рассказывал и объяснял. А сам думал о том, что с удовольствием взял бы его на корабль, чтобы все там показать вживую, потому что слова не способны передать ни красоты холодного мерцания звезд, ни той одуряющей эйфории, когда на секунду умираешь и снова рождаешься, выныривая из затяжного прыжка. И становилось немного тоскливо и снова хотелось летать.       Было удивительно, как можно не знать некоторых элементарных вещей, ту же теорию пространственного перехода, например. Как будто Тони даже в средней школе не учился. «Учился, учился, — махнул тот рукой, — просто программа была другая». Садах ни на грамм не поверил и начал допытываться, чему учат «по другой программе». В ответ прозвучала какая-то несусветная чушь, мол, «специальная программа на случай, если у людей исчезнет маджента». Тогда Садах попросил не держать его за дурака и сказать честно, откуда он родом, на что Тони выдал принципиальную схему «полуавтоматического элеватора по доставке коржиков напрямую в ротовую полость подполковника Расмуса».       Так бывало каждый раз, когда разговор заходил о нем самом — Тони всячески увиливал, по крупицам выдавая скудную, ничего не объясняющую информацию. К примеру, язык, на котором они общаются с Кноттеном. Тони ответил: «Английский», но на логично вытекающий вопрос, на каком же материке разговаривают на «английском», заявил: «Ни на каком». Стало даже немного обидно — можно подумать, Садах не знает географию. Еще Садах спросил, почему у них с Кноттеном разные акценты. Тони ответил туманно, что, дескать, очевидно же — потому что родились в разных местах. Садах взял на себя смелость угадать: «Ни в каких?» — спросил он. «А-ха-ха, пять баллов за сарказм. Точно. Ни в каких». В итоге ответ он так и не получил, но получил гогочущего Тони. Это было менее познавательно, зато почему-то приятнее. Жаль, что рассмешить его удавалось не часто.       Садах осторожно спросил нельзя ли взглянуть на оружие. Тони долго думал, потом взял с него слово никому не рассказывать даже под пытками, и они посетили чердак на Проспекте Завоевателей. Внешне оружие оказалось похоже на те самострельные трубки, которыми пользовались «примитивы» на Фесте, заряжая в них вырезанные из местной легкой древесины дротики. Тони показал Садаху, как вставляются пули, куда смотреть и на что нажимать. В руки, правда, не дал и еще раз взял слово молчать. Садах спросил, как будет «оружие» по-английски. Тони сказал. Садах повторил. Тони засмеялся и попросил произнести еще раз, а когда Садах снова повторил, он снова засмеялся.       Все было так хорошо, и даже способ выучить этот ужасный язык и одновременно смешить учителя нашелся сам собой.       И, разумеется, Садах не собирался подглядывать.       Просто этот придурок Кноттен забыл на заднем сидении папку с документами, и Садаху пришлось возвращаться, вылезать из машины и бежать следом за ними в апартаменты, чтобы ее отдать. Это случилось спустя ровно неделю, как он начал работать с Тони. И если «до» еще возможно было барахтаться в собственных иллюзиях, держась за спасительную соломинку, что происходящее всего лишь плод его богатого воображения, то «после» Садаха закрутило в неуправляемую воронку.       Квартира была настолько большая, что, зайдя, он сперва растерялся и не понял, куда идти. Где-то, тихо журча, переливалась вода, а прямо перед ним был коридор, освещенный тускло, но достаточно, чтобы передвигаться не на ощупь. В конце виднелась открытая дверь, из которой доносились невнятные, но показавшиеся живыми звуки. Садах, не долго раздумывая, пошел туда. На пороге ярко освещенной комнаты он остановился.       Наверное, он шикарно выглядел со стороны: болван с папкой в руке и дебильным выражением на лице. Но бывают моменты, когда собственный внешний вид — последнее, о чем думаешь.       Пожалуй, покои заслуживали того, чтобы быть императорскими. Бархат кресел, крученые, искусно вырезанные из фестянского черного бука ножки столика; ковер с ворсом такой длины, что в нем можно было утонуть с головой — роскошь сбивала с ног наповал. У богато украшенной позолоченными вензелями стены, под мечтой Миры — белоснежным легким балдахином — громоздилась широченная кровать.       Тони (а это совершенно точно был он — Садах отчетливо видел темные, разметавшиеся по покрывалу спутанные пряди) лежал на самом краю с высоко поднятыми ногами — Святой Род, чем же нужно заниматься, чтобы накачать такие ноги?! — а стоявший рядом Кноттен придерживал его под колени. Садах несколько секунд, не мигая, смотрел, а потом отшатнулся обратно в коридор и прилип спиной к стене. Пространство вокруг вдруг схлопнулось. Садах беззвучно ловил воздух ртом, жмурился до боли под веками, пытаясь избавиться от мучительной картины. Той, что намертво вклеилась в память: размытым фоном — ритмичные движения бледных узких бедер, мечущаяся на члене рука Тони, напряженный рельеф его живота. И очень четко в эпицентре происходящего — ярко-голубые глаза и пухлые, словно отбитые, губы, расползающиеся по сельской конопатой физиономии.       Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: папку с документами оставили не случайно. И посыл считывался очень легко: «Всё? Удостоверился? Это — моё».       Садах простоял так еще некоторое время. Сколько точно? Может, секунд пять, а может, минуту. Ровно до тех пор, пока в такт тому самому скрипу, на который он, как наивный мотылек, сюда прилетел, послышались короткие, на выдохе «а». Даже по этим куцым звукам невозможно было не понять, чей это голос. И Садаху до безумия, до какого-то отчаянного безрассудства захотелось увидеть в этот момент его лицо. Он отлепился от стены, почти шагнул обратно в комнату, но вовремя опомнился и опрометью выскочил из квартиры, так и не отдав папку.       С того вечера все пошло кувырком.       Преследовавший с детства кошмар, в котором синее родомитовое пламя пожирало мать, уступил место тонущей в извивающихся золотистых вензелях кровати, над которой от сквозняка развевались белые полупрозрачные тряпки. Садах пытался их раздергать, но путался, и они лезли в нос, рот, залепляли лицо. Он задыхался, стонал от бессилия и разочарования, просыпался со сжатыми до судороги кулаками и снова засыпал, то скрючиваясь эмбрионом, то переворачиваясь на живот, пока Мира не выгоняла его на диван в гостиную, где все начиналось по новой. Измученный и разбитый, он как манну небесную ждал утро, но вместо облегчения оно приносило лишь усталость и издевательский стояк размером с выхлопную трубу его джипа.       Кое-как подрочив в ванной, а после впихнув в себя завтрак, Садах садился в машину и первым делом ехал во дворец, где от души скармливал Гунне порцию ежедневной лжи, подготовленной накануне Кноттеном. Чаще всего некоторые события просто подменялись в докладе другими, вполне безобидными. Например, вместо ежедневных поездок в особняк к Руне Садах докладывал, что отвёз Тони домой и уехал. Иногда Кноттен оригинальничал и выдумывал что-то новенькое типа поездки по магазинам, а в дни собраний «Молодых мундиров» и вовсе не приходилось врать — оба засиживались в Комитете допоздна.       После Гунне наступало более-менее спокойное время — Садах ехал забирать Тони, и до обеда они мотались по городу. Тони пытался что-то у него спрашивать, но Садах уже не мог нормально с ним разговаривать. Перед глазами то и дело всплывали разметавшиеся по покрывалу волосы и дергающаяся на члене рука, поэтому отвечать ровно не получалось, а вот грубые намеки вырывались сами собой: «А тебе-то что? Думаешь, ускоритель вам с Кноттеном поможет? Разгонять мадж-частицы это тебе не член в глотке гонять». В конце концов, Тони, видимо, надоело, и он отвязался.       Вечером, получив от Кноттена фиктивный отчет, Садах отвозил Тони в особняк и проводил несколько бесконечных часов, сидя в машине и в ступоре водя пальцами по рулю, — это было тяжело, но терпимо. Невыносимо становилось потом, когда Тони возвращался. Расслабленно-отрешенный, за километр фонящий сексом, он садился на заднее сидение и к моменту, когда они подъезжали к дому, уже крепко спал, завалившись на бок. В такие моменты его снова хотелось убить. Придушить прямо в машине, спящего. И Садах еще минут десять сидел, боясь пошевелиться и разбудить, а потом выходил, шарахнув дверцей. Тони вылезал следом, сонный и взъерошенный, рассеянно благодарил и, зябко кутаясь в воротник пальто, поспешно исчезал в подъезде, чтобы через пару часов снова появиться в липких снах.       «Неважно выглядите, подполковник», — беспокоился советник.       «Не выспался, красавчик?» — цинично хлопал по плечу Руне.       «С тобой стыдно показаться на людях, — корила Мира. — Сходи к начальству и попроси сменщика».       Тони его опухшую физиономию никак не комментировал, лишь морщинка между его бровей становилась глубже.       Коржики начали горчить и нетронутые засыхали в бардачке.       Вдобавок всем что-то было нужно. Словно к конечностям Садаха привязали тросы и растягивали теперь в разные стороны, пытаясь разодрать на части.       Мира требовала внимания.       Правда, не столько к себе, сколько к их изменившемуся положению в обществе. Идея беременности как-то сама собой отошла на второй план и выражалась теперь лишь в редких обсуждениях дизайна детской. Мира все реже стала встречаться с давней подругой Эрикой, зато, пользуясь своим природным обаянием, быстро обзавелась новым кругом знакомств, в который входили жены генералов и чиновников. Отремонтировав квартиру, она обустроила в ней настоящий зал приемов — «салон». «Сегодня у нас салон, полковник, подготовься», — предупреждала она, и их дом на весь вечер утопал в море пышных шелковых юбок, заказанных корзин со свежими цветами и последних сплетен, которыми щедро делились не столько благородные дамы, сколько их не менее благородные мужья. От Садаха требовалось соответствовать — то есть хорошо выглядеть, приятно пахнуть и уметь поддержать разговор.       На «салонном» поприще его ждало полное фиаско.       — А что, подполковник, давно ли вы видели Его Всемогущество? — интересовался очередной гость, например, заместитель главы Комитета по защите семьи господин Бизке, пожилой мужчина с лицом уставшего бульдога.       — Давно, — отвечал Садах. — Честно говоря, и видел-то всего два раза.       — Но вы же во дворце служите? — уточнял какой-нибудь глава имперского казначейства, косясь Садаху за спину.       — Да, но… В службе личной охраны.       — О, личная охрана! — оживлялся «бульдог». — Тем более вы должны быть весьма приближены к Императору.       — Совсем нет, — терпеливо объяснял Садах. — Я охраняю другое лицо, а во дворце бываю только в соседнем крыле, у советника Гунне.       — Как интересно! — фальшиво восклицал глава имперского казначейства, глазами выискивая кого-то среди гостей.       — Скажите, это правда, что через Гунне можно организовать личную аудиенцию у Его Всемогущества? — с надеждой спрашивал «бульдог».       При упоминании «личной аудиенции» Садаха до сих пор слегка передергивало.       — Никогда не интересовался, — отвечал он.       — Что ж, хорошего вечера, — вежливо желал глава казначейства, и Садах неизменно слышал, как он, чуть наклонив голову, вполголоса говорил «бульдогу»: — Пустая трата времени.       С дамами дела обстояли не лучше.       Садах поначалу честно пытался поддерживать светские беседы и развлекался, наблюдая, как вопрос «не знает ли случайно госпожа, на каком материке говорят на “английском”», неизменно ставил его собеседниц в тупик. Это продолжалось до тех пор, пока он не получил от жены мягкое пожелание не портить вечер и сменить тему. Садах и сам был бы не прочь сменить тему, но тема сменяться упорно не желала, и вскоре он под разными предлогами принялся отлынивать от своих обязанностей.       После совместного похода в театр, где Садаху с женой выпала честь сидеть в соседней с императорской ложе, оба пребывали под впечатлением. Мира — из-за состоявшегося представления Императрице, которая проявила к ней неожиданную благосклонность и даже попросила составить компанию на запланированной на следующей неделе конной прогулке. Садах — из-за сидящих в ложе напротив Кноттена и Тони. Пользуясь тем, что никому и в голову не придет истинная природа их отношений, они смело появлялись на публике вместе. В антракте Садах с Мирой вышли в фойе, заполненное прелестными нарядными женщинами и их выдающимися мужчинами, большинство из которых выглядели бы гораздо скромнее, не будь у них за спиной тени. Садах замечал на себе их интерес — новые люди в окружении Императора появлялись не так часто, — но сам искал глазами то и дело мелькавшие в толпе затылки: темный и светлый. Один раз они почти столкнулись нос к носу, и если бы Мира не утащила его вслед за императорской семьей, Садах долго бы еще стоял и смотрел им в спины, скрипя зубами и удивляясь, насколько нужно быть слепым, чтобы не замечать, как Тони кончиком мизинца якобы случайно касается ладони своего спутника.       Гунне требовал преданности Императору.       Да во всей Империи не было человека, преданней подполковника Расмуса! Но преданность ценой шантажа вставала поперек горла рыбьей костью. В Тони угроза Императору не чувствовалась, а вот советник, очевидно, был движим всего лишь честолюбием. И если бы где-то в кабинете у него не лежали те самые показания Зяблика, Садах послал бы его в Хилев нужник еще при первой их встрече.       И, конечно же, Руне. Руне просил помощи.       Но при этом вцеплялся клыками в протянутую руку. Очевидно, полушутка насчет ревности все же оказалась не так далека от истины. Обнажая правду, Кноттен осознанно шел на риск, ему явно не терпелось внести окончательную ясность. А ведь Садаху достаточно было один раз не соврать на утреннем докладе во дворце, чтобы блондинистый дрыщ первым же рейсом отправился на рудники. Но вместе с ним отправится Тони, а такой вариант Садаха категорически не устраивал. Если бы не Тони…       Если бы не Мира, если бы не Гунне, если бы не Кноттен.       Если бы не Тони.       От Садаха требовали, на него давили, запугивали и пытались использовать. Всем от него что-то было нужно.       Всем, кроме Тони.       Во время очередного вечернего «салона» Садах, не зная, чем себя занять, бесцельно колесил по городу на машине. Катался, пока не понял, что стоит на светофоре прямо перед пабом Густава. Оставив джип припаркованным рядом со злосчастным переулком, он зашел внутрь, вздрогнув от знакомого дребезжания раздвижных дверей.       В пабе с тех пор ничего не изменилось. Все так же тарахтел стереовизор, транслируя в метре перед собой розоватые трехмерные фигурки героев какой-то мыльной оперы, так же в мрачной глубине зала Густав протирал стойку, за которой сидели несколько мужчин. С самого края, делая вид, что спит, примостился Зяблик. А ведь достаточно было взять в руку тощую дряблую шею и как следует приложить головой о столешницу, чтобы эта мразь никому больше не портила жизнь.       Садах быстрыми шагами пересек зал.       — Расмус! — его развернуло в метре от Зяблика. — Ты что, оглох?       От неожиданности Садах не сразу признал державшего его за локоть Азара. Может быть просто потому, что тот был в гражданском — клетчатой черно-зеленой рубашке с закатанными рукавами и джинсах. На стойке перед ним стояла большая кружка, наполовину наполненная темным пивом.       — Я тебя зову, зову! Ты куда летишь-то?       — Да вот… — неопределенно начал Садах, топчась на месте, но постепенно приходя в себя. — А ты чего тут?       — Да вот, — в тон ему кивнул на пиво Азар. — Присоединишься?       Садах поморщился. В запахе пива ему всегда мерещилась тухлинка, будто бочки, в которых оно хранилось, не мыли годами. Азар посмотрел на него внимательно и произнес:       — Здесь темновато, может быть поэтому мне кажется, что ты как-то херово выглядишь, — он отхлебнул пива. — Но я не хочу навязываться.       Садах обессиленно опустился рядом с ним на высокий барный стул.       — У меня все плохо, — сказал он.       — Дома или на работе?       — Скорее дома.       — У тебя с Мирой, что ли, проблемы? — удивился Азар и сделал знак рукой: — Густав, давай пива подполковнику.       Садах уткнулся взглядом в сцепленные замком руки.       Сказать? Не сказать?       — Да. И… нет.       — Это сложнее. Густав! Отставить пиво! Давай хмельного бражника. Будем разбираться.       Через минуту перед ними на стойке стояла пузатая бутыль с коричневато-фиолетовой перламутровой мутью. Бражник изготавливали из настойки на основе фестянских прозрачных водорослей с добавлением крыльев какой-то ночной фестянской же мухи. Муха была мохнатая и на редкость отвратная, а бражник, хоть и вонял чуть лучше пива, во всей Империи заслужил репутацию пойла для самых отчаянных.       Садаху вдруг стало на все это плевать.       Каким образом он добрался той ночью до дома, вспомнить так и не удалось. На следующее утро Мира, кривясь от амбре, поджимала губы, а потом и вовсе собралась и ушла, злобно хлопнув дверью, и Садах, оставшись один, вдруг почувствовал себя куском дерьма, который случайно оставили в белоснежно-стерильной, утопающей в цветах квартире.       Он нацепил халат, сварил себе кофе и ценой неимоверных усилий попытался напрячь уцелевшие в алкогольном угаре извилины, вычисляя, где он накануне бросил казенный джип и что наболтал Азару. Отмотав немного назад, понял, что машина осталась там же, в переулке у Густава. Потом из вороха обрывочных воспоминаний выплыла фраза: «Мне б такую бабу, как твоя жена, я бы на других и не смотрел», и Садах облегченно выдохнул. Значит, все же что-то соображал. И следом: «Пошли, тут недалеко одно место. Там и тело подлечат, и душу». Садаха передернуло. Он знал, что сослуживцы пользовались услугами полулегальных борделей: не у всех были сертификаты, к тому же наличие сертификата зачастую не гарантировало совместимости ни в постели, ни в гостиной. Но сама идея использования женщин, тем более грязных, для удовлетворения плотских желаний Садаху претила. Третья заповедь четко гласила: «Да не возляжет муж с женой ради прихоти своей». Сам Всевидящий Святой Род наказал людям сходиться не для того, чтобы друг друга ублажать. Высшей целью, как ни крути, оставалось рождение детей. По крайней мере, так Садаху казалось до недавнего времени. Заповедь не вписывалась в его нестандартную ситуацию, но воздержаться от похода в бордель мозгов все же хватило.       Как ни странно, на утро Садах не умер и даже довольно быстро пришел в себя — абрис, видимо, частично нейтрализовал этанол. Уже к обеду Садах был как огурчик, нашел и отогнал машину в императорский гараж, а после зашел в магазин, где купил литровую пузатенькую бутылку, в которой мягко переливалось перламутровое спасение.

***

      Через полторы недели Тони попросил перед обедом заехать в ювелирную мастерскую, которую они уже посещали несколько дней назад. Он вернулся загадочно улыбающийся, весь светящийся, как весеннее утро, плюхнулся на переднее сидение и продемонстрировал черную коробочку.       — Что это? — спросил Садах, заводя машину.       — У Руне скоро день рождения, — ответил Тони, осторожно открывая крышку.       На бархатной подушечке лежала тонкая серебристая цепочка, на конце которой был кулон — маленький прямоугольник с пятью кружочками. Четырьмя выгравированными и пятым — пустым, глядевшим на Садаха черным бархатным зрачком.       — Похоже на светофор.       Тони завороженно смотрел на подарок:       — Но это не он…       — А что?       — Ты не поймешь.       — А Кноттен, конечно же, поймет?       Садах хотел потрогать, но Тони захлопнул крышку, мигом помрачнев:       — Конечно.       Он убрал коробку в карман и, выйдя из машины, пересел на заднее сидение.       Конечно, поймет. И дело даже не в том, что они разговаривают на одном, диковинном и непостижимом, языке. Просто они оба другие. Живут в своем собственном мирке, отгородившись от остальных прозрачной, но непробиваемой стеной.       Бражник избавил от ночных кошмаров, но кто бы избавил от дневных? Садаха продолжало штормить между грубостью и дружелюбием. Будучи наблюдательным, в какой-то момент он догадался, почему в машине Тони всегда занимает странные, порой не слишком удобные для разговора позы, а на улице старается держаться на расстоянии — он сторонился тени. И постепенно, как-то само собой, произошло то, что не могло прийти на ум ни одному здравомыслящему человеку — Садаха начал раздражать абрис.       Собственное бессилие изматывало. И дело было не столько в непробиваемой стене между ними, сколько в медленно, но верно сгущающейся атмосфере беды. Неясной, ускользающей, но от этого только еще больше вымораживающей кровь. После этого кьярца, Наби Малика, вечерние поездки к подобным подозрительным личностям превратились в рутину, и Садах нутром чуял, что все это неспроста и у него на глазах затевается что-то очень опасное и нехорошее.       Угроза для голого, как неоперившийся птенец, Тони начинала мерещиться во всех — в Гунне, в Императоре, в Кноттене. В последнем — особенно. После Малика они явно поругались. Садах тогда не понял ни слова, но окончательно утвердился в одном: Кноттен — вот кто может втравить Тони в настоящие неприятности. Садах подозревал, что он был таким же, как Тони — инвалидом без мадженты, и по сути должен был тоже представляться уязвимым. Но каким-то двенадцатым, а может, сто двенадцатым чувством Садах улавливал исходящую от него скрытую угрозу.       — Почему ты ему доверяешь? — спросил он как-то между делом.       — А почему нет? — удивился Тони. — Я давно его знаю.       — Старое знакомство ничего не гарантирует.       — Садах, ты о чем? — они ехали в машине, и Тони подался вперед, так, что его голова оказалась между спинками водительского и пассажирского сидений. Он редко позволял себе непосредственную близость к тени, значит, слова Садаха его всерьез встревожили. — Если у тебя что-то конкретное, выкладывай.       Совсем рядом. Настолько, что снова чувствовался его запах — тонкий, едва заметный, от которого все внутри замирало, а слова, уже готовые вырваться, застревали в горле.       — Он втягивает тебя в… Во что-то очень нехорошее, — выдавил, стушевавшись, Садах. — Ты не понимаешь? Это похоже на заговор.       — А если и так?       — Это же измена!       — Измена чему? Тебя самого все устраивает? Любовь по талонам, нищета и ежегодные донаты?       — Я не сдаю донаты.       — М-м, понятно.       — Что ты вечно мычишь?! Что тебе понятно? Я знаю, что такое донат! А тебя казнят, если все откроется!       — А ты не болтай, — посоветовал Тони, откидываясь обратно на спинку. — Тогда и не казнят.       Руне находился там, с той стороны стены, рядом с ним, говорил на одном языке и, очевидно, имел безграничный лимит доверия. У Садаха не было абсолютно никаких шансов. Но он не любил пасовать и решил, что даже если он не может изменить кое-какие вещи — пускай. Но ведь его взяли на работу в качестве телохранителя? Вот он и будет охранять. А заодно внимательно следить за Кноттеном. И надеяться, что когда-нибудь ему удастся доказать Тони свою правоту.       Как известно, тем, кто ищет пути, судьба непременно открывает двери. Одной из таких дверей оказалась приоткрытая дверь кабинета первого советника Императора Эйнара Гунне. В то утро Садах неплохо выспался и приехал со своим докладом на полчаса раньше, но, услышав на подходе к кабинету знакомые голоса, притормозил. На цыпочках, стараясь не скрипнуть случайно паркетом, он подкрался ближе.       — … а вовсе не для того, чтобы ты тут устраивал провокации, — голос звенел, словно Гунне уже еле-еле сдерживался, чтобы не сорваться на визг. — И если ты думал, что таким образом сможешь меня подставить…       — Да ничего я не думал, Эйнар, угомонись, — Кноттен, очевидно, лучше владел собой, потому что его голос был лениво-спокоен. — Ты же сам хотел, чтобы идея длани была исключительно твоей. Я тебе ее великодушно подарил. А теперь ты в благодарность пытаешься от меня избавиться…       — Не ври! Не ври мне в глаза, щенок! Ты прекрасно знаешь, что это был не я! А кроме меня и тебя никто не знает схему! — Эйнар задыхался, как после пробежки. — Тонкий расчет, браво, малыш. Заказать самого себя своему же приятелю.       Садаху показалось, что стена, к которой он прислонился, чтобы случайно не упасть, проваливается под ним.       — Эйнар, ты бредишь, — голос Кноттена взлетел, но следом сразу упал до вкрадчиво-ласкового: — Но если вдруг на миг предположить, что ты прав… То теперь, если с меня упадет хоть волосок, ты будешь первым, кто потеряет голову це-ли-ком…       В кабинете послышались тяжелые шаги — кто-то, по всей видимости, Гунне, протопал по ковру.       — Если бы я тогда, в Юнтау, знал, какой ты гаденыш, оставил бы тебя подыхать в том притоне…       — Давай-ка без оскорблений, Эйнар. И на полшага назад, твой желторотый ублюдок меня нервирует. Вот так. Уже лучше, — заскрипело кожаное, хорошо знакомое Садаху кресло. — Успокойся, а лучше умойся. Скоро начнут прибывать твои внештатные обозреватели с утренними новостями.       Голова была ясной как никогда, а мозг, по счастью, работал с давно забытой профессиональной четкостью. Садах моментально сориентировался — сейчас. Он отбежал на несколько шагов по коридору и протопал к кабинету чуть более слышно, чем обычно. Ни один мускул не дрогнул на его лице.       — Доброе утро, советник! О, господин Кноттен, — небрежно заметил он, — и вы тут. И вам доброе, чего уж.       Эйнар Гунне стоял посередине кабинета. На бледном его лице пылали бордово-алые, как дикие маки с предгорий Кьяры, пятна.       Явно уже собиравшийся уходить (а следовательно, Садах все сделал правильно) Кноттен усмехнулся:       — Привет, красавчик. Не забудь поведать господину советнику, сколько раз за вчерашний день господин Старлинг сходил по малой нужде.       С этими словами он прошел мимо, задев Садаха плечом.       — Это по вашей части, — вполголоса пробормотал Садах.       Кноттен обернулся в дверях:       — Что?       — Ничего.       — Идиот, — фыркнул Кноттен.       Садах картинно поклонился:       — Как скажете.       — Довольно, Расмус, пусть уходит уже, — встрял в их перепалку взявший себя в руки Гунне. — Итак, приступим. Только обойдемся без нужд господина Старлинга, они меня не интересуют.