Стрелок

      Первое собрание закрытого клуба в Старом переулке совпало с днем рождения Руне и первыми же дуновениями теплых южных ветров, уносивших прочь въевшийся за зиму запах опостылевшего мокрого асфальта. В этом присутствовал некий вселяющий надежду символизм, а Тони сейчас цеплялся за любую, даже самую мало-мальски ободряющую ерунду, лишь бы не думать о плохом.       Наверное, так чувствует себя сорвавшийся, висящий на одних лишь страховочных тросах, альпинист. Тони болтался на зыбкой надежде, что рассказанное Садахом окажется в конечном счёте неправдой. Единственная точка опоры, чудом обретенная этой зимой, была безжалостно выбита из-под ног.       Пре-да-тель-ство.       Такое длинное неуклюжее слово. И на редкость пустое. А должно быть короткое и сухое, как щелчок затвора, потому что вот ты был и р-раз — тебя уже нет. Это слово ворочалось внутри жирным скользким тюленем, и Тони пытался выблевать его: презрением к самому себе — за трусость спросить напрямую, ненавистью к Садаху — сука, вечно сует нос, куда не просят, к Руне… Что делать с Руне было непонятно. Ненавидеть его не получалось. Тони каждую секунду задавал себе вопрос: мог он так поступить? Кинуть его на алтарь своей цели? Разум подсказывал, что да, мог. Достаточно было вспомнить тот холодный, расчетливый взгляд на трассе, когда, оборачиваясь, Руне оценивал шансы на победу. И кто бы ни дышал ему в спину — Тони, Алекс или кто-то еще, в тот момент они становились для него лишь соперниками.       «… гайз, вы переломаете друг другу конечности…»       Но ведь жизнь — не трасса.       Не трасса же, нет? Скажи, Рун, хоть намекни.       Даже кулон, дизайном которого он так гордился, казался теперь плохим предзнаменованием. Тони кусал локти: будто для себя делал. Этот кулон следовало бы носить ему, ему самому, потому что изначально заложенный в него смысл внезапно исказился до противоположного: «Ты — аутсайдер. Ты давно уже где-то промазал, и отныне вся твоя жизнь — бесконечный штрафной круг».       Перед тем, как ехать в клуб, он все же вручил подарок, молясь про себя, чтобы Руне не истолковал его превратно. Но, судя по всему, паническая тревога преследовала только его самого. И без того пребывающий на подъеме Руне, увидев презент, чуть не подпрыгнул до потолка.       — Бро-о-о…       Он вынул из коробки цепочку и с детским восторгом смотрел на раскачивающийся перед глазами матовый прямоугольник.       — Это же… Это же последняя мишень! Последняя!       Тони напряженно следил за ним.       Еще две недели назад его радость могла бы показаться искренней. Сегодня в ней виделось совсем не то, на что Тони рассчитывал. А развидеть не получалось. Он с трудом натянул фальшивую улыбку:       — Я рад, что ты понял правильно.       Руне нацепил подарок на шею и спрятал под рубашку.       — Тони. Спасибо.       Если не соскальзывать сразу в головокружительно-влажную глубину его рта, то губы кажутся сперва твердыми и слегка шершавыми, как шкурка не до конца вызревшей винирской нанги, и лишь спустя пару мгновений становятся податливыми и неожиданно шелковисто-гладкими. И тогда притормозить уже нет сил. И все, что остается — оттолкнуться и лететь, лететь вниз, по накатанному, с каждым вдохом впуская в себя этот сладкий экстаз с тоскливым привкусом — предвестником неминуемой ломки.

***

      На плане помещение числилось полуподвальным, но в реальности это был самый настоящий подвал. Руне снял его на какое-то подставное лицо, Тони особо не вникал. Зоны ответственности они поделили практически поровну: Руне достались оборудование и мебель, Тони — организация. Поваров он нанял, чтобы заранее приготовили еду, а вот возможности нанять официантов не было, поэтому самому приходилось метаться белкой с кухни в зал и обратно, пока Руне встречал прибывающих. Вдвоем они всеми силами пытались создать непринужденную атмосферу, чтобы не спугнуть и без того напряженную публику: встречали приглашенных (правдами и неправдами удалось завербовать около пятидесяти человек) и провожали их в зал, предлагая напитки и легкие закуски.       О своих революционных планах Руне особо не распространялся. Лишь рассказал, что собирается обойтись почти без жертв, если все пойдет согласно его «гениальному» плану. Туманно намекнул на «очень важную, можно сказать, ключевую роль» самого Тони. На резонный вопрос, а не положено ли исполнителю «ключевой» роли выдать хотя бы слова перед выходом на сцену, Руне отвечал, что пока у них нет надежной команды, нет смысла и что-то обсуждать. А на то, чтобы из пятидесяти отобрать хотя бы тридцать человек, которым можно доверять, уйдет еще несколько недель.       — На хрена тогда ты закатываешь им всем вечеринку? — недоумевал Тони. — Если все равно половину отсеешь?       — А что я должен сделать по-твоему? Собрать всех и разложить на столе план захвата дворца? Тони, они напуганы, никому не верят, потому что не знакомы друг с другом. Мне не верят тем более, после того, как пришлось поднажать. Поэтому день рождения — формальный и очень подходящий повод собраться. Опять же, за задницу не возьмут. Стуканет кто… Ну а что? С кем хочу, с тем и отмечаю. Вот увидишь, как только они поймут, что я их не обманываю и что им ничего не грозит, сразу запоют по-другому.       В такие моменты Тони смотрел на него и не верил Садаху ни на йоту. Но стоило остаться одному, в голову лезли сомнения.       «Он знает, что делает, — убеждал себя Тони. — Я должен доверять. Потому что если не ему, то кому вообще на этом проклятом Винире?»       Когда все собрались, Тони отошел за пульт, слегка приглушил свет и убавил ненавязчивую спокойную музыку, пластинками с которой его снабдила Дина. Руне взял микрофон и поприветствовал присутствующих.       — Друзья, — сказал он вполне человеческим, совсем не похожим на тот, каким толкались лозунги с комитетской трибуны, голосом, — в первую очередь я хотел бы поблагодарить вас. Поблагодарить за вашу отчаянную смелость, потому что не посещать собрания «Молодых мундиров» — это смелый поступок, прийти сюда — проявление настоящей отваги, плевок в лицо действующему режиму. И я знаю корни этой отваги. Поэтому второе, за что я хотел бы вас поблагодарить, — это ваше неравнодушие…       Тони стоял за сценой, наблюдая за ним: как он с манерой заправского конферансье расхаживает с микрофоном, как уверенно держится, всем своим видом внушая спокойствие, и как лица поначалу растерянно озиравшихся парней постепенно расслабляются. Тони прекрасно понимал этих ребят — Руне Кноттену легко было верить. Ему хотелось верить.       Говорил он еще долго. Объяснил, что сегодня других задач, кроме как познакомиться поближе, не стоит. Что хоть ему и пришлось немного подтолкнуть некоторых из присутствующих, но здесь никто никого не держит. Что все вольны делать свой выбор. И, хотя у него сегодня день рождения, если кого-то что-то не устраивает, можно покинуть мероприятие в любой момент. Пара человек действительно ушли, но в большинстве своем ребята все же остались и начали собираться кучками. Там и тут стали слышны разговоры, смех, кто-то даже весьма оживленно спорил. Тони открутил громкость обратно, приглушил еще немного свет и, взяв со столика два пустых бокала и бутылку местного красного вина с южных островов, отдаленно напоминающего кислющее виноградное, тоже вышел в зал.       Садах стоял в одиночестве в самом темном углу, скрестив на груди руки и прислонившись к большой тумбе старого сломанного динамика. Вряд ли где-либо еще отраженный выглядел бы настолько откровенно неуместно. На него посматривали с опаской, от него шарахались и отворачивались, скрывая брезгливость. Тони вдруг исполнился к нему сочувствием, тем более, что вина за собственную причастность к его абрису продолжала подтачивать изнутри. Он специально прошел у Садаха перед носом, но тот и бровью не повел, продолжая безмолвным истуканом пялиться в зал.       Тони пристроился рядом на тумбу.       Парни — в основном темноволосые — мигрируя, сбивались стайками, а между ними светлячком то тут то там мелькали пшеничные вихры, при виде которых болезненно ныло под сердцем. Ныло уже полторы недели, с тех пор, как Тони разругался с Садахом вдрызг. Он так скучал по их болтовне в машине — после Алекса Тони впервые встретил такого открытого, прямолинейного и в чем-то по-детски наивного человека. С Садахом можно было и посмеяться, и обсудить что-то серьезное, но главное — разговаривать без опасения, что в словах будет найден или диагноз, как в случае с Диной, или второй смысл, как в случае с Руне. Подслушанный полторы недели назад разговор тоже был преподнесен Тони со всей открытостью и прямолинейностью.       Садах на Тони не смотрел, только дышал часто и неровно, как берущая след собака. И от этого его дыхания всегда слегка мурашило затылок.       — Будешь? — Тони протянул бокал.       Садах, глядя в пустоту, покачал головой:       — Я же на работе. Мне вас еще везти потом.       — М-м, ну да. Мы же не курим и не пьем, — Тони налил себе полный бокал, выпил все большими глотками и вытер рот рукавом пиджака. — Скучно, наверное? Ты же не о такой работе мечтал?       — О такой — точно, и не мечтал, — усмехнулся Садах.       «Я боюсь, — начал про себя Тони. — Я все уговариваю себя, уговариваю, но меня не покидает чувство… Знаешь, когда все летит под откос…»       Вместо этого он произнес вслух:       — Как ты думаешь, может, получится организовать встречу с этим Йоном Кеннетом? Он же в тюрьме, туда должны пускать посетителей.       — Не получится, — сказал Садах, все так же пристально рассматривая зал. Было ясно, что он не смотрит на кого-то конкретного — зрачки не двигались.       — Почему это?       — Потому что он не в тюрьме. Обвиненный в госизмене бывший лейтенант Кеннет совершенно случайно погиб по пути на остров Сов.       — Погиб? — упавшим голосом переспросил Тони. — Откуда ты знаешь?       Садах злорадно усмехнулся:       — Тебе-то что? Поспрашивал немного… Я же «полицейский говнюк», не забывай.       — Ладно, ладно, — Тони почувствовал, как начинает гореть лицо. — То есть этот Йон…       — Он уже ничего не расскажет.       — Че-ерт, — Тони в пару глотков осушил очередной бокал и налил еще. — Наверняка, этому есть какое-то объяснение. Должно быть.       — Коне-ечно, — протянул Садах таким мерзопакостным тоном, что сразу захотелось засветить ему в торец. — Но даже если объяснения нет, ты его найдешь. Не так ли?       «Я не хочу этому верить, — Тони тоскливо посмотрел в пустой стакан, — не могу верить, потому что если это правда…»       — Это уже не твое дело, — произнес он.       — Это всё не мое дело. Вообще-то, — огрызнулся Садах.       Тони вздохнул. Покосился на него: лицо скрыто в темноте, только глаза блестят лихорадочно. Он тронул его за руку, и Садах вздрогнул.        — Не суйся больше в эту историю. А то тоже пропадешь.       — А тебе не все ли равно? — прошипел Садах. — Ах, да. Некому будет прикрывать вам задницы.       — Мне не все равно. И… — Тони наклонил голову, выдохнул в плечо. — Извини. Извини, что я тогда психанул. Я, правда, ничего такого не имел в виду…       Садах наконец повернулся, глянул строго:       — Оно само?       Тони хотел было угукнуть, но в следующую секунду сарказм достиг цели.       — Кончай измываться, а?       От тычка в ребра Садах дернулся, едва заметно улыбнулся и старательно выговорил:       — Окей.       Руне помахал из зала рукой, и Тони увидел, как он, похлопав по плечу какого-то парня, стоящего рядом с Наби, направляется к выходу.       — Я пойду, — Тони неохотно оторвал зад от тумбы и взял бутылку, — Руне зовет. Нужно с честью встретить самого важного гостя.       — Тони, — окликнул его Садах, и Тони повернулся на полпути. — Слушай… Это может оказаться совпадением.       Тони молча кивнул.       «Господи, пусть так. Пусть это совпадение. Пусть Садах ошибся. Пожалуйста, пусть он все, абсолютно все понял неправильно. Или пусть это будут последствия похмелья. Или, допустим, он решил намеренно оболгать Руне. Потому что если это правда, если Рун придумал эту чудовищную схему, я не знаю, как мне дальше жить. Как же, блядь, жить-то…»       Руне стоял при входе, разговаривая с вновь прибывшим, который оказался вторым отраженным на этой тайной вечеринке — из-за угла виднелась жилистая лапа абриса. Хороший знак. Получается, птичка взлетела достаточно высоко, чтобы иметь рычаги влияния. Рычаги, которые вскоре ой как им понадобятся.       Заинтригованный по самые яйца, Тони подошел ровно в тот момент, когда оба — и новый гость и Руне — одновременно, словно по команде, обернулись.       Тони почувствовал, как, медленно стекая и обволакивая, поползло по лицу масло.       — Твою ж мать!       — Я тоже рад тебя видеть, Тони, — Зак по обыкновению улыбался едва заметно, уголками. — Хоть и, признаюсь, для меня это столь же неожиданно. Да.       Его глазки, ма-аленькие черные пуговки, светились, как у подыхающей с голоду мыши, которую волею случая занесло в полный зерна амбар.       — Так вы знакомы? — удивленный взгляд Руне прыгал с одного на другого. — Зак, давайте пальто, я повешу.       — А ну-ка, иди сюда, — Тони вцепился Руне в локоть и вместе с пальто Зака оттащил его в сторону, за угол. — Это она? Твоя супер-поддержка во влиятельных кругах? Советник Императора по культуре?       — По образованию и культуре, — поправил его Руне. — Ну да. Если бы не он, как ты думаешь, кто бы выдавал кьярцам квоты в институты?       Тони закатил глаза и схватился за голову.       — Рун, — зашипел он вполголоса, косясь на озирающегося с любопытством Зака, — ты с ума сошел? Да это последний человек на Винире, которому я стал бы доверять! Что ты о нем знаешь? Насколько близко ты с ним знаком? Ты в курсе вообще, что его научную работу писала моя жена?       — Да какое мне дело до его научной работы?       — Да такое! Что на его должности, по-хорошему, должна быть Дина!       — Я не понял, ты сейчас за жену, что ли, вписываешься? — раздраженно проговорил Руне. — Нашел место и время.       — Да, блядь, не в этом дело! — бесясь от его непонимания, перешел на свистящий шепот Тони. — Зак ко мне… — он выпучил глаза. — Понимаешь? Он даже не гей, он, сука, изворотливый и скользкий латентный педик и только ждет чего-то, я прям чувствую, ждет!       — Чего ждет? — не понял Руне.       От внезапной догадки вдруг сделалось нехорошо. Только этого еще не хватало…       — Рун, как ты его затащил? А? — тихо спросил Тони. — Ты ему ведь что-то наобещал? Так?       — Ну-у, как бы да. Только не наобещал — в таких делах нет места обещаниям. Это называется «заключить соглашение». А что?       Тони схватил его за плечи.       — Что? Что ты ему пообещал?       — Да успокойся ты! — Руне сбросил его руки. — Ты думаешь, я тебя, что ли, ему пообещал? Ты дурак, что ли, совсем?!       — Тогда что?       — Фу-у, — Руне вытер лоб тыльной стороной кисти. — Тони, если захочешь, ты можешь быть таким кретином! Латентный педик, скажешь тоже…       Сзади к ним подошел Садах.       — Я слышу знакомые слова. Тони, все в порядке?       — Исчезни, Расмус. Здесь не языковые курсы, — бросил ему на нире Руне и обратился к Тони: — Чего ты разорался? Ты спрашивал, кто будет вместо старикана. Ну вот. Вот он и будет. А мы при нем. Знаешь, это как королева Англии. Она за всех отдувается, а семья наслаждается жизнью. Так чем плох господин Арне в качестве королевы? Я не понял…       Играющая фоном, поначалу легкая и спокойная музыка, вдруг стала казаться чересчур громкой и раздражающей, не позволяющей ухватить упрямую, ускользающую, как песок сквозь пальцы, суть. Тони с ужасом понял, что ему ни за что на свете не удастся объяснить, с какой стати нельзя доверять Заку Арне. Потому что нужно прочувствовать своей кожей, всеми рецепторами, это робкое касание его осторожной пушистой лапы.       — Да он сдаст тебя при первом же удобном случае, идиотище! — теряя терпение, заорал Тони. — Потому что он подлец и трус! Сыкло, каких свет не видывал!       — Что вы тут расшумелись, мальчики? Смотрите-ка, вокруг вас уже народ собирается, — подошел к ним улыбающийся Зак. — Бросили специально приглашенного гостя при входе… Да-да, бросили. О, а вы господин… — он обратился к Садаху, — мы с вами знакомы?       — Подполковник Садах Расмус, — представил Руне Садаха. — Телохранитель моего помощника. Зак Арне — советник Императора по вопросам культуры и образования.       Зак с Садахом одновременно подняли руки, обмениваясь приветствиями.       — Приятно познакомиться, — сказал Зак и обратился к Тони: — Я и не знал, что ты стал помощником Руне. И давно?       Басы ухали в голове, тяжело отдавая в уши, во рту кислило. Тони покрепче сжал горлышко бутылки.       Дерьмовое вино, дерьмовый клуб, дерьмовая затея…       — Если бы ты заходил чаще, чем раз в год, когда тебе от нее что-то нужно, ты бы узнал сразу, — процедил он сквозь зубы, еле сдерживаясь, чтобы не сплюнуть ему прямо под ноги.       — Да-да-да, ну, к счастью, теперь мы будем видеться с тобой гораздо чаще… — начал курлыкать Зак.       И что-то произошло.       Кто-то схлопнул между ним и Заком пространство, потому что Тони вдруг обнаружил у себя в руке воротник его белоснежной рубашки, а перед глазами — его удивленное лицо. Флешбэком мелькнуло такое же удивление на лице лейтенанта Бьёрга. А следом — на нем же — страх. Такой сладкий, такой упоительный…       Щеки обожгло холодом.       Не винирским сырым и промозглым, а настоящим сибирским морозом, от которого при первом вдохе легкие скручиваются в тугой узел.       Он был на финишной прямой, но радости не испытывал. Не потому, что впереди был Руне — он всегда был впереди, — а потому что в этот раз Тони его не видел. Глаза залепило мутной желтой пленкой, от которой невозможно было проморгаться.       «Ан-тон! Ан-тон!» — восторженно скандировал стадион.       Свист оглушал, а грохот колотушек резонировал с шарашащим на предельной частоте пульсом.       «Не добегу, — понял Тони, — точно не добегу, можно даже не пытаться… Нужно добраться хотя бы до Руне. Ведь он тоже где-то там, впереди, в этом желтом мареве, заблудится, пропадет без меня, я должен, должен помочь…»       — Тони, Тони…       Голоса слышались теперь глухо, как из-под воды. Будто он упал в огромный, размером с дом, сугроб, и долго, бесконечно долго карабкался на поверхность, ворочая перед собой неподъемную желтую массу. А потом оглушающей какофонией обрушилась музыка. Он хватанул ртом глоток воздуха, и от резкой боли голова мотнулась так, что волосы отлипли с лица.       Вокруг ожерельем из мутных лиц собралась толпа, и до Тони с трудом дошло, что это не болельщики, а приглашенные ими в клуб парни. Он двинул плечами — кто-то держал его, крепко обхватив за грудь и прижав руки. Перед ним стоял бордовый, с раздувающимися, как у быка, ноздрями Руне. За Руне — растерянный, отряхивающийся Зак.       И — осколки. Мелкие, словно взорвалась люстра — у Зака под ногами. Тони перевел шалый взгляд на алое пятно, быстро расползающееся по его кипенно-белой дорогой рубашке, а потом опустил глаза — бутылки в руках не было.       «Нет, господи, пожалуйста, только не это…»       Вторая пощечина окончательно привела его в чувство. Он наконец вспомнил, что Зак — отраженный.       — Ну? — спросил Руне. — Полегчало? Или еще?       — Не надо, — просипел Тони. — Прости, Рун. Не знаю, как так…       — Тебе сейчас лучше поехать домой, Тони, — хмуро оборвал его Руне. — Завтра поговорим. Расмус, отвези его.       — Пойдем, — сказал Садах на ухо и подтолкнул в спину. — Давай. Идем, ну.       — Пусти, — Тони опять тряхнул плечами.       Садах разжал руки, освобождая его, и тут же грозно скомандовал:       — Чего уставились, как бараны? Расходимся, расходимся, представление окончено.       Ребята зашушукались и (видимо, подействовал полицейский приказной тон) действительно начали расходиться. Руне краем зала уже вел Зака под руку в сторону туалетов. Тони провожал их глазами, пока за ними не закрылась дверь.       После этого гранитной плитой навалился стыд. Настолько мучительный, что Тони почувствовал острую необходимость покинуть клуб — сбежать, как преступник сбегает с места преступления. Качаясь, он двинулся к выходу, хрустя подошвами ботинок по бутылочной крошке. Рядом шел Садах.       Дорога до дома прошла как в тумане. Перед глазами плясали разноцветные круги, алое расплывалось на белом, смешивалось с желтым, рассыпалось зелеными острыми осколками, и из центра этого адского калейдоскопа то и дело выныривала яйцеобразная голова Зака с широкими, аккуратно причесанными залысинами.       Дверь им открыла Дина. Она что-то жевала, но, глянув снизу вверх, перестала.       — Святой Род!       Тони уже немного пришел в себя и стоял, опираясь рукой о дверной косяк, потому что ноги держали плоховато.       — Не угадала, — сказал он и обернулся к Садаху: — Или это она о тебе? Дина, он тоже не Род. Хотя это не точно. И насчет святого мы в процессе выяснения. В общем, познакомься. Это Садах. Тот самый.       — Здравствуйте, госпожа Рагне, — вежливо поздоровался Садах.       — Ты что, пьян? — спросила Дина, принюхиваясь.       — Боюсь не настолько, насколько хотелось бы, — усмехнулся Тони.       — Я думаю, у него нервный срыв, госпожа, — сказал Садах. — Ему нужно отдохнуть.       — Да нет же, — всплеснула руками Дина, — это от вас пахнет! Что с вашей рубашкой? Это вино?       — Случайно облился, — сказал Садах. — Почти высохло.       — Не слушай его. Это я во всем виноват. В этом, — Тони ткнул пальцем в залитую островной кислятиной рубашку Садаха, а потом ему за плечо: — И в этом.       — Почему-то охотно верится, — пробормотала Дина, делая шаг в сторону. — Заходите. И снимайте рубашку, я сейчас быстро постираю и высушу.       — Заходи, — сказал Тони и прошел в квартиру.       Садах остался на пороге.       — Не стоит, госпожа Рагне. Я пойду.       — Не глупи, — Тони взял его за руку, силком затащил в квартиру и закрыл дверь. — Тебя супруга домой не пустит в таком виде, — он включил свет в ванной: — Можешь раздеться тут. Дин, дай ему футболку мою какую-нибудь, а я посижу. Меня что-то штормит…       После того, как они скинули обувь, Садах исчез в ванной, а Тони прошел в кухню и растерянно остановился, не понимая, что делать дальше. В попытке избавиться от ощущения сальности кожи вытер лицо ладонью.       «Я опять все испортил. И день рождения, и собрание клуба этого, будь он неладен… Руне, наверняка, знает, что делает, всегда знал, всегда на шаг впереди... Куда я полез? И Дина говорила, что это паранойя, вот и нужно было слушать Дину. Ну не нравится мне Зак! Такое бывает, что человек не нравится на каком-то подсознательном уровне. Может, всему виной феромоны… Черт их знает, воздействуют ли мужские феромоны на мужчин. Наверное, да, потому что ведь бывает и наоборот…»       Голова была тяжелой, словно в черепную коробку залили свинца. Тони сглотнул, но ни свинец в голове, ни надоевшая кислятина во рту никуда не делись. Захотелось чем-нибудь заесть.       Он заглянул в холодильник, но от вида шматка говяжьей вырезки, разлегшегося прямо на центральной полке, к горлу подкатил спазм. Тони закрыл дверцу и пошарил глазами по кухне. На столе в пакете лежали свежие, первого весеннего урожая, нанги. Недешевый, как и все местное, винирский фрукт, напоминающий по вкусу сильно спелый, но костлявый ананас. Тони взял одну штуку, вытащил из сушилки нож и тонкими кружочками начал осторожно нарезать сочную красную мякоть.       Садах возился в ванной, а потом к нему, постучав, зашла Дина. Зашумела вода. Слышно было, как они тихо переговариваются. Вместе, что ли, решили постирать?       Поднимаясь в квартиру, Тони успел переброситься с ним парой слов, и Садах вкратце описал ему произошедшее.       «Он снова меня остановил. Ангел-хранитель прям. Блядь, только у меня мог появиться полицейский-ангел-хранитель. Бутылку-то абрис раскрошил, но если бы не Садах… Судя по всему, я собирался свернуть Заку шею. Святой огонь на меня не действует, а абрис? Господи, я бы убил его. Убил бы толстяка Арне просто за то, что он мне не нравится…»       Нож проехался по косточке, соскочил и, ударив по пальцу, с глухим стуком упал на стол. Боли не чувствовалось, и лишь повернувшись к свету, Тони увидел, как по пальцам медленно стекают и густыми шлепками падают на пол теплые красные капли.       В ушах зашумело, а перед глазами заплясали мириады желтых мошек. Ничего не видя перед собой, он тяжело облокотился на стол.       — Что? — Садах, голый по пояс, развернул его за плечо. — Что с тобой? Ты весь зеленый.       — Кровь… — еле ворочая языком, проговорил Тони.       Как тогда, в камере, Садах схватил его руку и внимательно рассмотрел.       — Это не кровь.       Словно точно зная, где что лежит в их вечном бардаке, он с первого раза выдвинул нужный ящик, достал оттуда единственное чистое полотенце и тщательно вытер Тони пальцы. Потом, не выпуская руки, поднес ее к лицу и понюхал.       — Тони, это всего лишь нанга. Просто очень спелая. Сок нанги.       А потом прижался губами и замер.       В соседней комнате Дина громыхнула гладильной доской, и следом жарко пыхнул отпариватель утюга.       В тысячу раз жарче застучало в висках.       Тони вдруг понял, что Садах не уйдет. Не сейчас, а вообще. Можно кричать на него, обзывать полицейским говнюком, ревнивой сукой и жалким латентным педиком — он не уйдет. Чтобы в нужный момент оказаться рядом и остановить на самом краю, схватить за руку, уберечь от чего-то очень страшного. Самого страшного, непоправимого.       «Рука, — вяло подумал Тони. — Нужно убрать руку».       Она вдруг стала какой-то чужой, как бывает, когда отлежишь во сне. Садах сжимал все крепче и крепче, короткими, загнанными выдохами обжигая липкие от сока пальцы, а Тони медлил. Дышал выветрившимся за день, смешанным со сладким ароматом нанги парфюмом и, до смерти боясь не то, что пошевелиться, но даже сфокусировать взгляд, смотрел в смуглое, слегка окрашенное ореолом мутной желтизны плечо.       Подкатила предательская слабость. Это — ведь там, за спиной. А здесь, стоит только чуть ниже скосить глаза — вот он. Гладкий, словно тщательно вылизанный мамкой-природой, без единой родинки, пятнышка, кроме выпирающих кругляшей сосков на напряженной, ходуном ходящей от неровного дыхания груди. А если посмотреть в его глаза, то черта с два там что-то разглядишь…       Хотелось взвыть от досады — ну почему они не встретились хотя бы год назад? Когда еще не появился Руне, а Садах был свободен от этой…       Тони скользнул взглядом за линию плеча, шеи и выше, пока не остановился на желтых чашках глазниц.       ... этой жути.       — Ты мне пальцы сломаешь, — сказал он, быстро трезвея.       Ладонь разжалась, и Тони, воспользовавшись моментом, отступил в сторону.       Садах остался стоять. Ссутулившись, слепо уставившись на стол, где в кроваво-красной лужице лежали нетронутые кусочки нанги.       — Почему... — едва слышно выдохнул он.       Вцепившись одной рукой в край стола позади себя, Тони барахтался в густом хаосе мыслей. Заранее нужно было думать, вот ведь дурак! Знал же, что все этим кончится... Кто те везучие люди, что способны в любой ситуации подбирать нужные слова? Четкие, понятные, выхватывающие суть? Чтобы потом не приходилось неделями корить себя за неловкость и прокручивать в голове: «А я бы ему… а он бы мне…»       — Есть антидот, — неуверенно проговорил Садах. — Тогда не будет ни его, ни… — он поднял левую руку и пошевелил пальцами, перекатив по фалангам синюю волну. — Я бы уже давно, но работа… И ты, и…       — Садах, нет, постой, — торопливо начал Тони, и на душе сразу стало гадко от собственного дрожащего голоса. Сжав челюсти, он коротко выдохнул себе в плечо. — Послушай. Дело не в абрисе. И даже не в святом огне. Точнее… Не только в них.       Садах слегка качнулся, словно подтверждая, что смысл слов до него дошел.       — Кноттен, да? — не дождавшись продолжения, спросил он будничным голосом. — Неужели ты не видишь, он же использует тебя…       — Замолчи, — оборвал его Тони, глотая сухой колючий ком. — Я просил, не лезь больше туда. Я разберусь. Сам.       Садах покрутил головой, как будто у него затекла шея, и глухо произнес:       — Не разберешься. Что мне еще сделать, чтобы ты… чтобы мы… Просто скажи… я все…       — Ничего, — тихо сказал Тони. — Иногда лучше ничего не делать. Не усложняй.       Садах повернулся. Сузив свои полуазиатские глаза, вгляделся и переспросил, словно не вполне доверяя услышанному:       — Не усложнять?       Он взял со стола нож, и Тони от неожиданности слегка отпрянул.       Но Садах равнодушно потрогал подушечкой пальца лезвие, подошел к мойке и, открыв воду, тщательно его вымыл. Потом вытер красным от сока полотенцем и поставил в сушилку. Этим же полотенцем сгреб со стола нарезанный фрукт, выбросил все в ведро, вытащил из другого ящика салфетки и насухо вытер стол. Наведя таким образом порядок, он наконец поднял глаза.       — Поздновато опомнился, — сказал Садах, и рот его изломался полуулыбкой. — Оно уже. Знаешь, само как-то.       Он вышел из кухни, и следом прямо по оголенным нервам шарахнула входная дверь. Тони вздрогнул и снова сглотнул, пытаясь затолкать тошноту теперь уже от самого себя обратно в пересохшее горло.       «Ничего, переживет. Зато честно. М-да. Ты, Тоха, прям образчик честности сегодня».       Мыском ноги он размазал по полу бурую лужу уже успевшего окислиться сока, нарисовав корявый полумесяц.       Вошла Дина, торжественно неся на вытянутых руках выглаженную чистую рубашку.       — Ого. Пол сам будешь мыть. Куда это он в одних штанах поскакал?       — К жене. Я его отговаривал, Дин. Правда. Вот веришь, нет? Но он не послушал. Такой упертый, жуть. А штаны, сказал, по дороге снимет, — Тони понял, что его понесло, и замолчал, но потом все же добавил: — Давай. Я ему передам в понедельник.       — Тут такое дело… — неожиданно пропустив мимо ушей весь бред про жену и штаны, Дина с озадаченным видом передала рубашку. — Ты видел цепочку у него на шее?       «Нет, — хотелось ответить, — я не видел цепочку, я видел только шею. Охуенную шею и еще более охуенную грудь, которая просто создана для того, чтобы на нее кончать».       Тони устало вытер ладонью лицо.       — Видел. И что? Дорогая какая-то?       — Дорогая, но дело не в этом. Я спросила, откуда она у него. А он сказал, что досталась от родителей.       — Да, он рассказывал. Их кьярцы сожгли во время войны. И что?       — Кьярцы? Это он тебе сказал? Подожди, — Дина ушла в комнату и вскоре вернулась, держа в руках книгу. Полистала и протянула: — Смотри сюда.       — Ди-ин, — заныл Тони, — ты решила меня добить, да? Я сегодня вообще не в состоянии, правда, Пыра еще твоего…       Дина нетерпеливо потыкала пальцем в разворот:       — Читай, читай. Один абзац. А потом на картинку посмотри.       Пробежав абзац глазами, Тони нахмурился и перечитал еще раз внимательно, чтобы удостовериться, что правильно понял текст.       — У него нет клейма, — недоверчиво сказал он. — Он не кьярец. И потом… Здесь написано: «… и тогда наказал Всевидящий сыну своему Ияду и потомкам его править народом нэру в справедливости и милосердии, а дабы безвременно не прервался род его, смешав цвета, одарил невиданной чистоты силой…» — Тони поднял глаза: — Я видел святой огонь Садаха. Это самый обычный огонь, Дин. Синий-пресиний и ужасно вонючий.       Дина в ответ только покачала головой, забрала у него книгу и молча ушла.       Тони задумчиво почесал макушку.       — Ты ему не сказала? — крикнул он.       — Нет, — донеслось из комнаты.