Стрелок

      Из-за чего может бить дрожь? Крупная, неуправляемая. Такая, что пальцы отбивают по рулю бесконтрольную дробь, а ноги соскакивают с педалей.       «Это холод, — твердил себе Садах, стуча зубами, — просто к вечеру похолодало и вот…»       В багажнике нашлась старая роба, которую он, не выдержав, нацепил, пока битый час сидел в машине возле своего дома. В ярко освещенных окнах квартиры то и дело мелькали какие-то темные силуэты, по всей видимости, жена проводила очередной «салон». Садах ждал, когда все разойдутся, но потом представил реакцию Миры на «полковника» в рабочей робе и уехал.       Вот-вот должна была прозвучать сирена, а он все не мог заставить себя выйти и через лобовое стекло разглядывал окна общежития, пытаясь угадать, какие из них Азара. Податься ему больше было не к кому. Служи он, как и раньше, в полиции, можно было бы переночевать в кабинете. А сейчас единственный кабинет, в котором он бывал, был кабинетом первого советника. Но не идти же к Гунне, в самом деле.       Собрав остатки мужества, Садах все же вылез, и весенний холод сразу цапнул за загривок, напомнив об их первом разговоре с Руне. Садах поежился — вернуться бы в то время. Тогда он еще не подозревал, с каким оглушительным треском проиграет эту партию. Кто бы мог подумать, что этот заморыш Кноттен, Хиль его ослепи, окажется таким влиятельным? Он может творить все, что угодно, и ему все равно будут верить. Ему верит Император, хотя у него под носом явно замышляется что-то противозаконное. Иначе к чему эти сборища «ненадежных», которых Садах за километр чует? Ему верит Тони, хотя факты даже не говорят — кричат! — сами за себя. А Садах бессилен. Он не может помочь Императору из-за Тони, а Тони… Тони он тоже не может помочь. Потому что нельзя помочь тому, кто не нуждается в твоей помощи.       «Пусть катит-тся, — Садах снова задрал голову вверх, клацнув зубами. — Святой Род, откуда он вообще взялся? Ненавижу! Тоже мне, наемник! У него в руках порох, а он падает в обморок при виде сока. Да он просто жалок!»       Подсвеченных окон оставалось совсем немного, а сирена как раз вспорола тишину, когда за Садахом закрылась подъездная дверь. Он решительно поднимался по грязной, исписанной непристойностями лестнице, читая на засаленных табличках фамилии жильцов. Воняло какой-то подгоревшей едой, кто-то сказал басом: «А я ей тогда и говорю, вы, барышня, в корне неправы. В корне!» — несколько мужских голосов разразились хриплым хохотом, и следом громко застучало. Садах поморщился — от общаг он уже успел отвыкнуть. У Азара он никогда не был, но однажды, возвращаясь с задания, они заезжали к нему по каким-то личным надобностям. Они с Эдваром тогда дожидались его у подъезда.       «Рияз», — сообщила полустертая кривая картонка. Садах с облегчением выдохнул и постучал.       Азар открыл не сразу, но все же открыл. Удивленно вскинул брови:       — Садах? Ты чего? У тебя все нормально?       Внезапно подкатил острый приступ жалости к себе. Захотелось, чтобы кто-то выслушал. Обнял, похлопал по плечу. Сказал, что все будет хорошо.       «Ничего уже хорошо не будет! Да кому я нужен со своими страданиями? Он и раньше-то меня терпел только как напарника по бражнику».       — А что, не заметно? — раздраженно выпалил Садах. — У тебя найдется какая-нибудь одежда? — Он с неприязнью посмотрел на растянутые на коленках трикотажные штаны Азара, такую же неприглядную майку и добавил: — Чистая.       Азар отошел в сторону, мотнул головой внутрь:       — Заходи.       Садах переступил порог. Уже второй раз за вечер его встретил запах чужого жилища. Только у Тони, несмотря на развалы коробок и какие-то тюки, которые они с женой, по всей видимости, так и не удосужились разобрать после переезда, пахло сухим теплом и уютом, а эта освещенная единственным ночником комната почему-то сразу напомнила Храм.       «Умирание, — понял Садах. — Здесь царит дух умирания. Такой плотный, хоть колокольчики развешивай…»       — Проходи, только тихо, — сказал Азар. — Сюда.       Он указал на уже застеленный постельным бельем диван. Слева, из приоткрытой в другую комнату двери, донесся трескучий, как неразорвавшийся родомитовый шар, голос:       — Ази, кто там?       — Проходи, — повторил Азар остановившемуся в нерешительности Садаху. И крикнул: — Никто, пап, лежи. Я сейчас приду.       В дополнение к светильнику Азар зажег такой же тусклый торшер и открыл шкаф. Порылся на полках, вытащил черную футболку и толстый, вязаный косичками свитер.       — Вот, держи, — он бросил их на диван. — Должно подойти. Одевайся пока, я сейчас.       Он вышел, а Садах начал снимать робу. Одежда, которую дал Азар, была чистой, но надевать ее оказалось неприятно. Это странное ощущение, словно натягиваешь на себя чужую кожу. Садах морщился, задерживал дыхание, чтобы не чувствовать запах, но понимал, что деваться-то все равно некуда. Он уже успел переодеться, посмотреть стоявшие на комоде фото в рамочках, на которых Азар в обнимку с какими-то парнями в странной полевой военной форме улыбался открытой, совсем еще мальчиковой улыбкой.       «Кьяра», — догадался Садах.       А он и не знал. И Азар никогда не рассказывал.       «А что он вообще рассказывал? Мы ведь вместе служили. Потом выпивали. Времени было предостаточно, а я даже ни разу не поинтересовался, как отец, хотя знал ведь, что он болеет. Только душу ему изливал. Зато теперь приперся на ночь глядя и прошу одежду. Тони… Он тоже ничего не рассказывал. И я точно так же выпрашивал сегодня…»       Садах закинул голову и провел снизу вверх ладонями по лицу, волосам, а потом стряхнул. Пальцы еще пахли нангой, не помогли даже влажные салфетки, которыми он полчаса с остервенением тер кожу рук.       «Ничтожество, Святой Род, какое ничтожество…»       Азар все не возвращался. Теплый свитер немного унял дрожь, но сильного облегчения это почему-то не принесло. Бездействие давило, и Садах тихо, стараясь не скрипеть старыми половицами, прошел в другую комнату. Азар сидел на краю кровати, держа в руках морщинистую сухую кисть. Обладатель кисти, старик с таким же, как у Азара, орлиным носом, укрытый по грудь толстым одеялом, лежал на кровати и был так бледен, что почти сливался с подушкой. Азар обернулся.       — Ты чего? — спросил он шепотом. — Переоделся? Иди, посиди немного. Он уже засыпает, я сейчас приду.       — Почему он не в клинике? — так же тихо спросил Садах. — Я же передавал тебе.       Азар поджал губы, посмотрел на отца, потом снова на Садаха. Погладил кисть, опустил поверх одеяла. Старик не шевельнулся. Азар поднялся, подтолкнул Садаха на выход, а когда они снова оказались в соседней комнате, прикрыл дверь.       — Идем. Я дал ему обезболивающее. Должно хватить на всю ночь.       — Ослепи тебя Хиль, Азар! — повысил голос Садах. — Почему ты до сих пор не положил отца в клинику? У нас нормальная ведомственная лечебница, там бы ему оказали помощь, а ты его довел дома до такого состояния…       — Садах, Садах, тише, — прервал его Азар. — Ты что, действительно не понимаешь, почему я не мог обеспечить его медикаментами и положить в клинику? В нашу прекрасную ведомственную клинику?       — Нет. Нет, я действительно…       — И почему я до сих пор лейтенант, хотя даже должность предполагает звание старшего?       — Нет, — твердо сказал Садах.       — Я тебе, право слово, удивляюсь. Сколько наблюдаю за тобой, ты как большой ребенок… — усмехнулся Азар. — Известно ли господину подполковнику, что кьярцам не положены клиники? Как и ваше «Изобилие», и не, дай Род, звание старлея. Тогда ведь придется давать боевой уровень…       — А кто кьярец? — тупо спросил Садах, не в силах сообразить самостоятельно.       — Я, например. Мой отец тоже, как не сложно догадаться.       — Ты — кьярец?!       — Азар кья-Риз, — Азар церемонно поклонился и махнул рукой назад: — А там — Ятим кья-Риз.       Садах растерянно сглотнул.       — Но ведь… Клеймо же должно быть.       Азар молча оттянул ворот майки. Под ключицей белел небольшой кружок.       — Это же шрам, — сказал Садах. — Просто шрам.       — От чего? — терпеливо спросил Азар.       — Да не знаю я, — Садах в отчаянии помотал головой. — От ранения какого-то, может быть. Мало ли отчего бывают шрамы. Но ведь это не клеймо? — с надеждой спросил он.       — Это то, что от него осталось. Ты слышал о «высочайшем прощении»?       — Конечно. На лекциях в летном еще. Пленные трусливые кьярцы готовы были сдавать своих…       — Пленные трусливые кьярцы, которые очень хотели жить, — перебил Азар. — У которых были родители, а у кого-то из них дети и жены. «Высочайшее прощение» избавляло от клейма и позволяло военнопленным вернуться. Не домой, конечно же. Не на Кьяру, упаси Род, на ваш сопливый Винир. Но все же не в шахты. И жить почти обычной жизнью. И даже работать. Но на этом все. Дальше крутись, как хочешь. Без сертификатов, больниц и чеков.       — Но ты же не похож… — проговорил Садах. — У тебя даже акцента нет…       — Как и у Густава, например. И у многих других, кто приложил массу усилий, чтобы просто слиться с толпой винирян. Ты разочарован, да? Ну прости, — вздохнул Азар. — Я знаю, что ты нас не любишь, но… Я много сделал плохого в жизни, но я не убивал твоих родителей. Так что… Ты же на машине? Одежду можешь не возвращать. А, стой, подожди.       Он взял с дивана робу и протянул Садаху. Стало понятно, что он его выпроваживает.       «Азар — не Азар. Служили вместе, вместе выпивали, а он оказался… Это что же получается, я дружил с кьярцем? Интересно, это вообще можно считать дружбой?»       Садах вдруг особо явственно почувствовал на себе его запах, запах человека, который впустил его к себе и отдал свою одежду. И при этом не спрашивал ни о чем, хотя он завалился к нему поздним вечером, когда нормальные люди нос на улицу не высовывают.       — Кажется, нам обоим нужно срочно накатить, — сказал он. — Составишь компанию?       Азар почесал свой горбатый, как у имперского гербового врана, нос.       — Тогда попробуем начать сначала. Итак. Садах, у тебя все нормально?       — Не нормально, — признался Садах. — Настолько, что мне бы где-нибудь переночевать.       — Опять «проблемы с женой, но не с женой, а с другой женщиной, но не женщиной»?       — Нет, — Садах покачал головой. — В этом-то и проблема, что уже нет никаких проблем. Когда были, не было так хреново. — Он покосился на запертую дверь в соседнюю комнату и добавил: — А ты сам… Ты как?       — Да у меня, как видишь, тоже все не просто. Слушай, здесь я оставить тебя не могу, сам понимаешь, назавтра вся общага гудеть будет.       — Значит, придется пить до утра. Поехали.       Два раза их пытался затормозить патруль, но принадлежащие имперскому гаражу номера творили чудеса, заставляя патрульных вытягиваться по струнке и отдавать честь.       До Густава они не доехали, вломившись в первый попавшийся на глаза паб под еще непогашенной вывеской. Хозяин было воспротивился, замахал руками и сказал, что закрывается, но, увидев Садаха, сразу обмяк и заискивающе сообщил, что «господа могут оставаться, сколько захотят, и паб будет работать хоть всю ночь во славу Императора и Империи во славу». Господа взяли пол-литра бражника и заняли уютный уголок подальше от стойки.       Разговор почему-то не клеился. Садах вдруг понял, что не может выдавить из себя ни слова. Не столько из-за щекотливости ситуации, хотя и не без этого, конечно, но скорее причиной было странное предчувствие, что попытка излить душу сделает только хуже. Азар, видимо, тоже что-то почувствовав, с расспросами не лез, и в итоге они закидывались бражником под отстраненную беседу о делах в Особом отделе.       «Как он там сказал? — думал Садах, обжигая горло очередной стопкой. — Ничего не делать, чтобы не усложнять… Не усложнять. Да, точно, не усложнять…»       Голова постепенно становилась легкой, будто напитанные алкоголем мысли теряли значение, сползали вниз, разбухая мокрой тяжелой ватой. И приходилось время от времени тереть грудь и глубоко вдыхать, чтобы проверить, не залепило ли легкие. Зато наконец-то унялась дрожь.       Когда бутылка подходила к концу, Азар неожиданно предложил:       — Храм.       — Чего? — не понял Садах.       — Я думаю, твои проблемы «которых нет, но лучше было с ними» лечатся вовсе не бражником, а простым посещением храма.       — Что-то я не готов к исповеди, — пьяно засопротивлялся Садах. — И вряд ли жрецы ее примут.       — В этом храме примут любую исповедь, — успокоил Азар.       Расплатившись с обрадованным хозяином, они, уже не совсем прочно держась на ногах, вновь залезли в машину. Азар знал дорогу, но, видимо, подействовал бражник, и пришлось немного покрутиться в центре, гудками распугивая патрули. В итоге подрулили к ничем не примечательному кирпичному зданию довоенной постройки.       «Почти центр, но не центр, почти подвал, но вряд ли тут хранится дворницкий инвентарь. Почти храм, но не храм. Все сложно, но на самом деле просто, если не усложнять…» — Садах на нетвердых ногах спускался за Азаром по ступеням к бронированной двери под козырьком. За дверью оказался обычный паб, как брат-близнец напоминавший тот, который они покинули полчаса назад. Садах уж было решил, что они случайно вернулись обратно, но за стойкой их встретил не давешний хозяин, а обрюзгший мужчина лет пятидесяти с неопрятными, свисающими на оттопыренные уши пегими кудрями. Садаху, которого уже порядком развезло, приспичило кудри подрезать, и он потребовал, чтобы ему немедленно предоставили ножницы. Мужик ножниц не выдал, а вместо этого попросил господина вести себя подобающе, мол, здесь не притон какой-нибудь, а вполне приличный бордель. Садах удивился и спросил, какой еще бордель. «Нормальный, — ответил Азар, — проверенный». И провел его за стойку, через какую-то служебную дверь, потом по коридору, потом еще в одну дверь, и там уже их встретили.       Встретили не как случайно забредшую пьянь, а как встречают старых друзей или родственников, у которых есть ключи от дома. В сизом дыму на продавленных диванах сидело полтора десятка полуобнаженных ярко раскрашенных девиц в одних чулках. Азар уверенно шагнул внутрь. Садах сначала растерялся на пороге, но потом плюнул и шагнул следом, решив, будь что будет.       «Не усложнять», — вяло перекатывалось в голове.

***

      Очнулся он от холода, лежа на чем-то мягком. Вокруг — тьма кромешная.       Голова — явно на подушке, по ощущениям привинчена к ней добротными стальными стержнями, издающими к тому же пронзительный резонирующий звон. Садах потер глаза, поморгал. Сквозь густую черноту проступил блеклый прямоугольник окна.       — Что звенит… — прошептал Садах.       — Тупой вопрос, — прохрипело ему на ухо, и к боку прижался чей-то горячий живот. — Ничего не звенит. Тут отличная звукоизоляция. Вот сколько раз просили Бланш не заказывать островное…       Садах пихнул от себя тело и подскочил как ужаленный, забыв про стержни, за что сразу поплатился. Застонал, рухнул обратно. Повернулся — из густой, какой-то почти осязаемой темноты на него блеснули два глаза.       — Ты кто? — простонал Садах.       — Тупой вопрос, — темнота зевнула, обдав спиртово-сигаретным выхлопом. — Я — Рози.       Садаха замутило, и одновременно в памяти начали всплывать обрывочные кадры предшествующих часов: калейдоскоп из веселящей музыки и бесстыдных танцев, терпкого дыма и аромата вина, скабрезных шуток и хриплого смеха, ярко-раскрашенных лиц и откровенных касаний. Он попытался облизнуть пересохшие губы, потом закрыл лицо руками.       — Можно тебя попросить…       — В жопу не дам, — поспешно отозвалась девица, садясь на кровати. — Если хотел через черный ход, нужно было не ломаться, а брать Адела.       — Святой Род, какой еще Адел? Какой черный ход?.. Попить есть?       — Тупой вопрос.       Она встала, прошлепала к окну и немного раздвинула жалюзи. Комнату заполнила мутная утренняя серость. Рози чем-то пошуршала, и следом что-то громко забулькало. Она вернулась с полулитровым коктейльным стаканом, в котором плескалось нечто темное. Присела на край кровати, протянула. Садах приподнялся на локте, схватил стакан и, сморщившись, начал пить маленькими глотками, проливая вино себе на грудь.       В голове постепенно прояснялось. Вспомнился Кноттен, которого зачем-то привели, как на смотрины, и вино чуть не пошло не в то горло. Потом, по мере выстраивания логических цепочек, Садах допер, что это был не Кноттен, а тот самый Адел — щуплый блондинистый парнишка с пухлым рабочим ртом. Садах допил, вытер рот тыльной стороной кисти.       — Спасибо, — искренне поблагодарил он, возвращая стакан и стараясь не смотреть на маячившую у него перед носом почти плоскую грудь с мелкими острыми сосками.       Рози забрала стакан, встала и протопала обратно к окну.       — Мне твое «спасибо», как Хилю глаза. Вот если бы контра-акт… Хотя, — она довольно хмыкнула, — я и так теперь своего рода знаменитость. Не часто к нам отраженные захаживают.       Садах наконец смог принять вертикальное положение, хотя после вина стало ненамного лучше: к боли от вкрученных в затылок стержней добавилось головокружение.       Комната была совсем небольшая, из мебели только кровать, у окна стул и столик, на котором стояла бутылка, второй стакан и лежала пачка сигарет. По полу, застеленному дешевым вытоптанным линолеумом, была разбросана одежда: поверх знакомого косичкового свитера — черные кружевные ленточки, в которых угадывались женские трусики. Садах растерянно посмотрел на них, неожиданно осознав, что и сам абсолютно голый. Прикрыл бедра покрывалом.       «Святой Род, вот это я докатился. И не помню почти ничего. Допустим, с этим Аделом у меня точно не было. А с ней? Как бы выяснить-то теперь…»       Рози взяла бутылку, плеснула себе в тот же стакан, залпом выпила. Садах молча разглядывал проститутку, к беспомощному своему стыду понимая, почему здесь оказалась именно она. На что конкретно он повелся в пьяном угаре? На длинные сильные ноги? На узкие мальчишеские бедра или черную, как смоль, копну кудряшек? Сейчас уже не вспомнить. А была б она парнем?       Она налила себе еще, вынула из пачки сигарету и уселась на широком подоконнике, бесстыдно подтянув к груди одну ногу в черном сетчатом чулке с дыркой на пятке.       — Огонь?       — Я не при исполнении…       — Ай, брось! — она нетерпеливо дрыгнула ногой. — Тут некого бояться.       Садах вспомнил, как когда-то Тони спрашивал у него прикурить. Он тогда отказал, сославшись на технику безопасности. Святой Род, с тех пор прошла целая вечность. Снова нахлынула тоскливая безысходность. Садах тяжело вздохнул, собрал пальцами маленький шарик и щелчком отправил в сторону окна. Как только Рози прикурила, он осторожно его загасил.       — С чего ты взяла, что у меня есть святой огонь?       — Тупой вопрос, — она затянулась. — Меня обычно такие, как ты, и выбирают.       — Какие «такие»?       — Слабаки с боевым уровнем. Кому есть, что терять. Другие сразу берут Адела. И не дрыгают потом в воздухе лапками, как сумчатые гуги: «А может все-таки туда, а может все-таки сюда…»       Лицо окатило горячим.       — Я дрыгал лапками?       — Ты хороший мальчик. Сказали «нет», значит — нет. Сразу видно — военный.       — То есть, — Садах замялся, не будучи до конца уверенным, что хочет знать ответ, — ничего не было?       Рози усмехнулась и, сделав рот кружочком, выпустила в Садаха идеально ровное кольцо.       — Тупой вопрос. Аванс не возвращается.       — Да Хиль с ними, с деньгами. Я так, для себя…       — А если для себя, — заявила Рози, — то прими к сведению, что даже если бы я давала в жопу, тут подготовка нужна, а не так, как ты… С бухты-барахты.       «Не скажет, — понял Садах. — Боится, что попрошу деньги назад. Ладно. Не усложнять, так не усложнять. Только почему, чем больше пытаешься не усложнять, тем паршивее все складывается?»       — Ты поэтому в жопу не даешь? — спросил он, чтобы хоть как-то отвлечься. — Из-за подготовки?       — Нет, — Рози быстро отвела взгляд в сторону. — Не твое дело.       — Да брось, — передразнил ее Садах, заинтересовавшись. — Тут некого бояться. Рассказывай. И дай мне сигарету.       Она бросила ему пачку.       — Тогда будешь мне должен. Ответ за ответ.       — Идет, — сказал Садах, пытаясь впервые в жизни прикурить. — Рассказывай.       — Тут нечего рассказывать. Рудник, охрана. Травма. Печальная история.       Легкие скрутило от дыма, Садах закашлялся.       — Фу, гадость какая, — выдавил он, разглядывая дымящийся кончик. — Извини, это я не про тебя. За что тебя на рудники? Не за проституцию же?       — Скажешь тоже. Я тогда приличная была, — усмехнулась она. — За укрывательство. Жил у меня один. Бунтовщик.       — Зачем же ты укрывала, дурочка?       Ее большие, как кофейные блюдца, глаза обернулись жалящими черными точками.       — Тупой вопрос.       Они замолчали. Садах подумал, что в таких беседах есть некая прелесть — можно не извиняться, если нет сил, да и обязанным он себя не чувствовал. Вторая попытка затянуться прошла более успешно, и даже звон в голове капельку унялся.       — Зачем выкуривать только треть сигареты? Не знаешь?       Рози передернула угловатыми хрупкими плечами.       — Не знаю, — сказала она. — А кто так делает?       — Неважно, — ответил Садах, мужественно затягиваясь в третий раз.       — Ответ за ответ, — напомнила она. — Это тот, кого ты так отчаянно хочешь?       На этот раз легкие скрутило аж до выступивших на глазах слез.       — А-а, можно было не спрашивать, — понятливо кивнула Рози. — Зря вопрос потратила. Нужно было что-нибудь про дворец спросить. Про Его Всемогущество.       Садах прокашлялся и помотал головой: мол, только не про дворец.       — Я… Я как будто в воду упал и… — неожиданно для самого себя услышал он собственный тусклый голос. — И нахлебался, а она стоит у меня вот тут, — он постучал по груди, — и вздохнуть не дает. Не знаю, что это.       — А-а, тупой вопрос.       — Почему тупой?       Она нетерпеливо качнула ногой.       — Потому что ты знаешь.       — Ничего я не знаю.       — Не хочешь знать? Боишься? А-а, понимаю, — Рози вздохнула вдруг как-то очень по-человечески, на короткое мгновение превратившись из проститутки в обычную, немного уставшую женщину за тридцать. — Не бойся. Это что-то хорошее, хотя… в то же время ужасное.       Садах кивнул, соглашаясь:       — Да.       — Что-то, что делает тебя очень слабым. Очень уязвимым…       Мокрую вату в груди начало распирать, и Садах снова поспешно закивал:       — Да. Да.       — … но только оно делает тебя одновременно сильным…       — Сильным? Нет, ты не понимаешь, силы тут нет…       — Это ты не понимаешь, — покачала головой Рози. — Не просто сильным — могущественным. Но. При одном условии. Взаимность.       — А если нет? — произнес насколько мог ровно Садах.       — Тогда гугу нужно перестать теребить лапками воздух и заняться своей жизнью, — сказала она неожиданно жестко, словно отдавая приказ. — Любой из нас может обойтись без другого. Хотя иногда будет казаться, что нет. Но это — сказки. А в жизни все не так.       Нос заложило и перед глазами все поплыло. Садах сдавленно прошептал, растирая грудь:       — Это когда-нибудь пройдет?       Рози вмяла сигарету в подоконник и качнула ногой:       — Нет. Но со временем притупится.       — Что же делать…       — Тупой вопрос. Лучше всего то, что хочется.       «Любой из нас может обойтись без другого… И не нужно ничего усложнять… Нужно заняться своей жизнью. И делать, что хочется».       Садах откинул покрывало, подошел к столику и, подавляя приступы тошноты, через силу выхлебал остатки вина прямо из горлышка. Рози внимательно за ним наблюдала. Он поставил бутылку и несмело протянул руку:       — Можно?       Она хмыкнула и безразлично повела плечами:       — Оплачено до сирены.       Садах дотронулся до пружинок волос, запустил ладонь глубже, пропуская между пальцев и стараясь запомнить струящуюся по коже шелковую щекотку. Потом отошел и начал, покачиваясь, подбирать с пола свою одежду.       Уже одетый остановился в дверях, попросил сигареты и, поймав пачку, поблагодарил.       — «Спасибо» засунь себе в жопу, — ответила Рози, тряхнув копной. — Только растянуться не забудь.       Он даже приблизительно не представлял где искать Азара и решил, что раз тому не впервой пользоваться услугами этого заведения, как-нибудь уж сам разберется, не маленький. Садах поежился на холоде и поднял глаза к светлеющему небу в надежде различить хотя бы проблески огней орбитальной базы, но из-за тумана ничего не было видно. Мягкая белесая пелена еще окутывала шпили вышек, но уже покинула переулки, оставив после себя сырой асфальт, скамейки и автомобили. Джип оказался припаркованным прямо у входа, и через двадцать минут Садах уже пытался попасть ключом в замок своей квартиры, думая о том, что иногда, чтобы принять верное решение, не хватает всей жизни. А иногда — достаточно двадцати минут.       Войдя в квартиру, сразу пошел в ванную. Зажег свет и огляделся, словно увидев впервые это царство белоснежного кафеля, привезенного в «Изобилие» по специальному заказу Миры. На полу — большая, ему по колено, расписная ваза с махровыми пионами. Белые с красной пенной серединкой. Красиво.       Садах стянул и бросил на пол свитер Азара, оставшись в его футболке. Осмотрел себя в зеркале, поскреб небритую щеку. Опухшая физиономия, красные глаза и синяки на пол-лица.       Хор-рош, подполковник Расмус.       В дверях бесшумно возникла Мира.       — Ты бы хоть проспался, прежде, чем заявляться в таком виде. Позорище!       Садах, не поворачиваясь, разглядывал ее в зеркале.       «Заняться своей жизнью».       — Давай расторгнем сертификат, — старательно выговорил он.       — О, да ты еще пьян!       — Да, я пьян. И я позорище. Посмотри на меня, Мира. Ну какой из меня отец?       Она прислонилась плечом к дверному косяку, и светлое прекрасное лицо ее исказила кривая усмешка.       — Да мне, вообще-то, плевать, какой из тебя отец, Садах.       — Ты же сама говорила, что хочешь детей…       — Опомнись, полковник. Я из многодетной семьи. У меня три младших брата и сестра. Ты считаешь, я еще не наигралась?       — А все это… — он неопределенно махнул рукой. — Все эти разговоры и походы в Храм…       — Да потому что думала, тебе дети нужны. Вот и приходилось… А сейчас вижу, что ты еще больший лицемер, чем я. Впрочем, как и все мужчины. Вы же все женитесь, чтобы из общаг своих сбежать. Так что расторжение ты не получишь. Я еще и следующий сертификат запрошу в Комитете.       — Не дадут. Детей-то нет…       — У меня влиятельные друзья благодаря мужу.       «Делать, что хочется», — подумал Садах.       Он прислонился к раковине, вытащил сигарету и, сотворив самый мелкий из возможных заряд, прикурил. Последнее вино явно было лишним и теперь настойчиво просилось наружу.       — Зачем я тебе?       — Ты очень удобный. И очень перспективный. Я бы никогда не получила всего этого, — она крутанула головой, видимо, имея в виду помещение, — пока не нарожала бы тучу спиногрызов. А у тебя карьера прет и даже трахаться не нужно. Надо же, — она снова брезгливо скривилась, — я-то полагала, Императрица выдумывает. А слухи-то, похоже, и не слухи вовсе…       — Какие слухи? — спросил Садах, сглатывая кислую слюну.       — Да что родомит мужиков в пидоров превращает. Молчишь? То-то на тебе чужое шмотье.       Садаха согнуло. Он едва успел отшвырнуть в раковину сигарету, и белоснежный кафельный пол расцвел красным островным непереваренным, составив чудесную интерьерную композицию с махровыми пионами.       — Свинья, — бросила, уходя, Мира.       Садах кашлянул, пустил нитку слюны и вытолкнул из себя еще порцию.        «Любой из нас может обойтись без другого».

***

      «Обалденная вещь — абрис. Очень полезная в хозяйстве. Надеюсь, Кварл оценит перспективы службы первого отраженного коммодора в рядах космофлота».       Садах пил весь следующий день, но к утру воскресенья был трезв, чисто выбрит и, благоухая парфюмом (абрис помогал справиться с абстинентным синдромом, но перегар оставался заботой хозяина), ехал к генералу Кварлу.       На понедельник был назначен строевой смотр для солдат Гвардейского полка в присутствии Его Всемогущества, и Садах очень рассчитывал застать генерала на месте. Его надежды оправдались, Кварл оказался в кабинете. Сидел за столом, заполняя какие-то бумаги.       — Вы в своем уме, Расмус? — холодно поинтересовался он, когда Садах изложил ему суть своей просьбы. — Ступайте к своему непосредственному начальнику.       — Гунне меня не отпустит.       — Так. Не я ли предлагал вам вернуться во флот буквально пару месяцев назад?       — Вы, — покорно согласился Садах. К такой резкой реакции он был не готов и теперь судорожно соображал, как бы уломать строптивого генерала подписать перевод.       — И что вы мне тогда ответили?       Пришлось соврать:       — Не помню.       — Не помните? Ну конечно, сначала вы все алчете тень, только потом почему-то у всех вас память отшибает. Побочный эффект, наверное. Пора, видимо, медикам сообщить. Ну хорошо, я вам напомню. Вы сказали, что Императору виднее. Было?       — Было, — признался Садах. — Но…       — Никаких «но», — рявкнул Кварл, и Садах снова почувствовал себя курсантом. — Я вас предупреждал. Вот и идите к Императору, раз ему виднее.       Садах развернулся на каблуках и на негнущихся ногах пошел вон из кабинета.       — Подождите, — словно вдруг сжалившись, сказал ему в спину Кварл. — Вот, держите. Передадите Его Всемогуществу, — он протянул какой-то пакет. — Вы же не собираетесь идти к нему просто так? Сегодня кодовое слово «Тетра».       Садах выскочил из кабинета ни жив ни мертв. Генерал, конечно, грозен, но перспектива аудиенции у Его Всемогущества, да еще и в одиночестве, заранее заставляла трусливо поджать хвост. Садах простоял минут двадцать во дворе, наблюдая, как запачканный краской личный состав Гвардейского полка проводит весенний субботник: обновляет разметку на плацу, белит деревья на территории и моет стены построек. Весна готовилась выйти на сцену, чтобы отыграть очередной сезон. Сезоны сменяли друг друга, толкали жизнь вперед, и сопротивляться этому было бессмысленно. Садах решил не сдаваться, причем действовать немедленно, пока сам не передумал.       Зайти во дворец — не проблема. Здесь полным-полно всяких служебных помещений, и даже апартаменты некоторых высокопоставленных чиновников, которых Император мог призвать к себе в любой момент, например, того же Гунне. Достаточно быть занесенным в картотеку, чтобы двери в левом крыле дворца открывались автоматически. С правым крылом, куда Садах поспешил свернуть, чтобы не дай Род не столкнуться с Гунне, дела обстояли сложнее.       — Куда? — преградили ему дорогу у первых же дверей.       Караульные, два здоровенных парня в гвардейской форме, руки на изготовке. Раньше от их вида замерло бы сердце, сейчас ничто внутри не дрогнуло.       «Засунуть бы вас в какой-нибудь звездолет без стабилизатора и посмотреть, как быстро вы сдуетесь на перегрузках».       — Подполковник Расмус. Срочное донесение Императору, — отрапортовал Садах и, видя, что «срочность» караульных не убедила, добавил кодовое: — Тетра.       Один из караульных снял трубку висевшего на стене аппарата и повторил:       — Подполковник Расмус. Срочное донесение Императору. Вас понял, — он повесил трубку и сказал Садаху: — Прямо по коридору, второй поворот налево, — а потом отдал честь: — Во славу Императора.       — Во славу, — отозвался Садах.       Процедура повторялась несколько раз. Покоев было много, лабиринтов, по которым можно было туда попасть — еще больше, и где конкретно в данный момент находился Император, знал только генерал Кварл и оба Фризе. Садах догадался, что кому-то из них каждый раз звонили караульные. В итоге он оказался перед резными широкими дверями и встретился нос к носу с такой же резной физиономией Фризе — Рага или Рига, сам Род их не различит — и еще каким-то караульным, которого Садах уже встречал во дворце, но ни имени, ни фамилии не знал. Фризе смотрел на Садаха примерно так же, как он, наверное, смотрел бы на муравья под ногами — много вас тут таких, надоедливых, мельтешит.       «А ведь мы в одном звании, у обоих абрисы и чипы. Только почему-то мне кажется, случись нам сойтись в поединке, я не продержусь и пары минут».       — Подполковник Расмус. Срочное донесение Императору от генерала Кварла, — Садах помахал у него перед носом пакетом. — Тетра.       Фризе стоял, как истукан с островов Святого Энзе, и Садах с некоторым даже облегчением решил, что его не пустят, и что, возможно, таким образом Всевидящий уберегает его от этой встречи. Но телохранитель еще раз недоверчиво осмотрел почти задыхающегося Садаха и снял трубку висящего на стене телефона.       — Ваше Всемогущество, подполковник Расмус с донесением от генерала Кварла. Примете? — в трубке хрипло булькнуло. — Заходите, — проскрипел Фризе, открывая перед Садахом двери.       Не давая себе опомниться, Садах шагнул внутрь. За спиной тихо щелкнул, закрываясь, замок. Садах прижался к стене и ошарашенно огляделся, пытаясь унять предательски нахлынувший трясун. Прямо по курсу возвышалось императорское ложе — иначе и не назовешь огромную, застеленную парчовым с золотыми кистями покрывалом кровать.       «Святой Род, неудобно-то как! Вломился прямо в спальню…»       — А-а, Ярасмус, помню, — донеслось из глубины кровати. — Давай, что там у тебя.       Ярган Первый возлежал на подушках, и парчовый халат удачно маскировал его на фоне покрывала, из-за чего с первого взгляда различить высочайшую особу было несколько затруднительно.       — Здравия желаю, Ваше Всемогущество, — в некотором смятении Садах сделал пару шагов вперед, пока не уперся в основание кровати. Он протянул пакет. Император пересел поближе, забрал пакет, надорвал и, взяв с прикроватного комода и нацепив на кончик острого носа очки, начал читать.       «Ну и как, интересно, его о чем-то просить? Столько нервов и все впустую! — на том же комоде Садах нашел глазами статуэтку Всевидящего: — Святой Род, прости, что я тебя уже задергал своими просьбами. Пожалуйста, дай мне возможность разомкнуть этот безумный круг. Я больше никогда не буду ни в кого… Больше никогда не буду грешить…»       — Очень хорошо… — проговорил Император, переворачивая листок, чтобы убедиться, что с другой стороны ничего нет. — Ты принес отличные вести, Ярасмус.       Садах расценил это как знак свыше и набрал в легкие побольше воздуха:       — Ваше Всемогущество! Разрешите личную просьбу?       — Просьбу? — Император глянул на него поверх очков.       — Так точно, Ваше Всемогущество! — быстро, пока хватало воздуха и молчал Император, заговорил Садах. — Прошу вашего высочайшего соизволения вернуться на флот. Ваше Всемогущество, я пилот, здесь я бесполезен, а на флоте могу еще пригодиться. Разрешите мне вернуться. Готов обратно на линкор, куда угодно готов, хоть в летную школу, на вторую базу.       — А что же Эйнар? Ты ведь в его…       — Не нужно Гунне, — забыв о приличиях, взмолился Садах. — Он меня не отпустит! Разрешите мне служить вам, а не прислуживать Гунне, — голос под конец сел, и последнюю фразу Садах произнес совсем тихо: — Разрешите мне летать.       Император молчал, пристально глядя на него, и Садах опустился на колени.       — Ваше Всемогущество, простите.       Он уронил голову. Перед лицом оказалось добротное, вырезанное из мореной фестянской лиственницы основание кровати, а под ним — серебристый ковер явно еще довоенной работы кьярских мастериц, славившихся ныне утраченным искусством ткачества.       — А ты знаешь, Ярасмус, что в пакете? — усмехнулся Император.       — Никак нет.       — Кварл, моим приказом назначенный командующим экспедицией на Тетру, сообщает, что установка новых преломителей на все выделенные для экспедиции корабли завершена. Пятый корпус готов покорять гиперпространство. У меня достаточно верных людей во дворце и ни одного, кого бы я знал лично, в космосе.       — А как же генерал Кварл, Ваше Всемогущество? — отозвался с пола Садах, не понимая, куда он ведет.       — Разумеется, Кварл. Но все сводки будут поступать от него, Ярасмус. А мне нужны несколько источников. Так что ты со своими просьбами очень вовремя появился. Назначаю тебя коммодором на флагманский ковчег «Ярган». Ты меня слышишь?       Нет, Садах почти не слышал. Его внимание было приковано к резной ножке кровати, возле которой длинный мягкий ворс ковра оказался слегка примятым. Оттуда на Садаха слепо таращился светофорный «глазок». Не осознав до конца, что бы это могло означать, Садах сцапал его и быстро сунул в карман, чуть слышно звякнув цепочкой.       — У тебя что, падучая? В этой спальне валяться можно только с моего высочайшего позволения. Вставай немедленно!       «И я даже знаю, кто это позволение получил… — подумал Садах, поднимаясь. — Вот, значит, за какую гибкость Его Всемогущество ценит господина Кноттена…»       Упав на колени перед Прикосновенным и Великим, он вновь поднимался перед…       «Святой Род…»       Представлять это воображение отказывалось.       — Я пилот, Ваше Всемогущество. Я никогда не командовал таким количеством…       — Я тоже, знаешь ли, не родился Императором. Привыкнешь. Тебе нужно продление сертификата?       — Нет, мне нужно его скорейшее расторжение, — без раздумий ответил Садах и, уже уплывая в мысли о том, как теперь поступить с находкой, спросил на автомате: — А как же Гунне, Ваше Всемогущество?       — К Хилю в нужник этого прощелыгу Эйнара, — отмахнулся Император. — Приказ будет завтра. Я сам сообщу Кварлу.       Выйдя из дворца, Садах задрал голову.       Кулон чуть заметной тяжестью оттягивал карман брюк.       «Спасибо. Это даже больше, чем я просил».