Стрелок

      Ты волен бояться ночи, но солнце все равно сядет за горизонт. Ты волен обожать лето, но листья облетят, и придут дожди с ледяным ветром. Есть вещи, которые происходят сами собой, независимо от твоих желаний. Ты можешь строить любые планы относительно Энтони Старлинга и даже делать вид, что собираешься этим планам следовать, просто будь готов к тому, что в самый последний момент все пойдет наперекосяк.       Садах так долго репетировал. Взращивал в себе мстительное ядовитое злорадство, представлял, как поздравит Тони с днем рождения, преподнеся кулон: «Ты же так ему доверял, правда? Ну что, есть предположения, как это могло оказаться под Императорским ложем?»       Как Тони сначала удивится, а секунду спустя его накроет волной разочарования: «Садах, прости. Ты был прав, а я, дурак, тебя не послушал».       Говорят, если долго и покадрово представлять свою мечту, она сбудется.       Брехня.       Стоило еще в машине по дороге туда увидеть, как изменилось его лицо — и о репетициях было забыто. А когда Тони заметался в подвале того лесного дома, Садах капитулировал окончательно. На обратном пути, глядя в зеркало на сгорбленную на заднем сидении фигуру, он всем сердцем жалел только об одном — что не ударил Кноттена. Хотя бы выпустил пар, терять-то все равно уже было нечего. В любом случае, как бы дальше не сложилось, им придется подыскивать себе другого телохранителя. Точка поставлена — приказ подписан. И очень вовремя, и так все зашло слишком далеко.       Шесть часов молчаливого сидения в машине — достаточный срок, чтобы, глядя в его остекленевшие глаза, наконец честно задать вопросы себе и получить на них ответы. Поэтому, когда Садах, проводив до квартиры немного пришедшего в себя, но все еще пошатывающегося Тони, нащупал злосчастный кулон, всю неделю прожигавший в кармане дыру, вырвалось совсем не то, что он так тщательно и в подробностях представлял.       «Ну хочешь, я останусь?»       Всевидящий, как же глупо задавать вопрос, зная ответ наперед.       И некого винить, кроме себя самого.       Спать не хотелось. О бессонной ночи и намотанных почти трех сотнях километров напоминало лишь тело, вместо костей и мышц теперь набитое ватой, голова же отключаться не собиралась. Садах добрался до дома, бросил ключи от машины на тумбочку и сразу пошел в душ. Нужно было чем-то себя занять, и душ подходил для этого как нельзя лучше: оттуда сбежать на улицу будет затруднительно. А сбежать не просто хотелось — Садах еле сдерживался, чтобы не вернуться.       Он вылил на себя полбутылки геля и чуть не задохнулся в пене, пока намыливал и смывал.       «Даже не попрощались... Но он же ясно дал понять, что в моем обществе не нуждается! Хорошо бы уважать его просьбы. Сказал уйти, значит, нужно уйти».       Покончив с душем, Садах вытащил из закромов старую, еще со времен училища, опасную бритву, размазал по щекам пену и начал сосредоточенно скрести щетину, пытаясь отвлечься от скребущих на душе кошек.       «Он в таком состоянии… Даже двери не мог открыть. А лифт? Стоял, пялился на кнопку, как будто она сама себя нажмет. Так, спокойно. Дома его ждет жена, у них ровные и вполне себе теплые отношения, она должна о нем позаботиться».       Садах открыл кран, сполоснул лезвие и посмотрел на себя в зеркало.       «А если нет?»       Половина лица в мыле, половина чистая. Глаза безумные какие-то... Ну вот за что? За что он на него свалился? За какие такие грехи Всевидящий послал ему этого нервного наемника, к которому тянет так, что жизнь не мила?       «Нет, сейчас я точно никуда не сорвусь. Он взрослый мальчик. Говорил, что разберется, вот пусть и разбирается».       Садах закончил с бритьем, умылся. Вышел в столовую, включил стереовизор и под страдания героев какой-то мыльной оперы погрузился в мрачные размышления.       Он подъезжает к дому, но уже слишком поздно — люди стоят плотным кольцом, внутри которого распластанное на земле тело.       Сериал сменили новости, потом следующий сериал. Пришла Мира, молча начала что-то готовить. Они не разговаривали и не пересекались, словно кухня была поделена на две половины — его и ее. Садаха то и дело подрывало с места, но он все же заставил себя сварить два яйца, механически сжевать их и запить чашкой кофе.       Или Дина заходит в комнату, а он там… Висит. Под люстрой! Или в ванной, красной… А он ведь боится крови!       «Святой Род, нельзя было его бросать. Он сказал: «Уйди». Но уйти можно по-разному, так ведь? Можно же просто посидеть в кухне, пока он будет спать или как он любит делать — таращиться в одну точку».       Громыхнув стулом, Садах выбежал из столовой в комнату и начал спешно доставать из шкафа чистую одежду.       «Я не стану приставать с расспросами. Просто побуду рядом, а потом, когда все успокоится, нормально попрощаемся без всех этих лишних неудобных разговоров. Я смогу уйти со спокойной душой, зная, что с ним все в порядке».       В дверях нарисовалась Мира.       — Что, к дружкам своим собрался?       Садах, не глядя на нее, молча натянул футболку, влез в брюки. Ремень застегивал уже на ходу, протиснувшись в коридор мимо заслонявшей проход жены.       — За ночь не нагулялся? — выкрикнула ему в спину Мира. — Со мной ты не был таким любвеобильным!       Садах нацепил ботинки, накинул пальто и схватил ключи от машины.       — Сколько вас там? — не унималась Мира, как будто боялась, что он уйдет, так и не ответив. — Они тебя по очереди имеют?       Он подошел к ней вплотную, наверняка, наследив на белом ковре.       — Что ты хочешь услышать?       — Ну и как? — прошипела Мира. — Нравится такая любовь?       — Очень.       Из квартиры он вышел, как мог, спокойно, но едва позади щелкнул замок, со всех ног бросился вниз по лестнице.       Слава Роду, возле дома Тони не оказалось ни толпящихся над остывающим трупом соседей, ни пожарных, ни скорой помощи. Правда, поднявшись на нужный этаж, Садах понял, что выдыхать было рановато. Дверь открыла Дина. Лихорадочный блеск в ее глазах говорил сам за себя.       — Где он? — вместо приветствия спросил Садах. — Что с ним? Он жив?       — Не знаю, — всхлипнула Дина. — Я пришла только что, а там, — она мотнула головой, — там…       Отстранив ее, Садах прошел в квартиру и в изумлении застыл на пороге спальни. На батарее висели пристегнутые одним кольцом наручники, рядом с кроватью на полу лежал аккуратно завязанный узелком использованный презерватив. Садах одурело осмотрел этот набор, пытаясь представить, что тут произошло. Такие варианты его фантазия не генерировала.       — Я еще вот что нашла.       В маленькой Дининой ладошке лежала гильза.       — Оставайтесь дома, Дина, — сказал Садах, быстро выходя из комнаты. — Если он придет, делайте что хотите, только не выпускайте его. Заприте… Кольните чем-то! Успокоительным, снотворным!       — Он придет? — она снова всхлипнула так жалобно, что Садах не смог ей соврать.       — Не знаю, — он остановился в дверях. — Боюсь, он может что-нибудь натворить. У вас есть, куда уехать на время? Чтобы вас не дергали в полицию.       — Меня? — растерянно переспросила она. — В полицию?       — Если я не успею... Если ни он, ни я не вернемся до вечера, уезжайте.       — Вы говорите точь-в-точь как он, Садах.       — Тем более у вас есть повод прислушаться.       Спускаясь на первый этаж, он уже знал, куда нужно ехать первым делом.       До Проспекта Завоевателей он добрался за двадцать минут, пять из которых потерял, толкаясь в пробках в центре.       «Что там произошло? Чей презерватив? Кноттена? Наручники на батарее — неужели этот гад мог опуститься до такого? А кто еще? Тони его вчера послал, бросил в лесу, а он отомстил. Пожалуйста, Святой Род, пусть это будет не то, о чем я боюсь даже думать».       По всей видимости, лимит обращений к Всевидящему оказался исчерпан, и на этот раз его молитвы остались не услышанными. Дверь на чердак была приоткрыта, и Садах прошел внутрь, уже понимая, что не успел.       От вида раззявленного пустого сейфа внутри все оборвалось.       Идиот! Почему он не приехал раньше? Чувствовал же!       «Зачем ему оружие? Если это Кноттен… Он сейчас во дворце, он всегда по субботам во дворце…»       Садах, стараясь не накручивать себя, а мыслить по возможности трезво, побежал вниз, к машине, на ходу вновь и вновь обращаясь к небесам, чтобы они попридержали Энтони Старлинга.       «Клянусь, больше никогда, никогда… Только пусть он не натворит глупостей! Пожалуйста, последний раз, я обещаю, забуду все, как страшный сон, поставлю самую последнюю, окончательную точку, ни о чем больше не попрошу, буду тише космоса, только не во дворец, пусть его не окажется там, умоляю, умоляю…»       Небеса молчали и только таращились на него красными равнодушными глазами Яммских светофоров.       Ты волен плыть по течению или грести против. Волен шагнуть навстречу неизвестности или, зажмурившись, попытаться сбежать. До поры до времени барахтаться в иллюзии, что от тебя что-то зависит. Пока жизнь не ткнет мордой в неизбежное. И хотелось бы, но — нет. Не проснешься, не очнешься от кошмара.       На внутреннем дворе толпились гвардейцы, несколько человек поспешно увозили тачки, груженные чем-то в специальных полиэтиленовых мешках для сбора мусора. Первая пришедшая в голову версия о внеочередном организованном Кварлом субботнике разбилась вдребезги, когда Садах подбежал ближе к одному из черных входов. Черным он теперь мог считаться весьма условно — холл был залит кровью.       Садах, поморщившись от удушающего смрада, беспрепятственно прошел внутрь, где царила суета муравейника, в котором только что пошуровали палкой. По дворцовым коридорам сновали люди — военные и штатские. Перекрикивались: «Проверь на втором!» — «Минц там!» — «Где мешки?» — «Куда подевался Кварл?» — «Пусть вызывают взвод!» — «Куда он пошел?»       На продирающегося сквозь поток Садаха никто не обращал внимания. Его отпихивали, тут же хватали за рукав и посылали проверить какого-то Петтера, и тогда уже отпихивал он. Люди, озабоченные, перепуганные, шарахались вокруг с растерянными лицами, а Садах упорно двигался вперед.       Нет лучшего путеводителя по лабиринту, чем кровяной след.       К следующему караулу Садах подоспел, когда трое гвардейцев сгружали останки своих товарищей в большие мусорные мешки. Еще двое блевали в углу, прислонившись к стене; один, стоя на коленях, раскачивался, тихонько подвывая. Садаха замутило от запаха обгоревших кишок, блевотины и святого огня, перемешанного с каким-то другим, незнакомым.       «Почему? Почему ты позволил ему?! — орал он про себя. — Я же просил! Умолял! Какой ты Всевидящий?! Ты слепой! Глухой! Хуже Хиля! Почему ты не услышал?! Тони, дурак… Где же ты…»       Бах! — ответило ему грохотом в глубине дворца. Бах-бах!       Гвардейцы побросали мешки и бросились на залитый кровью пол, закрывая ладонями уши, а Садах, наоборот, рванул на звуки. Залы сменяли друг друга, люди встречались реже — видимо в панике все толпились в одном месте. Навстречу пробежал бледный грузный господин в деловом костюме.       — Там! Там! — закричал он Садаху, невпопад размахивая руками. — Вы же военный, это ваш долг! Остановите его!       Еще два зала. В конце второго, стараясь не смотреть, как со стен сползает красно-коричневое, Садах перешагнул через оторванные конечности в бордовых мокрых тряпках, совсем недавно бывших белоснежными мундирами. Перед глазами все скакало, и он поскользнулся в липкой луже.       «Зачем он перебил гвардейцев? Святой Род, если ты меня еще слышишь, пусть он попадет к Императору прежде, чем его убьют! Тони предан ему, а Его Всемогущество справедлив и мудр. Он разберется. Я сам ему все расскажу. И про заговор тоже, с меня довольно. Кноттен — предатель, заговорщик и должен предстать перед судом. А за Тони я заступлюсь лично. Это Кноттен втянул его в свои грязные дела».       Ориентируясь на оставленную на резном паркете дорожку кровавых следов, Садах пересек еще один совсем пустынный зал. Здесь следы превращались в две тонкие красные полоски — что-то волоком протащили по полу. Вокруг никого не было, но из-за приоткрытой двери слышались голоса. Точнее один голос — глубокий и спокойный, от которого всегда цепенел позвоночник.       — … и иногда все же стоит помнить о правилах, — произнес Император в тот момент, когда Садах подошел к дверям.       — Некоторые забываются, Ваше Всемогущество, думая, что им дозволено все. Тем самым приравнивая себя к Родом благословленному правителю.       — Золотые слова, Зак.       В небольшом помещении, похожем на зал приемов, только не значимых гостей, а всякой мелочевки типа журналистов, собралось несколько человек. Генерал Кварл с оружием в руках стоял у самого входа. Он первым заметил появившегося в дверях Садаха и мотнул головой, мол, убирайся. Чуть дальше, спиной ко входу, двое гвардейцев держали Тони, возле ног которого обрывался кровавый след. С опущенной, как у атакующего быка, головы свисали спутанные грязные волосы.       Стоявшего напротив у окна Кноттена Садах признал не сразу. Лицо его по цвету почти не отличалось от белоснежной рубашки, и при других обстоятельствах это пролилось бы бальзамом на израненное сердце бывшего подполковника, но сейчас ненависть к белобрысому отошла на задний план. Рядом каменным посеченным изваянием высился один из Фризе. Второй брат-близнец, как обычно, расположился по левую руку от Императора. Справа — Зак Арне.       Напряжение, висящее в воздухе, казалось, искрило, как парчовый расшитый золотом балахон, в который нынче был облачен Его Всемогущество.       — У вас же выходной, Расмус, — сквозь зубы проговорил Кварл. — Что вы здесь забыли?       Не обратив на него внимания, Садах обошел справа и остановился рядом с одним из гвардейцев. Тони, если и заметил, то никак не прореагировал, зато Император не оставил без внимания его появление:       — О, коммодор Ярасмус. Вот у кого нашему Руне следовало поучиться преданности.       Садах пытался упорядочить мысли и понять, что происходит. Тони явно попал сюда за несколько минут до него. У него отобрали оружие, что даже неплохо. Значит, он никому не сможет причинить вред. Но о чем говорил Его Всемогущество до того, как он зашел?       — О заслугах ваших самых преданных слуг я расскажу на суде, — сказал Кноттен непривычным для него высоким тоном. — Поверьте, у меня накопилось много историй. Особенно про вашего любимчика Эйнара!       — Руне, мальчик мой, на каком таком суде? — ласково проговорил Император. — Суда достойны лишь изменники Империи. Такие как, — он небрежно махнул кистью в сторону Тони, — этот, например. Те же, кто изменяет Императору, несут наказание, отмеренное мной лично.       Садах не верил своим ушам.       «Какие еще личные измены? Он узнал про их связь? Но как? И он же не будет наказывать их за «аморалку», если сам… Если сам такой? Это было бы так мелко, он же Император, Справедливейший и Беспристрастный…»       Садах в ужасе от собственной дерзости сделал шаг вперед, собираясь с мыслями. В этот момент Его Всемогущество коротко кивнул Фризе, Рагу или Ригу — неизвестно. И сразу оказалось понятно, почему братья получили свою кличку — в левой руке того из них, кто стоял рядом с Кноттеном, матово блеснуло лезвие кортика.       У Руне стало такое растерянное детское лицо, что Садаху на миг показалось, что все это не взаправду. Как будто это просто игра, в которой им всем лет по семь-восемь, и Фризе сейчас отпустит Руне, похлопает по плечу, назовет их командой неудачников, и тогда придется бежать к ларьку, чтобы выплатить победителю контрибуцию коржиками и газировкой. И Фризе действительно начал опускать руку с кортиком, но до конца так и не опустил, а сделал короткое движение, отчего Руне вздрогнул, неестественно вытянулся и слегка приоткрыл рот. Его лицо еще сохраняло обиженное и немного удивленное выражение, когда Садах увидел, как в уголке посиневшего рта начала собираться чернота, и как, перевалившись через край, она медленно поползла по подбородку. Руне издал булькающий хрип, в котором Садах сумел разобрать одно-единственное слово.       Тони вскинул голову и дернулся. Лицо — бурая засохшая маска.       Садах метнулся было вперед, чтобы закрыть собой кошмарное зрелище, но путь ему преградил мрачный Кварл.       То ли подумав, что жертва призывает слепого Хиля, то ли в порыве милосердия Фризе схватил Кноттена одной рукой за волосы, а другой провел возле горла, одновременно, словно прилечь поспать, заботливо укладывая оседающего Руне на пол.       За спиной глухо стукнулось о паркет. Садах обернулся — гвардейцы со смесью ужаса и отвращения смотрели на лежащего на полу Тони. Ноги у него были неестественно вывернуты, глаза закрыты.       Все эти несколько безумно долго тянувшихся секунд Император, растопырив перед собой покрытую пигментными пятнами морщинистую кисть, со скучающим видом разглядывал ногти. Когда Тони потерял сознание, он обратился к Кварлу:       — Скольких он успел уничтожить, генерал?       — Мне доложили о пяти караулах, Ваше Всемогущество, — ответил Кварл. — На шестом у него что-то случилось, и его взяли.       — Жаль. Ну что ж, все хорошее когда-нибудь кончается. Зайдите завтра, подумаем, что делать. И да, — он брезгливо кивнул в сторону лежащего Кноттена, — приберитесь тут. А это, — снова кивок, но уже на оружие, — спрячьте куда-нибудь. И да, Зак, голубчик. Реши, что нам делать со Стрелком.       С этими словами он направился к выходу, по дороге задев парчовым подолом Садаха.       — Десяти лет рудников будет достаточно, Ваше Всемогущество? — предложил семенящий следом Зак Арне.       — Вполне.       За Императором тянулся отчетливый шлейф затхлого тряпичного старья.       «Старик, — глядя ему в спину, подумал Садах. — Он просто обиженный старик, получивший небольшое моральное удовлетворение от наказания неверного любовника».       Мимо прошли гвардейцы, за щиколотки волоча за собой Тони. Его голова с облепившей лицо мочалкой волос безвольно подпрыгнула на пороге.       — Оставьте его! — кинулся к ним Садах.       — Замолчите сейчас же, коммодор, — сказал Кварл, снова преграждая путь. — Зачем вы явились? Я же говорил, вам здесь не место. С самого начала. Но вы упорно лезете не в свои дела. Идемте, в понедельник стартует первый шаттл, нас ждет Тетра. Через неделю вы и не вспомните про вашего подопечного.       Садах вдруг понял, что его молитвы достигли адресата. Это был конец. Та долгожданная жирная точка, после которой можно уже ни о чем не просить, все забыть и не вспоминать, потому что теперь впереди только чистый белый лист. Жаль, никто не предупреждал, что у Всевидящего окажется такой непомерно высокий ценник.       Навалилась смертельная усталость.       Дышать стало трудно, ослабевшие ноги отказывались удерживать внезапно отяжелевшее тело, и Садаху пришлось опуститься на колени, хватая ртом воздух. Из легких вырывались полувыдохи-полувсхлипы, а перед глазами вместо засохших на резном паркете бурых разводов стоял пепельного цвета Руне, выбулькивающий одно-единственное, чужое и непонятное:       «Ан-тон».