Стрелок

      — Вы прославились тем, что бросив э-э-э… — корабль? ковчег, да? — отправились следом за десантной группой на поверхность. Поэтому наиболее частый…       — Небольшая поправка. Во-первых, не бросил, а передал управление. Во-вторых, не я отправился за десантной группой, а она за мной. Под моим командованием.       — Хорошо. Это вырежем. Самый популярный вопрос от зрителей: что заставило вас принять такое решение?       А что ему оставалось? После того, как сгинул первый отряд, а следом и второй перестал выходить на связь, сам Хиль не выгнал бы десантников в болота. А он — выгнал. Потерял почти три четверти личного состава, зато выяснил, что происходит.       Юнец с глупыми коровьими глазами и пухлыми девичьими щечками, только-только слезший со студенческой скамьи журфака, подготовился из рук вон плохо. Ладно, он не разбирался в классификации кораблей, не представлял положение дел на Тетре, но можно же было напрячься и изучить интервью, которые брали его предшественники. Одни и те же вопросы раздражали. Но не больше, чем постоянная жажда и спина, со вчерашнего вечера начавшая ныть как-то особенно садистски, с отдачей в левую ногу. Скажем, попить-то не проблема, у няньки должна быть вода, а вот нога… Зараза.       — Заставляют рабов. Для меня же наивысшей честью всегда была возможность собственной кровью доказать преданность идеалам Империи.       — Вы один из немногих выживших в так называемом «глухом котле». Что вам помогло уцелеть? Удача? Вера в победу?       «Глухой котел»…       От этого словосочетания до сих пор прошибало холодным потом. Самые меткие названия всегда дают рядовые — те, для кого смерть, каждый день шагающая рука об руку, становится делом привычным.       «Глухой» — после исчезновения первого отряда эфир был забит такой вязкой тишиной, что казалось еще немного, и она полезет изо всех динамиков. «Глухой» — именно такой голос, словно в водосточную трубу, был у возглавлявшего второй отряд Кварла, когда в эфире прозвучало его последнее: «Трещотки. Огонь не берет. Возвращайтесь, Расмус, это приказ. Расмус, как поня…» Связь оборвалась, а он сделал вид, что не понял. Возвращаться, потеряв половину личного состава, и без подробной картины происходящего — это стопроцентный трибунал.       «Глухой котел»…       Когда пустоту, более полугода съедавшую его изнутри, взорвала боль от раздираемой шипами плоти, он словно очнулся. Оглушенный стрекотом «трещоток», полупарализованный, с распоротой спиной, Садах, пуская носом пузыри в болотной жиже, внезапно понял, что не хочет умирать. Не имеет права, пока остается хоть крошечная, как астероид во Вселенной, надежда.       — В трудные минуты своей жизни я вспоминаю одного человека. Это всегда придает мне сил. Бедственное положение, в котором я оказался на Тетре, — не исключение. Но и тогда я собрался и сказал себе: Садах, ты должен выжить. Если ты не вернешься, Его Всемогущество потеряет своего самого верного солдата.       — То есть вас поддерживала мысль о Его Всемогуществе? Об Императоре?       Садах приподнял бровь:       — А вас поддерживают какие-то другие мысли?       — Н-нет, нет. Конечно, нет, — смешался юнец. — Скажите, вам было больно?       Садах поморщился.       — Терпимо.       — После гибели генерала Кварла, когда стало понятно, что абрис не защищает от «трещоток»...       — Подождите, давайте разберёмся в терминологии. Вообще «трещотка» — это ведь еще не сам тетрянин. «Трещотками» прозвали их стрекательные усики. За то, что непосредственно перед выбросом они издают этот очень характерный звук.       — На что это похоже?       Садах пожал плечами:       — На трещотку. Так вот. Это сейчас уже стало известно, что атмосфера Тетры содержит изотопы родомита. Под их воздействием и абрис, и родомитовое пламя утрачивают свои боевые и защитные качества примерно на шестьдесят процентов. А на тот момент мы такой информацией не владели, и не могли понять, почему на тетрян не действуют разряды боевой мадженты.       Армия оказалась не то, чтобы неподготовленной для Тетры. Она оказалась абсолютно беспомощной. Тетряне, на первый взгляд мирная, разумная раса, разве что еще не освоившая космос, встретили приветливо. Переговоры заняли восемь месяцев, генерал Кварл лично несколько раз удостоился аудиенции с их королевой, на пальцах объясняя преимущества безоговорочной капитуляции и вступления в состав колоний. Но то ли подвело незнание языка, то ли — к чему больше склонялся Садах — тетряне вовсе не горели желанием делить планету с кем бы то ни было, но к ценностям Империи они остались индифферентны. И когда первые отряды, полагаясь на опыт Фесты, попытались зачистить богатые родомитом территории, «кузнечики» показали свое истинное лицо. О да, они умели партизанить. Заманивали десантников в болота, рвали отряд на мелкие группы, а дальше дело оставалось за малым — «трещотка», стрекательный усик толщиной с мужскую руку, разрывает тело за считанные секунды. Садаху повезло, что его всего лишь задело шипом и отбросило в топь, хорошенечко залепив грязью.       — Скажите, вы прибыли на Кьяру с рабочим визитом?       — У меня других не бывает.       — Вы знаете свое прозвище? «Рудниковый червь».       — Для добропорядочных граждан я — Садах Расмус. А подлецы, разворовывающие казну в трудное для Империи время, могут меня звать, как им заблагорассудится. Меня это не сильно волнует.       — Много нарушений выявлено на Кьяре?       — Достаточно.       Между стойками с освещением просунулась голова няньки. Нъяле возбужденно тыкал пальцем в запястье, что могло означать только одно: нужно закругляться. Молодчина, бдит.       — Увы, нам пора прощаться, — сказал Садах. — Мой адъютант подсказывает, что время вышло.       — Тогда последний вопрос, господин генерал. Вы не носите шемах. Обычно виниряне, в отличие от местных, плохо переносят здешние пески. Как это понимать?       «Как мой прокол, — ответил про себя Садах. — Нужно сказать Нъяле, чтобы купил. Лимит доверия Его Всемогущества, конечно, безграничен, но лишние слухи сейчас совсем не на руку».       — В столь нелегкое время мы все должны учиться встречать трудности с открытым лицом, — он встал с кресла, стараясь не опираться на левую ногу. — Во славу Императора.       Юнец подскочил следом и поднял ладонь, одновременно и благодаря, и прощаясь:       — Во славу.       Садах дождался, пока забегавшие, как муравьи, осветители выключат лампы, и стараясь не хромать и держать спину, вышел из студии. В холле никого не было, кроме заботливого Нъяле, который тут же подсуетился, сунув в руку сначала бутылку с водой, а когда Садах напился — трость. Другую генеральскую руку он бесцеремонно пристроил себе на задницу.       Карьера Нъяле обещала быть стремительной. Его энергия и услужливость настолько удачно дополнялись неуемной ебливостью, что Садах, всякий раз впиваясь пальцами в шикарную круглую задницу скачущего на нем адъютанта, с сожалением размышлял о грядущей необходимости продвигать его по службе. Где он еще возьмет такого? «Недокудря», — называл он его про себя, пропуская сквозь пальцы волнистые, не по уставу длинноватые волосы.       Чтобы не лез в общественных местах, Садах хорошенько ущипнул его плотный зад и, опираясь на трость, захромал по коридору.       — Нужно было закончить чуть раньше, — засуетился позади Нъяле. — На рудник теперь не успеваем.       — С чего бы?       — Губернатор назначил сегодня на шесть торжественный прием. Между прочим, по случаю ваших проводов на Винир, господин генерал.       — Рейс на Винир через три дня.       — У вас замена чипа просрочена уже на месяц!       — Я могу и вовсе не возвращаться, чип должен протянуть еще месяц, как минимум.       Они никогда не переходили на «ты». Поначалу фразы вроде «господин генерал, как вы сегодня хотите?», «да, да, господин генерал, не останавливайтесь» или даже приказы типа «Нъяле, повернитесь задом» казались нелепыми. Но по прошествии времени Садах привык и осознал преимущество — когда кители вместе с погонами были сброшены, между ним и Нъяле всегда оставалась невидимая грань, переходить которую у обоих желания не возникало.       Нянька-адъютант семенил позади, попутно тыкаясь в вездесущий планшет, от которого Садаха уже тошнило. Вся его жизнь, словно программа передач, была расписана в этом планшете на месяц вперед. Время от времени хотелось взбрыкнуть, но тогда пришлось бы подать в отставку, а этого, пока оставалась надежда, он позволить себе не мог. Генеральское звание вкупе с должностью главного имперского инспектора давали неограниченные полномочия и доступ ко всей документации на шахтах и в лагерях, грех был ими не воспользоваться.       Выйдя на улицу, Садах сразу взял курс на взлетную площадку, где их уже поджидал глайдер. Горячий ветер подхватил горсть песка, швырнул, словно отомстив людишкам, что так долго скрывались в здании. Нъяле уже напялил шемах, оставив только узкую прорезь для глаз, а Садах лишь ухмыльнулся, щурясь. От нестерпимо палящего солнца, высушивающего винирян, как слизняков в песочнице, от жаркого сухого ветра, который местные называли хамсин, всегда хотелось смеяться. Зло, в голос.       «Бесись, бесись. Я тебя не боюсь».       — Сначала он приглашает на бессмысленное заседание Комитета по организации исправительных работ, — сказал Садах, пока дверца глайдера с тихим шипением отъезжала в сторону, — потом всучивает мне этого малолетку с интервью для местного телеканала, а теперь пытается по-быстрому выпихнуть обратно на Винир. И при этом я только на двух рудниках побывать успел. Ну-ну. Хрен ему с маслом, а не прием по случаю проводов, — он залез внутрь и приказал, пока дверца ползла назад: — Нъяле, позвоните ему, скажите, чтобы через час был в кабинете управляющего Нэрским рудником.       — Так точно! — нянька уж было припустил обратно к телецентру, но обернулся и, придерживая срываемый ветром шемах, крикнул: — Не вздумайте только улетать без меня!       — Да от тебя в могиле не скроешься, — буркнул Садах. Усевшись, он блаженно вытянул ногу, достал из холодильника бутылку воды и проглотил таблетку обезболивающего. — Калека в кресле пилота, как он себе представляет-то…       Дорога до рудника заняла больше часа. Нъяле был в общем-то неплохим пилотом, но занудой оказался не в пример более высококлассным, так что уговорить его развлечься и полетать над Мертвым ущельем не удалось.       — В прошлом месяце там разбился глайдер начальника Эборского гарнизона.       — Я в курсе, — сказал Садах, разглядывая ущелье.       Они делали круг, облетая в километре левее, и с высоты птичьего полета ущелье выглядело вполне мирно, словно кто-то ребром ладони аккуратно провел по мягкой, зеленеющей бархатистым кустарником губке. Где-то там, за этой ложбиной, в горах сидел Портной со своими повстанцами, и Садаха раздирала обида: быть совсем рядом и даже одним глазком не глянуть, на что он сливает свои и, чего уж там, казенные империалы? Но нянька, сволочь, был непреклонен.       — Зачем, интересно, этого бедолагу-полковника в соседнюю провинцию понесло? — задумчиво проговорил Садах. — От Эборы до Нэру полторы тысячи километров барханов. Так и не нашли его?       — Хотели отправить спасательный отряд. Но пилоты отказываются туда летать, — ответил Нъяле.       Словно почуяв любопытство своего генерала, а может, просто приревновав к пейзажу, он заложил еще левее. Так круто, что глайдер, тарахтя винтами, лег почти набок. В окошке вместо гор осталось лишь молочно-голубое раскаленное небо.       «Опять сплошная брехня, — подумал Садах. — Все как обычно: глайдер продали местным, а полковник полученные деньжата в карты проиграл и повесился. Интересно, это после поражения на Тетре все пошло псу под хвост или всегда так было, просто я не знал?»       — И что? Так и бросили? Значит, такие никчемные пилоты, — раздраженно буркнул он. — Пусть изучают особенности пилотирования легких машин в условиях гористой местности. Банальные вихревые потоки плюс скачки давления, а они уже сдулись.       — Не в этом дело, господин генерал. Местные говорят, что ущелье мстит винирянам.       — Понятно. А пилотов-кьярцев пока не завезли.       — Так точно.       К его приезду губернатор Лейф и управляющий Нэрским рудником господин Биггер, по всей видимости, накрутили друг друга настолько, что лица у обоих мимикрировали под цвет серых казенных стен. Когда Садах потребовал от Биггера ознакомительную экскурсию в шахты, начались обычные отговорки, какие ему приходилось выслушивать уже не раз: мол, рабочая смена уже закончена (как будто он не знает, что все шахты работают в несколько смен), да господину генералу с дороги лучше отдохнуть, да еще и ядовитые испарения руды, не дай Род, господин генерал надышится, а нам потом отвечать.       Садах не стал слушать шута, приказав немедленно установить на губернаторский глайдер новый аккумулятор, а пока техники этим занимаются, освободить кабинет и предоставить доступ к спискам заключенных. Живых и скончавшихся.       Уже стемнело. Садах, оставшись в одиночестве, снял китель и открыл окно. По ночам из злобной, плюющейся песком мегеры Кьяра превращалась в тихую растомленную принцессу, щекочущую шорохом кривокрылок. Засыпало, заваливаясь за горизонт и унося с собой смертоносный хамсин, солнце, а пустыня остывала, прикрываясь покрывалом песчаных барханов, на западе разбивающихся о хребет Нархаб. Тот, что как раз начинался Мертвым ущельем. Местные говорили, что ночью в горах можно услышать, как перешептываются звезды. Жаль, что их не было видно — мало того, что после заката вокруг шахт и управления врубали прожектора, так еще какой-то умник запустил сигнальную ракету.       Садах проследил, как, медленно падая, угасает красный огонек, потом развернул перед собой экран, уселся в кресло управляющего и, вооружившись кофе и сигаретами, принялся внимательно изучать списки. Чиновники, к которым он заявлялся с проверками, поначалу удивлялись — к чему просматривать заключенных пофамильно? Но после сотен выявленных нарушений, отвергнутых упрямым «червем» взяток и последующих за ними увольнений, отставок и наложенных конских штрафов приутихли, начав видеть в этом особый, понятный лишь самому проверяющему, подход. А Садах, наплевав на все, с упорством маньяка шерстил, шерстил и шерстил эти списки один за другим. Сначала с потаенным страхом — умерших. Затем, с некоторым облегчением — живых.       Он как раз заканчивал с погибшими и вздрогнул, когда в дверь просунулась лопоухая, блестящая, как лопасть глайдера, голова управляющего.       — Простите, господин генерал, вас к аппарату. Некто лейтенант Рияз. Секретарь пытался ему втолковать, что вы заняты, но он настаивает, говорит, что срочно…       Садах поднялся, и Биггер рванул к нему, чтобы подать упавшую на пол трость.       — Все в порядке, — сказал Садах, забрав трость. — Я поговорю.       «Только бы у него все нормально было. Пусть хотя бы у него все пройдет нормально».       Он вышел в приемную и взял трубку:       — Слушаю.       — Испытания прошли успешно. Портной одобрил новую швейную машинку, — скороговоркой начал рапортовать Азар, — запросил два десятка на весь швейный цех. Завтра везу заказ на производство.       — Отлично, — как можно более безразлично проговорил Садах, прикрыв глаза, чтобы ненароком не выдать ликование. — Денег хватит или нужно прилететь?       — Хватит. Даже на коржики останется.       Садах покосился на стоящих рядом и греющих уши управляющего и губернатора и нахмурился, судорожно пытаясь расшифровать послание. Ни о каких «коржиках» они вроде не договаривались.       — На что? — переспросил он на всякий случай.       — На коржики. Эй, обычные коржики. Какие вы, господин генерал, раньше жрали. Пока не взлетели на те орбиты, где они не встречаются.       — Ты, часом, не перегрелся?       — Я-то тут при чем? Это твой Портной. Он спросил: Принц может? Я сказал, что Принц может все. И уже заказал ему коробку. Отменить?       Садах замялся, размышляя, что бы это могло значить. Портной до сих пор казался человеком разумным и расчетливым. Общался строго по делу, просил только необходимое: овощные консервы, веревки, иглы, маскировочные сетки, ножи. Ладно, еще сигареты. Это было понятно и объяснимо с точки зрения выживания оторванной от цивилизации группы мужчин. Но коржики... Коржики не вписывались в общую картину.       «Или это намек? Я, мол, про тебя все знаю. Тоже мне, Эйнар Гунне номер два. Или я стал чересчур подозрительным?»       — Сам-то что думаешь? — осторожно поинтересовался Садах.       — А чего такого-то? — удивился Азар. — Или ты считаешь, что один во Вселенной сладкое любишь? Могу отменить, если ты такой мнительный. Деньги-то твои, тебе и решать.       — Ладно, — согласился Садах. — Хиль с ним, не отменяй. Как там производство? Ты у них был?       В трубке шумно выдохнули, едва не оглушив.       — Что-то мне подсказывает, они собрались расширяться.       «Спелись-таки, два одиночества. Я так и знал».       — Ты им скажи, что… — начал было Садах, но, снова покосившись на тянущих шеи чиновников, передумал. — Хотя, ладно. Не говори ничего. Давай, действуй. Если что — ты помнишь, все на тебе.       — Так точно! — подтвердил Азар и добавил елейно: — Во славу Императора?       — Во славу.       Садах повесил трубку и посмотрел на часы.       — Ну? Готов ваш глайдер, господин управляющий? Тогда вперед, посмотрим на месте, как обстоят дела на стратегических объектах Империи.       Стратегический объект, как обычно, кишел охраной. Заряженный боевой маджентой конвой встречал уже на посадочной площадке и не отпускал ни на шаг, следуя за спиной и по бокам, пока Садах в сопровождении своего адъютанта, губернатора и управляющего спускался на лифте на сотню метров вниз.       Он успел просмотреть только списки погибших и теперь, лелея тайную надежду, пытался как можно более впопад отвечать на робкие вопросы стелящихся перед ним Лейфа и Биггера. «Что господин генерал желает осмотреть в первую очередь?» — «Шахту» — «А камеры?» — «Потом камеры» — «Работы остановить?» — «Да, заключенных собрать, построить».       Они встали на подвесной дороге. Под ногами была еще добрая сотня метров красной, как жерло вулкана, родомитовой трубки, на дне которой стояли казавшиеся игрушечными вагонетки с породой. Мрачно, как в Хилевом нужнике. От абриса и то больше света.       — Сколько выделено на благоустройство? — тихо обратился Садах к адъютанту.       Тот посмотрел в планшет:       — Полтора миллиона в прошлом году.       — Где? — безразличным тоном спросил Садах, глядя на побелевшие лица чиновников. Он демонстративно поднял трость и, ткнув в одинокую тусклую лампочку, повысил голос: — Где эти деньги? Фильтры в воздуховодах когда меняли?       «Ли-ли-ли…» — отскочило от исчерченных кровавыми прожилками скалистых сводов эхо.       — В прошлом месяце, — проблеял Биггер.       — Показывайте пломбировку!       Управляющий замялся:       — То есть… То есть в прошлом году…       — А должны каждые три месяца! Нъяле, записывайте.       Садах тыкал тростью налево и направо, адъютант строчил в планшете, управляющий был близок обмороку, губернатор Лейф мрачнел с каждой минутой, напоминая небо перед песчаной бурей. Закончив с шахтой, Садах велел подниматься на уровень вверх, в жилой отсек. К их прибытию заключенных повыгоняли из высеченных прямо в скале камер и выстроили длинной шеренгой.       Садах медленно двигался вдоль этих дурно пахнущих, замотанных в одинаково грязную, оборванную ветошь людей, стоявших в очереди за смертью.       — Уголовники отделены от «ненадежных»?       — Никак нет, господин генерал, — проскулил управляющий. — Но собирались разделить в следующем квартале.       — Паёк сколько раз в день?       — Два…       — Нъяле, записывайте, записывайте.       Средний срок дожития на рудниках — шесть месяцев. Здесь редко кто протягивал дольше, умирая от болезней легких, банального истощения или куда более банальной заточки уголовника. Садах в отчаянии всматривался в вереницу серых безликих масок.       Шесть месяцев. А прошло уже два года.       Взгляд зацепился за доходягу, стоявшего в самом конце шеренги. Когда-то широкие, а теперь снулые покатые плечи, грязные темные патлы, свисающие с низко опущенной головы.       Садах остановился напротив и, стараясь быть максимально бережным, но при этом достаточно надменным в глазах чиновников, тростью приподнял заключенному подбородок. Они встретились глазами, и Садах еле сдержал разочарованный вздох.       Он повернулся к губернатору:       — Побеги были?       — Никак нет, что вы, господин генерал.       Садах сунул руку в карман, погонял железки, нащупал гладкий цилиндрический бок. Провел пальцем по теплой поверхности.       «Ну конечно, не было у вас побегов. Только у Портного почему-то уже свыше ста беглых каторжников в лагере…»       Пришло время объявлять завершение осмотра. Денек выдался не из легких — необходимость постоянно следить за собой выматывала, да и нога капризничала, готовая того и гляди одарить очередной судорогой. Вдобавок то ли от шахтных испарений, то ли от голода начала слегка кружиться голова. Садах распорядился по случаю своего визита предоставить заключенным дополнительный паёк и выходной день, а после велел сопроводить его наверх.       Но губернатор неожиданно поинтересовался, не угодно ли господину генералу проинспектировать вторую шахту.       Садах напрягся. Что за новости? Почему он впервые слышит про еще какую-то шахту? С другой стороны, Нэрский рудник — старейший, и вполне возможно, что шахта здесь не одна. Но зачем Лейфу тащить его туда специально? У них с Биггером и на первой нарушений столько, что на отставку с лихвой хватит обоим.       Чиновники заспорили между собой. Управляющий напирал на то, что смотреть на второй шахте решительно нечего, а губернатор припоминал ему какой-то новый конвейер.       «Видимо, там вообще все разворовано, — сообразил, глядя на них, Садах. — Биггер смирился с грядущей отставкой, а Лейфу все еще хочется сохранить теплое местечко. Вот и желает продемонстрировать свою лояльность, утопив приятеля».       — Но это же невозможно! — утирая пот со лба, протестовал управляющий. — На данный момент шахта отрезана из-за обвала. Разберут дня через два-три.       Через три дня у него рейс на Винир, а бросать вот так внезапную инспекцию рудника ни в коем случае нельзя — эти жулики мигом устроят показуху. Садах уже проходил такое в провинции Зэн и частично в Эборе: приезжаешь через неделю, а в шахтах и вентиляция установлена, и рабочие одеты-умыты, и туалеты в камерах вычищены, а уголовники дружно сидят отдельно от «ненадежных». Одним словом, курорт.       — Я не собираюсь ждать три дня, — сказал Садах. — Завалена трасса под землей, значит, придется добираться по воздуху.       — Шахта в десяти километрах, на той стороне, — попробовал возразить Биггер, впрочем, уже как-то вяло. — Лететь над Мертвым ущельем… Боюсь, пилот господина губернатора будет не рад.       — Летим сейчас же, — почуяв жареное, уперся Садах. — На двух глайдерах.       — Господин генерал… — робко встрял Нъяле-нянька. — Может, не стоит? Ущелье...       — И ты с ними заодно? Ладно, — Садах упрямо поджал губы. — Я сам полечу.       Он повернулся к губернатору:       — Ваш пилот пусть держится за мной. Будем на связи, я его проинструктирую. Если будет достаточно внимательным, обещаю, ничего не случится.       В свете прожекторов серебристым вихрем взметнулась осевшая за день песчаная пыль, когда оба глайдера практически одновременно стартанули со взлетной площадки. Садах нацепил наушники, настроился на оговоренную частоту и перебросился с пилотом губернатора парой успокаивающих фраз. Тот был постарше него, уже вроде не мальчишка, но трясся так, что только с пятого раза смог попасть язычком ремня в замок.       «Как будто не на ту сторону ущелья летит, а прямиком в царство колокольчиков».       Сам он пристегиваться не стал, а сиденье отодвинул на максимум. Нога к этому времени стала совсем каменной и пришлось озаботиться возможностью ее вытянуть, если судорога приключится в воздухе.       Тихо урчали двигатели, чуть громче — винты. Фары глайдеров протыкали плотную темень толстыми иглами, но с такой высоты внизу все равно ничего не разглядишь, кроме редких шариков сухого кустарника. Сжавшийся поначалу в пассажирском кресле Нъяле немного расслабился, следя за уверенными действиями генерала. Садах, будучи до мозга костей космопилотом, «воздушку» недолюбливал. Летать мог, но без особого удовольствия. По правде говоря, у него и лицензии-то не было, поленился получать, но докладывать об этом местным чиновникам, разумеется, не собирался. И все же, как только пальцы обхватили рукоятку, стало уже неважно - воздух, космос… Да какая разница, когда три года не брал в руку джойстик! Сердце тарахтело в унисон с винтами, а изнутри так распирало от восторга, что даже порядком задолбавшая боль в ноге отошла на задний план.       Пропищали датчики, сигнализируя об изменении ландшафта. Садах щелкнул тумблером и сказал в микрофон:       — Первый — Второму. Батареи в рабочий режим.       — Первый, вас понял.       Свет фар следующего за ними глайдера стал заметно ярче — пилот тоже переключился из экономичного режима аккумуляторов в рабочий. Садах сообщил ему высоту, дал указания, что делать при попадании в зоны перепада давления и в нисходящие потоки на гребне.       Песок постепенно сменился скалами, внизу, в пятне света фар, замелькали первые низкорослые деревца. Глайдеры быстро набирали высоту, и через полминуты крайний склон Мертвого ущелья проплыл внизу.       Здесь нужно резко вниз, иначе дернет восходящим потоком.       — Второй, падаем! — Садах двинул от себя джойстик, и сердце замерло на несколько секунд падения.       В эфире была лишь потрескивающая тишина.       — Второй? — переспросил Садах, выравнивая глайдер.       Нъяле растерянно постучал пальцем по дисплею:       — Он пропал, — раздался в наушниках его голос. — Точнее… он есть, но не здесь…       Локатор показывал зеленую точку, зависшую с той стороны склона.       — Хиль его ослепи! — двигаясь вдоль ущелья, ругнулся Садах. — Второй, Второй, как слышите? Что вы там тормозите?       — Генерал, смотрите! — воскликнул напряженно вглядывающийся в рельеф долины Нъяле.       Садах глянул вниз, но успел заметить только яркую вспышку, будто кто-то чиркнул зажигалкой. В следующий момент глайдер дернулся вбок, и Садаха чуть не выбило из кресла. Мозг взорвался потоком мыслей, датчики — тревожным пиликаньем.       — Что это? — перекрывая датчики, заорал нянька. — Что это было?       Джойстик обмяк в руке. Садах окинул взглядом приборную панель: отказ одного из винтов, повреждение передней фары, но что хуже всего — вышла из строя гидравлика. Хиль с ним, с винтом, он вытянул бы и с одним, но без гидравлики пользы от джойстика — как от дверной ручки.       — Двигатели! — закричал Нъяле. — Нужно пробовать движками!       — На такой высоте вряд ли сработает!       Перед стеклом простиралась непроглядная темь, и где-то там, впереди, ждала отвесная скала. Бездушный кусок камня, жаждущий умыться их кровью.       — Да давай же! — зарычал Садах, пытаясь ручной сменой режимов скорректировать траекторию. — Ну, давай!       Время уходило, а машину упрямо несло в сторону. Вот за это он и не любил «воздушку» — в космосе расстояния куда больше и нужно очень хорошо постараться, чтобы умереть такой глупой смертью. Нъяле, похоже, понял все одновременно с ним.       — Святой Род, прояви милость свою и прости наши прегрешения…       Садах хотел крикнуть, что лучше бы он заткнулся и сгруппировался, но глайдер снова пару раз тряхнуло, и сердце провалилось в вакуум, когда замолчал второй винт. Последнее, что Садах увидел, были огромные, как блюдца, полные ужаса глаза адъютанта.       «Все бесполезно, — успел подумать Садах, прежде чем переднее стекло прилетело ему в голову. — Значит, не судьба…»

***

      Что-то ударило по барабанным перепонкам, и обрушившаяся поначалу гулкая немая темнота расцвела звенящими пурпурно-алыми пятнами. И сразу стало очень холодно. Холод был везде — холодный воздух, что-то твердое и холодное снизу. Пару секунд спустя до Садаха дошло, что он лежит на камнях — сквозь монотонный гул в ушах слышалось, как они перекатываются под чужими ногами. Он попробовал шевельнуть конечностями. Обе руки и ноги оказались на месте, и даже левая, проблемная. Хотя вот ее-то уж лучше бы оторвало. Все тело от макушки до копчика болело, словно его только что провернули через мясорубку.       «Абрис, — сквозь туман понял Садах. — Он даже сдохнуть мне не даст по-человечески».       Следом вспомнилось испуганное лицо няньки-Нъяле, и Садах попробовал разлепить веки. Глаза обожгло ярким светом.       — Смотрите-ка, кто к нам пожаловал! Сам генерал Садах Расмус! Вот уж не думал, что встретимся, — прокартавил с той стороны световой завесы чей-то до ужаса знакомый голос, и следом прилетел такой увесистый пинок в спину, что болью полыхнуло даже в голове. Садах из последних сил попытался собрать заряд, чтобы защититься, но пальцы словно онемели, и он застонал от бессилия. — Чо, не нравится? А за чужой счет в Гвардейский полк въезжать нравилось, падла? Ну, у нас тут не дворец. Звания привилегий не дают, — в подбородок больно уперлось что-то твердое. — Разве что генералу мозги выбить куда как приятней…       — Нет, — произнес над ним другой голос.       Садах вздрогнул. И тут же, забыв про боль, про лишившиеся святого огня безвольные пальцы, про няньку-адъютанта, про то, что самого его, похоже, собираются убить, про все на свете, рванулся на этот голос. Точнее предпринял довольно неуклюжую попытку приподняться на локтях, за что тут же получил ощутимый тычок в грудь. Фонарик погас, и стали видны три черные возвышающиеся в темноте фигуры.       — Охотник, да ты чо? Ты ща пошутил, да? Ты чо, отраженного в лагере хочешь оставить? Да он ща в себя придет и всех нас тут положит!       — Если хочешь знать мое мнение, — сказал третий, очень спокойный, но абсолютно незнакомый голос, — Окурок прав. Логично избавиться и от этого тоже.       — Нет.       — Шило, не, ты слыхал, чо он несет?       — Я не глухой, — сказал тот, кого назвали Шилом. — Займись-ка лучше вторым, Окурок.