Стрелок

      — Нет.       «Почему я не сделал этого раньше? — подумал Тони. — Нужно было еще полгода назад коржики эти ебаные заказать».       Мысль была, конечно, дурацкая, но в то же время не лишенная резона. В любом случае, именно она первой пришла в голову при виде выпавшего из кабины глайдера пилота.       Смех смехом, но если его догадки верны и Садах действительно окажется тем самым тайным покровителем повстанцев, то Шайя из штанов выпрыгнет, чтобы немедленно отправить его обратно. От одной только мысли, что он снова может его потерять, позвоночник сковывало холодом.       — Шило, не, ты слыхал, чо он несет?       — Я не глухой, — сказал Шайя. — Займись-ка лучше вторым, Окурок.       — Ясно все с вами, — Ури стащил с лица шемах и сцедил вместе с плевком: — Спелись, значит, пидарки́.       Шайя тоже стянул шемах.       Одним из неоспоримых достоинств Окурка было умение хорошо чувствовать границу, которую переходить не следует. Поэтому Шайе даже не пришлось демонстрировать играющие под острыми скулами желваки — Ури уже развернулся и, распинывая камни, побрел к сбитому глайдеру. Вскоре из темноты послышалось его недовольное кряхтение.       — Иди, помоги ему, — нетерпеливо сказал Тони. — А то говном изойдет.       — Да справится он с трупом, впервой, что ли, — Шайя задумчиво разглядывал Садаха и уходить не спешил. — А не справится, бархуны растащат.       — Аккумуляторы нужно достать, — напомнил Тони, и в этот момент что-то весьма кстати громко зазвенело, покатившись по камням, а следом раздались тихие проклятия. — Иди-иди, пока он там не разворотил что-нибудь. Я разберусь.       Шайя в нерешительности глянул еще раз на него, потом на лежащего в желтом пятне своего силуэта Садаха, снова на него и, хлопнув по плечу, скрылся в темноте. Вскоре завыл резак — командир начал разбирать корпус.       Тони присел на корточки и попробовал подхватить Садаха под поясницу.       — Сможешь встать?       Садах приподнялся, помотал, как спросонья, башкой.       — Голова?       — Да. Кружится. Немного.       У него был хриплый, какой-то обесцвеченный голос, и на фоне желтоватого свечения абриса лицо казалось бледной маской с обозначенными черным маркером глазами.       — Ты же отраженный, — забеспокоился Тони. — Как ты вообще умудрился потерять сознание?       — Сейчас пройдет, — сказал Садах и странно посмотрел на него: — Все окей.       От этого его «окея» под шемахом сразу стало жарко, как в полдень в песках.       «Мудрые люди кьярцы, — подумал Тони, вставая. — Иногда эта тряпка приходится очень даже кстати».       Было слышно, как тихо переругиваются Шайя и Ури, время от времени громыхая подошвами по обшивке глайдера — демонтаж аккумуляторов дело кропотливое. Тони наклонился и протянул руку:       — Давай.       Ладонь Садаха оказалась ледяной, будто из открытой дверцы сбитого глайдера к ним под ноги выпал готовенький труп.       — Охотник! — позвал из темноты Шайя. — Давай сюда. Помощь нужна.       Садах стоял неуверенно, но вроде стоял, и Тони с неохотой выпустил его руку.       — Идем, — он пропустил Садаха вперед, закинул за спину винтовку и пошел следом, глядя, как перекатываются под подошвами чужих ботинок камни.       Те три месяца, что пришлось провести, ковыряя киркой скалистые своды шахты, все его скудные размышления сводились к одному-единственному вопросу: почему именно до него докопалась судьба, бог или кто-там-управляет-этим-безумием. У тебя есть мечта, слава, деньги и будущее? Отберем. А как насчет кровавой мести за Алекса? О, ты уже свыкся с мыслью, что стал убийцей? Тогда, вот — задачка со звездочкой: жизнь дорогого тебе человека или твоя никому ненужная совесть. Решил? А вот на тебе тогда… Очень быстро он упирался в те события, и мысли неизменно начинали буксовать. Боль выпускала в сердце отравленные иглы, и, когда перед глазами в луже собственной крови появлялся тот, нестерпимо хотелось лишь одного — сдохнуть. Не в какой-то отдаленной перспективе, а прямо сейчас, немедленно. Однажды, улизнув от зевавшей после обеда охраны, Тони спрятался за присмотренный накануне уступ, зажал между камней кирку и встал напротив, прицеливаясь.       «Ничего не выйдет, — раздалось из-за спины. — Здесь нет дураков, чтобы выдавать достаточно острый инструмент. Если совсем невмоготу, могу подсказать верный способ. Но я бы не стал торопиться».       Глаза залепило бессильными слезами, и Тони, не оборачиваясь, прошипел:       «Тебе-то какое до меня дело?»       «Допустим, никакого, — ответил Шайя. — У тебя остался кто-нибудь там?»       «Где — там? — зло усмехнулся Тони. — И кто — кто-то?»       «Там — снаружи. Кто-то, кому до тебя дела чуть больше, чем мне, например».       Тони напряг ватные мозги, пытаясь вспомнить, а потом не очень уверенно ответил: «Возможно».       «Тогда используй этого человека как щит. Никто не знает, что нас ждет завтра».       И Тони почему-то послушался. С тех пор, едва подкатывало, он прятался за Садаха, с усердием первоклассника воссоздавая в памяти каждую встречу, каждую поездку, запах его одеколона, чуть раскосые, похожие на маслины глаза и нервно дергающуюся губу. А еще, как он чудовищно коверкал слова, пытаясь учить язык.       «Он делал это для меня, а я не замечал. Он предупреждал, а я оставался глухим. Он хотел помочь, но мне казалось, что я не нуждаюсь в помощи. До последнего оставался рядом и ничего не просил взамен. Почти ничего». Тони кусал губы: если бы тогда, на кухне, он поддался сиюминутному порыву, могло ли все сложиться иначе?       Мало-помалу, день за днем, месяц за месяцем Садах начал вытеснять из памяти те события: член Зака и липкие красные лужи, искаженные ужасом лица гвардейцев и вонь боевой мадженты, отдачу винтовки и эйфорию от привкуса стекающей по лицу чужой крови. А потом и самое мучительное — того.       Со стороны Тони это было, конечно же, сущим блядством, и вдобавок, учитывая вскрытые Диной обстоятельства, весьма безнадежным. Но если рассудить трезво, то Шайя прав — нет особого смысла торопиться на тот свет. Во всяком случае до тех пор, пока Садах сам, глядя в глаза, не пошлет его прямым текстом в известном всем направлении.       Возле останков глайдера, ставшего теперь похожим на изъеденный термитами скелет огромного животного, под ногами хрустело стекло, валялись какие-то мелкие запчасти, и тут же аккуратными рядками лежали снятые Шайей крепления. Самого его видно почти не было — из яйцеобразного передка, в котором располагался двигательный отсек, торчала только нижняя половина туловища. Тони включил фонарик и полез помогать ему вытаскивать аккумуляторы.       — Зачем он тебе? — буднично поинтересовался Шайя, когда Тони, нырнув головой в темноту двигательного отсека, склонился рядом.       — Есть кое-какие догадки. И если я окажусь прав, поверь, тебе он будет нужен ничуть не меньше. Держу, режь.       — Допустим. Но меня не вдохновляет сама идея отраженного в лагере. Это же как бархуна в курятник… Представляешь, как отнесутся к этому остальные? — Шайя перерезал стяжки и заговорщицки тронул за рукав. — Но есть идея. Раз уж тебе непременно приспичило тащить его с собой, давай вскроем один аккумулятор и кольнем ему неочищенный концентрат. В нем полно примесей серы, которую вроде бы используют в антидоте. Заодно проверим.       — Сделать его инвалидом?       — Сделать его безопасным для окружающих.       — Нет.       — Объяснись.       «Плевать, пусть думает, что хочет, — решил Тони. — У Садаха и так предостаточно поводов меня презирать, если я ко всему прочему лишу его мадженты, он точно возненавидит меня до конца жизни».       — Ничем мы его колоть не будем, если сам не попросит, — отрезал Тони. — Да и не стоит растрачивать концентрат впустую. Шай, в лагере есть оружие. Скажи Псу, пусть приставит охрану.       С аккумуляторами они прокопались еще полчаса. Сбить глайдер — редкая удача. Лучше улова, чем аккумуляторы, и не придумаешь — бултыхающегося в каждом из них концентрата после перегонки хватит на вывод из родомитовой комы пары-тройки человек с боевым уровнем, лишенных чипа. А таких беглецов за последнее время в лагере прибавилось изрядно. Необходимость найти виноватых в Тетрянском провале толкнуло имперское чудище на поиск предателей в рядах военных, и оно с равнодушным энтузиазмом принялось пожирать само себя.       — Ты понесешь батареи, — вытирая руки о какую-то ветошь, распорядился Шайя. — Мы с Окурком возьмем носилки.       Тони ковырялся, обвязывая аккумуляторы переноской, когда из-за хвостовой части показался Ури.       — Снова-здоро́во. Как Охотник, так что полегче… Чо, решили его в лагерь взять? Ну-ну. Слышь, Расмус, — крикнул он, — ты учти: Пес — он не будет рассусоливать. Как раз прикопаем тебя утречком вместе с твоим дружком! Я лично займусь.       Тони обернулся, и сердце моментально рухнуло.       Садах, ссутулившись, стоял над ворохом одежды, снятой с парня, которого прихлопнул Шило.       «Еще минус один в карму, Тоха. Никто тебе верность хранить и не обещал. А чего ты ждал? Чего ты, собственно, ждал-то…»       До лагеря добирались в молчании. Любое ущелье ночью — не самое приятное место, и Мертвое ущелье — не исключение. Каждый шаг, каждый звук от перекатывающихся под ногами камней отдается громким эхом, и кажется, что где-то рядом, на склонах, уже притаились в ожидании прыжка клыкастые бархуны.       Впереди шли Шайя и Ури, неся груженные разносортной добычей, от винта до ботинок, носилки. За ними походкой не шибко трезвого человека, то и дело спотыкаясь, брел Садах. Тони замыкал процессию, таща на себе ставшие вдруг неподъемными аккумуляторы. Было уже глубоко за полночь. Самое время, как следует прогревшись у костра, накрыться козлиными шкурами и завалиться спать. Но до костра было еще далеко и, может, поэтому так знобило. А не только от навязчивой мысли о том парне.       Как у них все было?       Тони смотрел на висящий перед ним желтушный силуэт, загадывая, обернется Садах или нет.       Не обернулся.       За два года столько воды утекло. Он уже генерал и, судя по всему, настолько приближенный к Императору, что положение позволяет ему не только помогать повстанцам, но и трахаться с кем захочется. Скорее всего, он уже и думать забыл о своем мимолетном увлечении. А если не забыл, то постарается сделать это как можно скорее, когда Тони снимет шемах. А паренек-то ничего себе такой. Стройненький, смазливенький. Был…       Сначала потянуло дымком, и лишь после того, как они обогнули склон, стали видны еще теплящиеся останки нескольких костров, тут и там разбросанных по долине. Ждавшие их возвращения пара десятков человек повскакивали. У огня задержались лишь несколько дежурных, остальные чуть не бегом направились к ним, и уже издалека было слышно, как щелкают на ходу затворы. Шайя с Ури остановились и положили на землю носилки. Тони тоже поставил свою ношу, незаметно опустил предохранитель и обошел Садаха, оказавшись рядом с Шайей как раз к тому моменту, когда повстанцы окружили их со всех сторон. В нос ударило крепкой смесью костра, табака и мужского пота.       Из толпы вперед выступил высокий и жилистый Пес, получивший свою кличку то ли за чересчур вытянутую морду и близко посаженные глаза, то ли за выдающуюся преданность командиру. Правда, если за последнее, то при виде абриса пресловутая преданность дала трещину.       — Шило? Какого хрена?       — Это генерал Садах Расмус, — сообщил Шайя с таким флегматично-спокойным видом, словно знакомил гостей на вечеринке.       — Да я вижу, что не рядовой! Ты за спину ему заглядывал?       — Давай обсудим это потом, Дорн. Выдели ему палатку и пару человек для охраны, так всем будет спокойней.       Обозленный Пес, наплевав на дистанцию, стоял так близко, что его запах перебивал общий фон. Тони напряженно ждал. Если Шайе не удастся усмирить своего помощника, у него не останется выбора.       — Спокойней?! — с притворным удивлением воскликнул Пес. — У нас, как ты помнишь, даже с элементарным уровнем ребят раз-два и обчелся. Я что должен, по-твоему, им всем сказать? Расслабьтесь, он вас не тронет?!       — Не собираюсь я никого трогать, — сказал из-за спины Садах.       — А ты вообще заткнись! — рявкнул Пес. — Шило, да ты бы посмотрел…       — Дорн…       — … как он в вечерних выпусках дифирамбы…       — До-о-орн…       — … возносит Его Всемогуществу! Я был в городе, сам видел!       — А ему насрать, — прокартавил ждавший своего звездного часа Ури. — Я ему говорил! Но Охотник влез! Все знают, как только он там, под тряпкой своей, открывает рот, наш Шило теряет силу воли…       — Следи за словами, Окурок! — прикрикнул Шайя.       — А что ты ему рот затыкаешь? У нас каждый имеет право голоса!       — Дорн!       — А что Дорн? Что — Дорн?! Дорн, может, на руднике полгода спину рвал, чтобы таким, как он, инъекцию вкатили!!!       Пес вскинул было ружье, но винтовка слетела с плеча Тони на доли секунды быстрее.       На него уставились полтора десятка тяжелых взглядов, и, должно быть, повисла тишина. Тони не слышал — в ушах барабанило, как на параде.       Пес опустил взгляд на упершееся ему в грудь дуло, а когда снова поднял голову, на губах его играла нехорошая улыбка.       — Вот это новости… Пострелять решил, Охотник? — с вкрадчивой издевкой поинтересовался он. — Значит, как имперца пришить — мы только по козам. А как в своих, ты тут как тут, урод драный…       — Довольно, — прикрикнул Шайя и поднял руку. — Опустили оружие. Оба! Дорн, тебе не кажется, что если бы генерал Расмус хотел тебя… да всех вас, нас убить, он бы уже сделал это? Пока вы тут орете друг на друга. Боевой уровень! Да ему пальцем шевельнуть достаточно!       Пес зыркнул на Садаха, потом на Шайю и опустил ружье. Тони последовал его примеру.       — Генерал Расмус останется в лагере до моего распоряжения, — твердо сказал Шайя. — Жить будет, как я уже говорил, в отдельной палатке. Охрана — два человека круглосуточно. Стрелять при малейшем подозрении на заряд, — он повернулся к Садаху. — Ты понял? Если хоть одна синяя искра проскочит на твоих пальцах…       — Не проскочит, — глухо заверил Садах.       — Дорн?       — Надеюсь, ты понимаешь, что творишь, — покачал головой Пес.       Развернувшись, он выдернул из толпы двоих: рыжеволосого, длинного, как жердь, мужчину и бойкого круглолицего паренька со шрамом через все лицо.       — Деревяшка, Вишня. За мной.       Тони собрался было за ними следом, но Шайя придержал его за рукав:       — Успеешь. Ребятки, — громко обратился он к остальным, — разберитесь пока с добычей. Как видите, губернатор обещание выполнил и еще один глайдер теперь наш. Среди имперцев тоже попадаются приличные люди, — усмехнулся он.       Толпа начала редеть. Человек семь остались разбирать барахло, другие, негромко переговариваясь, отправились обратно к кострам.       — Хиль вас всех ослепи, — Ури сплюнул Тони под ноги. — Не лагерь, а сборище педерастов.       — К тебе опять приставали? — участливо поинтересовался Шайя.       — Да ему проходу не дают, — сказал кто-то из оставшихся, уже приступивших к разбору принесенной добычи повстанцев. В открытую никто не засмеялся, но фыркали не скрываясь.       Тони знал, что среди ребят были и би, и те, кто предпочитал исключительно мужчин, но представить, что кто-то из них будет домогаться Ури… Да скорее каждый предпочтет удовлетвориться собственной рукой. И дело тут не в его изуродованной святым огнем физиономии. Точнее, не только в ней.       Конфликт рассосался так же быстро, как вспыхнул. Ни Пес, ни Окурок, ни любой другой обитатель лагеря не смели спорить с Шайей, потому что уже давно усвоили простую истину: они живы, пока он остается командиром. Ни у кого, кроме него, не получилось бы так виртуозно прикидываться тем самым ласковым теленком, ведь Шило умудрялся договариваться со всеми и со всех получать выгоду — и с Принца, и с местных властей. А учитывая, что большинству удалось покинуть заключение далеко не без его помощи, авторитет командира был колоссален. Сам он сбежал вместе с Тони и чуть погодя организовал побег первой группы, к которой совершенно случайно прибился и Ури Бьёрг. Возможно, именно поэтому, ностальгируя, Шайя до сих пор терпел его выходки.       Ури сплюнул еще разок и, прихватив с носилок пустую пятилитровую канистру, утопал к кострам.       — Пойдем-ка, — Шайя направился к своей палатке. — Разговор есть.       Садаха уже увели, и Тони ничего не оставалось, как проследовать в огромную, вечно заваленную хламом палатку командира, выполняющую также роль штаба. Вхожи туда были лишь Пес, Тони и еще несколько приближенных человек.       В углу горел фонарь, и когда они зашли, розоватое пламя шарахнулось от взметнувшейся тени поднятого полога. А когда полог опустился, они оба наконец сделали то, что позволяли себе только в двух палатках — этой и в палатке Тони. Шайя снял с себя привычную маску равнодушного спокойствия, а Тони стянул шемах.       Шайя повернулся. Хоть полумрак и смягчил его неправильные, резкие, словно по косым лекалам вырезанные черты, но желваки на скулах снова ходили ходуном.       — Ты бы выстрелил, — сказал он.       Это не было вопросом, но Тони ответил:       — Не знаю.       — Значит, да. Объясниться не хочешь?       После секундной заминки Тони коротко выдохнул в плечо и произнес, тщательно подбирая слова:       — Он… Это тот человек снаружи. Помнишь, ты говорил…       — Допустим, — Шайя устало потер лицо. — Я, правда… Хорошо. Что ж, я рад. Иди тогда.       Тони тоже провел рукой по лицу и снова нацепил тряпку. На душе скребли даже не кошки — здоровенные бархуны.       — Стой, погоди, — остановил его Шайя. — Завтра на охоту пойдешь?       — Посмотрим.       — Возьмешь его с собой?       — Посмотрим, — повторил Тони.       Он ждал. Было понятно, что командиру еще оставалось, что сказать, и, скорее всего, сейчас последует продолжение.       — Я просто… — Шайя замялся. — Я почему-то думал, что у тебя это… выдуманный образ, в общем.       — Велика вероятность, что так оно и есть. Посмотрим.       — Посмотрим, — очень серьезно повторил Шайя. — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи.       Тони вышел на воздух. Над равниной уже окончательно воцарилась шуршащая кривокрылками ночь. Костры догорели, кроме четырех по границам, возле которых было организовано круглосуточное дежурство. Люди разбрелись по палаткам, из ближайших доносился заливистый мужской храп. Тони проследовал к находившейся на отшибе палатке, куда отвели Садаха, и из которой сейчас не было слышно ни звука. Кивнув дежурившим возле нее Вишне и Деревяшке, заглянул внутрь. Садах, лежа навзничь на шкурах, по всей видимости, спал. Тони снова присел рядом, разглядывая его желтушное в свете абриса лицо.       Поначалу их тайный благодетель внимания не привлек — мало ли, с кем там Шайя договаривается. Даже после первых посылок, в которых было все, от сигарет до маскировочной сетки, Тони не разделял всеобщего восторга. Поставка ружей вызвала лишь кислую усмешку: в руки винирян попал уникальный образец лучшей в мире винтовки, а целая имперская академия наук смогла создать только это не способное стрелять убожество. Но ружья взяли — на безрыбье, как говорится, и самострел пригодится.       Первое подозрение закралось, когда называющий себя Принцем тайный спонсор, сообщил, что готов снабдить их качественным оружием. И в следующую встречу Пес передал Шайе родную сестру утерянной в тех событиях СВД .       Сказать, что Тони напрягся — ничего не сказать. Винтовку такого качества изготовить не мог никто, за исключением одного, владеющего схемой человека — Йошме. Тони был уверен, что Император про него так и не узнал, иначе на вооружении Гвардейского полка — а пока что только им был доверен огнестрел — уже давно появилось бы нормальное оружие. Про Йошме знали несколько человек: сам Тони, тот, Дина и Садах. Учитывая родословную Садаха, вывод, кто есть Принц, напрашивался сам собой.       В том, что Шайя доведет дело до конца, сомневаться не приходилось. Даже не собираясь участвовать в предприятии, на этот раз Тони в него верил. Шайя — не тот, а повстанцы — не мальчики-студенты. Это были все как на подбор суровые дядьки, прошедшие рудники, лишенные своих семей, будущего, а зачастую и здоровья. И очень предметно ненавидящие Его Всемогущество. Им не нужны были ни уговоры, ни долгие лекции. Их не требовалось подпаивать вином или угрожать. Все, в чем они нуждались — надежный командир и такое же надежное оружие. Первое у них уже было, дело оставалось за вторым.       Новую винтовку без разговоров отдали Охотнику. На рудниках из заключенных выдаивали мадженту не в пример качественнее — так, что на ее восстановление потом уходили годы. Но Кьяре было на это плевать — она жарила повстанцев днем и морозила ночью, поэтому от желающих иметь личную козью шкуру отбоя не было. Да и от мяса никто, кроме самого Тони, в общем-то, не отказывался. Ему наконец удалось воплотить свою мечту — коз в горах оказалось столько, что накормить и обеспечить шкурами можно было еще пару оставшихся без мадженты лагерей. Из конкурентов же обнаружились только местные клыкастые полубарсы-полуволки — бархуны.       Изредка, когда надоедало таскать на себе тридцать-сорок килограммов, Тони брал с собой помощников. И по полдня выслушивал измышления о том, как прекрасно всем заживется при новой власти. В том, что «новой властью» окажется Принц, никто не сомневался — по лагерю вовсю муссировался невесть кем пущенный слух, что, мол, наконец-то отыскался истинный наследник, и вдвоем с Шайей они вот-вот покончат с тиранией Яргана Первого.       И теперь Садах то ли волею случая, то ли — действительно, чем черт не шутит? — коржиков, очутился здесь, в лагере. При этом Шайе он себя не выдал. Вопрос — почему? Ведь казалось бы: откройся сразу, и мог бы избежать этой унизительной стычки с Дорном. Тот Садах, с которым Тони некогда сидел в камере полицейского участка, поступил бы именно так. Возможно, он просто хочет объявить о себе в более торжественной обстановке? Как и подобает персоне королевской крови? Если это так, то…       «На кой черт я ему тогда буду нужен? — в который раз подумал Тони. — Да и нужен ли был вообще когда-нибудь? Шай прав. Это всего лишь мои фантазии».       Как невозможно остановить восход солнца, так невозможно было справиться с трусливым предчувствием, что Садах заявит о себе прямо с утра. А после таки пошлет его, как сделал в свое время он сам. Тони взял котелок с водой и поставил поближе, чтобы Садах, когда проснется, смог сразу дотянуться. Потом пошел к себе, собрал все необходимое, взял винтовку и отправился в горы.       Ему повезло — попалось крупное стадо, и он весь день гонялся за каким-то увертливым черным козленком, который начинал скакать по скалам, как только Тони прицеливался. Не составляло труда подстрелить одного из белых — вон их, пруд пруди, — но Тони нужно было отвлечься. В итоге в последний момент пожалел чернушку и подстрелил молодую белую козочку.       В лагерь он вернулся раньше обычного, задолго до захода солнца, и прямо у «красных» пней, едва сбросив на них тушу, нос к носу столкнулся с Псом.       — Ну и отраженного ты припер, — задумчиво произнес Дорн.       «Пиздец, — с упавшим сердцем подумал Тони, — он признался». Вслух сказал:       — Чем ты опять недоволен?       — Наоборот, очень даже доволен. Он за весь день ни разу из палатки носа не показал. Не знаешь, у них абрис и говно, что ли, перерабатывает? Или они того? Под себя?       «Черт».       Тони кинулся к палатке Садаха. Распоряжения Шайи выполнялись свято: у входа дежурили два человека, с которыми Тони раньше никогда не общался, знал только, что одного зовут Палец, а второго Чухран.       — Вы заглядывали? — спросил, подбежав, Тони. — Жив он там?       — Неа, не заглядывали, — лениво протянул Палец. — Чего ему сделается-то? Он же отраженный.       — Я зайду, — предупредил Тони.       — Да пожалуйста, — пожал плечами Чухран. — Насчет посетителей указаний не было.       Тони поднял полог и шагнул внутрь.       Из-за пробивавшихся сквозь ткань закатных лучей в палатке царил ржавый полумрак. Садах в растерзанной на груди рубашке, бледный, как смерть, полусидел прямо на сырой земле, прислонившись спиной к палаточной подпорке. Глаза у него были закрыты, на лбу блестели крупные капли выступившей испарины.       Тони затрясло — над макушкой генерала Расмуса застыла полураскрытая пасть абриса, а костлявые полупрозрачные пальцы покоились на шее.       — Садах, Садах, — Тони осторожно тронул его за плечо, и Садах приоткрыл глаза. — Очнись. Ты меня слышишь? Какого черта происходит? Что с тобой?       Садах шевельнул губами, и Тони на выдохе разобрал едва различимое: «Чип».       — Бля-я-ядь, — дрогнувшим голосом проблеял он, чувствуя, как по ногам и рукам разливается предательская слабость, — ты что, проворонил замену чипа?       Садах прикрыл глаза.       «Мудак! — хотелось заорать в его тупую физиономию. — Он же сожрет тебя! Как только почувствует, что твои ресурсы на исходе!»       Тони выскочил из палатки и со всех ног, расталкивая встречных, помчался к штабу. Влетел внутрь, чуть не оторвав палаточный полог. Слава богу, Шайя оказался на месте. Сложив ноги по-турецки, сидел в одиночестве на козьих шкурах и как обычно листал какое-то очередное пособие по военному делу.       — Быстро! Быстро, Шай! Аккумулятор, шприц давай!       Шайя невозмутимо поднял голову:       — Назови мне хоть одну причину, по которой я должен его спасать.       — Причину тебе? — задохнулся Тони. — Да потому что он Принц! Твой обожаемый Принц! Быстрее! Ну же, шевелись!       Шайя подскочил, отбросив книгу.       — Тише ты, не голоси. Сразу не мог сказать?       Он достал ключи, открыл стоящий рядом железный ящик и вытащил аккумулятор и упаковку шприцов.       — Да быстрее же…       — Кончай истерить, — Шайя разорвал пластиковую упаковку шприца. — Предупреждаю, я не знаю дозировку.       Тони с ужасом следил, как шприц наполняется ярко-оранжевым содержимым.       — Есть другие варианты?       — Нет. Эвакуировать его в лабораторию мы не успеем, — Шайя протянул Тони шприц. — Держи. Сам понимаешь, без гарантий.       Казалось, что обратная дорога заняла как минимум в три раза больше времени.       «Он меня никогда не простит, — колотилось в голове, когда Тони входил в палатку, — ну и пусть. Лишь бы выжил. Остальное неважно. Вообще нахуй неважно».       — Садах, блядь, — всхлипнул Тони, закатывая ему рукав. — Ну почему мне всегда приходится тебя спасать?