Стрелок

      «Садах, блядь, почему мне всегда приходится тебя спасать?»       И злые блестящие глаза в прорези шемаха.       Когда он впервые пришел в себя, вокруг царила щелкающая темнота. Во рту пересохло, как после горячего фена, зато хотя бы тело перестало ломить. Правда, из него словно разом вытряхнули и нервы, и мясо с костями, а чучело набили ватой. Садах прислушался к щелчкам и сообразил, что это кривокрылки. Порадовавшись такому нехитрому открытию, он снова отключился.       Во второй раз был уже душный день. Сверху нависал тканевый потолок палатки, истыканный яркими тонкими иглами света, снаружи слышались мужские голоса, чей-то смех, ругань, выкрики. Вернулось обоняние — пахло сухой травой и жареным на костре мясом, а во рту почему-то отчетливо ощущался привкус бульона. Голова все еще была ватной, Садах поворочался, обнаружил под собой что-то мохнатое и мягкое, повернулся на бок и снова заснул.       Очнулся от взорвавшейся, как родомитовый шар, мысли: «Охотник!» и последующего за ней неприятного чувства опустошенности. Садах приподнялся на своем лежбище, потер лицо. Снаружи доносились равномерные глухие удары, словно кто-то рубил дрова.       Все прояснилось, когда он как следует огляделся: дрова очень логично вписывались в практически первобытную обстановку палатки. Прямо на земле — пара, по всей видимости, козьих примятых шкур, на которых он, собственно, и лежал, рядом — термопластиковый побитый жизнью котелок, наполовину наполненный водой. Садах схватил его и, проливая на грудь, выхлебал все до капли. С сожалением постучал по дну и поставил котелок обратно на землю.       Пустота внутри не исчезала, зато рассосался забивший мозги туман. Воспоминания начали вспыхивать яркими кадрами: панель падающего глайдера, обжигающе горячее прикосновение, валяющиеся на земле лейтенантские брюки и путь под конвоем через ущелье. Как он чуть не умер от боли, стараясь не хромать, потому что позади шел тот, кого называли Охотником. И свою смертельную апатию, и данное себе по прибытию в лагерь обещание встать пораньше и со свежей головой разыскать этого Охотника. А потом липкий ужас, когда с утра первая же попытка подняться на ноги потерпела крах. Как оказалось, среди самых нелепых способов умереть разбиться в глайдере занимало далеко не первое место.       Сколько времени он провалялся? В следующую секунду с макушки до пяток Садаха прошибло холодным потом. С замершим сердцем он сунул руку в карман и… — фух! Все железки, с которыми он не расставался, были на месте. Пошарил в другом кармане — сигареты. Все жизненно необходимое вроде на месте, и даже хильская левая нога. Тогда откуда это чувство, будто потерял что-то важное?       А потом он вспомнил.       «Садах, блядь…»       Ме-едленно, очень медленно Садах поднял перед собой правую руку и пошевелил ставшими словно чужими пальцами. Ничего.       Ни-че-го.       Не было ни привычного покалывания на кончиках, ни синих разрядов боевой мадженты, ни элементарного, давно забытого лилового свечения. Садах обернулся. Абриса за спиной тоже не наблюдалось.       Даже звуки снаружи замолкли, будто оторопев заодно с ним. Он тупо поскреб ладони никчемными пальцами. Кто он теперь? От него и раньше-то пользы было немного, а сейчас… Хромой калека, который даже прикурить не может по-человечески?       Точно наперекор его мыслям снова зазвучали сухие удары топора, а из подмышки пахну́ло так жизнеутверждающе, что не будь желудок пуст, как термопластиковый котелок, уже стошнило бы. Сорвав с себя стоявшую колом рубашку, Садах поднялся, откинул полог и вышел из палатки.       Судя по белесому, еще не поднявшемуся в зенит солнцу, было около одиннадцати утра. Садах закрепил полог наверху, чтобы проветривалось, и огляделся.       Лагерь представлял из себя нестройные ряды разношерстных (уж какие ему удалось подогнать под списание с военных складов) палаток. Располагались они на небольшой равнине, зажатые — или защищенные, в зависимости от того, с какой точки зрения оценивать, — со всех сторон горными склонами. Поросшие мелкими деревьями и кустарниками у основания, выше эти склоны утыкались в небо скалистыми копьями.       Людей было видно немного, от силы человек тридцать. Несколько колдовали над разложенными на камнях шкурами, двое сматывали в бухту длиннющий канат, один нес какие-то ведра, еще один невдалеке действительно махал топором. Лагерь жил своей жизнью, все были чем-то заняты, на Садаха никто не обращал внимания.       Он закинул на плечо рубашку и направился к ближайшему в поле зрения человеку — тому, кто рубил дрова. Мужчина с рыжей, словно впитавшей солнце бородой, повязанным на голову шемахом и красноватым, какой бывает только у коренных кьярцев, загаром при виде Садаха опустил занесенный над поленом топор.       — А, господин генерал… Как самочувствие? Уже готовы подпалить пару-тройку злостных предателей Империи?       Садах, проигнорировав откровенную издевку, спросил:       — Где я могу найти Портного?       — Кого? — вытаращился на него рыжебородый.       — Шайю.       — Шило, что ли? В центре, — он махнул топором, чуть не снеся Садаху нос. — Высокая красная палатка.       — Спасибо.       Садах пошел в указанном направлении, а за спиной снова раздались равномерные удары и сухое поскрипывание раскалываемых поленьев. По дороге с ним никто больше не заговаривал, но при приближении люди замолкали, и Садах затылком чувствовал провожающие его косые взгляды.       С Шайей они столкнулись нос к носу, когда тот выходил из палатки. Иерархия между ними определилась практически мгновенно: несколько секунд молчаливого изучения друг друга, а потом Садах моргнул и отвел взгляд. Хочешь быть главным? Вперед. Он здесь не за тем, чтобы мериться письками. Командир повстанцев поднял полог и кивком указал внутрь палатки: проходи.       — Ты — Принц? — с налету припечатал Шайя, ткнув еще более раскосыми, чем у самого Садаха, глазами.       Вопрос оказался неожиданным и заставил на секунду задуматься. Раскрывать себя в планы Садаха совсем не входило. Хотелось, раз уж выпал такой шанс, посмотреть на жизнь лагеря изнутри и понять, действительно ли стоит овчинка выделки. Но и врать человеку, от которого в данный момент целиком и полностью зависит твоя жизнь, совершенно точно смысла не имело.       Садах кивнул:       — Да.       — Допустим. Чем докажешь?       — А чем надо? Спроси что-нибудь.       — Самая бесполезная заказанная мною вещь? На твой взгляд.       — Коржики, — не раздумывая, ответил Садах.       Шайя помолчал, пристально разглядывая его, и Садах впервые за последнее время почувствовал не то чтобы неудобство, а какую-то мерзотненькую неуверенность. Словно он стоит на одной ноге, а под колено, примериваясь, уже приложили ребро ладони и вот-вот ударят. Если бы ему показали нынешнего Шайю кья-Хали на улице, он бы ни за что не признал в нем прилизанно-утонченного парня, который в обнимку с загорелыми моделями несколько лет назад красовался на обложках модных журналов, и по лекалам которого сохла бывшая жена. Садах знал, что Шайя слыл долгожителем рудников, за его плечами был целый год тяжелых работ. И неизвестно, когда модный дизайнер одежды превратился в этого сдержанного, протыкающего насквозь черным своим взглядом военного — за тот год или за последующие два, что он провел в бегах.       Садах так и подумал про него сразу: «военный».       «И пускай на нем только полевая форма без погон, он больше военный, чем все выпускники винирских училищ вместе взятые. Такие, как он, знают, за что сражаются».       Ему вдруг стало неудобно за свой голый торс. Но не надевать же опять эту вонючую рубашку.       Шайя, видимо, приняв у себя в голове какое-то решение, поднял руку. Садах глянул на эту поднятую в приветствии ладонь, не понимая, плакать ему или смеяться. Вроде традиции со счетов не спишешь, и от тебя ждут ответного жеста. А с другой стороны, чем он может угрожать с пустыми руками? Вежливость сродни тому, как за обедом предлагать безрукому вилку. Очевидно, тоже осознав двоякость ситуации, Шайя опустил ладонь и поспешил исправиться:       — У нас не было выбора, — сказал он немного смущенно.       — Да бросьте, — усмехнулся Садах. — Я сам виноват.       — Генерал Расмус…       — Садах.       — Я всего лишь хотел сказать, что как только вы наберетесь сил, сразу сообщите. Перевал займет примерно четыре часа.       — Какой перевал? — не понял Садах.       Шайя глянул на него, как на слабоумного.       — На ту сторону, — и спросил осторожно: — Вы же не собираетесь здесь оставаться?       — Я именно на это и рассчитывал.       — Послушайте, — со спокойствием лечащего врача начал Шайя, — я искренне сожалею, что произошла эта очень неприятная для вас ситуация. Если бы я знал, что на борту обещанного мне глайдера окажетесь вы…       — Вам обещали глайдер? А кто, если не секрет?       — От вас — никаких секретов. Время от времени губернатору Лейфу необходимо избавляться от навязчивых гостей. А нам нужны глайдеры, — Шайя пожал плечами. — Он запускает сигнальную ракету, мы выходим в ущелье.       — Вот упырь, — Садах почесал зудящую грязную голову. — И управляющий, скорее всего, с ним заодно. Развели меня, как мальчишку… Кстати, о мальчишках. Нъяле, мой адъютант… Лейтенант, который летел со мной в глайдере.       — Он не мучился.       Садах опять почесался:       — Ясно.       «Мертвое ущелье мстит винирянам… Дурак я, не стоило тащить его с собой».       — Ваша помощь извне… — снова попытался надавить Шайя, и в голосе его засквозили отчаянные нотки. — Вы же должны понимать, что без нее лагерь долго не протянет…       — Значит, придется ускориться. Потому что вернуться я теперь не могу в любом случае. Как вы себе это представляете? — поинтересовался Садах. — Сначала меня встретят заголовками газет «Возвращение голого генерала», а потом повесят на грудь очередную побрякушку и отправят досрочно на пенсию. Раз уж так получилось, я бы хотел остаться в лагере, если вы не против. Посмотреть, с людьми пообщаться. Мне интересно, сгожусь ли я еще на что-нибудь, кроме организации обеспечения.       — Допустим, — Шайя поиграл желваками. — А что с автоматами? Мы ведь одобрили последний образец.       — Этот заказ поступит, — заверил его Садах. — А вот дальше... Дальше вряд ли.       Несмотря на внешнее спокойствие, по обозначившейся на виске вене и напряженному прищуру можно было сделать вполне однозначный вывод: в голове командира повстанцев происходила какая-то мучительная борьба. Садах осторожно нажал на чашу весов, склоняя их в свою пользу:       — Мне бы помыться для начала.       Шайя вздохнул, и в нем как будто что-то надломилось.       — Я скажу Псу, чтобы обеспечил вас всем необходимым, — произнес он с усталой обреченностью.       — Благодарю. Только прошу, не говорите ему, кто я. Да и остальным не стоит.       — Вам придется выживать наравне со всеми.       — Не проблема.       — Только учтите, — как-то нехорошо улыбнулся Шайя. — Вам не будут здесь рады, генерал.       — Садах, — напомнил Садах и сделал вид, что собирается уходить. Обернулся уже с палаточным пологом в руках и, стараясь звучать отстраненно, задал волновавший больше всего вопрос: — А, вот еще. Где я могу найти Охотника?       — Охотника? — снова оскалился Шайя. — Там, где ему и положено быть. На охоте.       Садах кивнул:       — Понятно.       На самом деле ни хрена понятно не было. Однако, какое-то десятое чувство подсказывало, что с командиром эту тему развивать не стоит, а Садах после Тетры доверял интуиции.       Хиль его знает, как Шило тут все устроил, но когда Садах вернулся к своей палатке, возле нее уже стоял жестяной таз и пара ведер воды, в одном из которых плавала пустая консервная банка. Он заглянул в палатку. Рядом со шкурами появился деревянный ящик, на нем — завернутый в бумагу армейский гигиенический набор: корявый брусок мыла, опасная бритва, зубная паста и щетка. Тут же лежало приемлемой чистоты полотенце и аккуратно сложенная слегка выгоревшая полевая форма. Садах присел, взял в руки рубашку, осторожно понюхал. Сойдет.       Солнце шпарило уже в зените. Но здесь, на равнине, со всех сторон прикрытой горами, не было той изнуряющей, до костей высушивающей жары, что царила в пустыне. Садах с наслаждением вымыл голову и как раз приступил к туловищу, когда рядом нарисовался давешний рыжебородый. При ближайшем рассмотрении помимо бороды обнаружились еще и достойные кривокрылки усы.       Рыжий остановился напротив: штаны подвернуты по колено, руки в бока, на физиономии улыбка, в которой искренности, как в Садахе — мадженты.       «Бесконечно долго можно смотреть на много чего, но важнее всего, конечно же, голый мужик, поливающий себя из ржавой консервной банки».       Вслух Садах ничего говорить не стал, а повернулся демонстративно задом — пусть лицезрит все, если так интересно. Чего уж.       — Так-то скоро жарковато станет, — без грамма смущения заявил рыжебородый. — Нам тут просто любопытно стало, как господин генерал собирается дожить до вечера. Без воды-то.       В голосе его чувствовалось ехидство, в словах — подвох. Палатка Садаха находилась на самой окраине, можно даже сказать, на отшибе. Получается, не мимо шел, а целенаправленно, поизмываться.       «Наверняка уже всем известно, что я пуст, как это ведро».       — Почему без воды? — спокойно спросил Садах, вытираясь.       Рыжебородый, словно только и ждал этот вопрос, осклабился:       — Так где ж вы ее возьмете-то? Все ж вылили. Два ведра — где такое видано? Так-то одно обычно. На мытье, питье и прочее житье.       Чистые штаны липли к мокрым ногам, но на жаре это было даже приятно. Садах разложил железки с сигаретами по карманам и поинтересовался:       — А где вы берете воду?       — Так носим же. С речки. На горбу. Только учтите, господин генерал, здесь прислуги нет и для вас сегодня за водой не…       Садах выплеснул остатки воды в таз и подхватил пустые ведра.       — Покажете дорогу на речку? — он поболтал ведрами в воздухе. — Вода ваша.       Такое удовольствие было наблюдать, как под пышными усами растерянно приоткрылся рот.       Звали парня Деревяшка, и по счастью оказался он не столько любителем поиздеваться, сколько потрепаться. Всю дорогу, пока они шли к реке, Садах прощупывал почву, расспрашивая о его жизни. Ведь как известно, нет лучше способа втереться в доверие, чем поговорить с человеком о нем самом. Деревяшка был коренной кьярец. С гордостью продемонстрировав клеймо, он поведал, что по иронии судьбы был сослан работать на тот же рудник, где когда-то трудился его отец.       — Так-то у нас династия шахтеров получается. А, что б тебя… — он топал позади, время от времени тихо ругался и чесал друг о друга лодыжки, прогоняя прилипчивую мошкару. — Правда, батя за это хорошие деньги получал, а я бесплатно.       — А что они там добывали? — тропинка раздваивалась, и Садах показал налево: — Сюда?       — Не, это на склон. А нам сюда. Как что добывали? Так родомит же.       — Его же виниряне открыли.       — Да прям, — обиженно сказал Деревяшка. — Виниряне открыли его действие на мадженту, — объяснил он. — А так-то кьярцы испокон веков его перерабатывали и как горючее использовали. Разве что во время войны успели немного пошалить синим пламенем, надо ж было защищаться. Ну ничего, вот свергнем Яргана, а Принц быстро с рабством покончит.       — Шило сказал, вы за счет поставок и выживаете…       — Так-то да. Только мясцо свое да вода.       — А мясо откуда? — спросил Садах, хотя уже догадался, каким будет ответ.       — Так Охотник же. Он по две козы таскает стабильно. Иногда и не съедаем.       — И сегодня притащит?       — А то. К вечеру будет свежее жаркое.       За разговорами Садах не заметил, как они вышли к речке, оказавшейся на самом деле небольшим, в два прыжка, горным ручьем. Вот только прыгать Садах уже не мог — снова разболелась спина, а за ней и левая нога подтянулась.       — Перекур, — скомандовал он.       Выбрав подходящий камень покрупнее, Садах устроился на нем и блаженно разогнул ногу.       — А это… — замялся присевший напротив на корточки Деревяшка. — Есть чего?       Садах сначала не понял. Но потом понял. Достал из кармана измятую пачку, протянул:       — Есть.       — А это… — Деревяшка, ковырнув черным отбитым ногтем сигарету, коротко взглянул: — Две можно?       — Конечно, берите.       — Да так-то ко мне на «ты» можно, — пробормотал Деревяшка, запихивая одну сигарету в какой-то хитрый подвыподверт шемаха, а другую — в рот. — Чай не прынц.       «Не прынц» оказался весьма полезным не только в качестве собеседника. Понаблюдав, как Садах, следом вытащив сигарету, по привычке беспомощно елозит пальцами по ладони, Деревяшка прикурил сам и кинул ему коробок.       — Так-то в лагере с маджентой мало кто остался, — прокомментировал он немой вопрос. А потом крайне бесцеремонно спросил: — Кто это тебя так уделал?       Садах смекнул, что речь, судя по всему, о спине. Он затянулся и поморщился.       — Это на память с Тетры.       — Ну и как оно?       По довольной рыжей физиономии нетрудно было догадаться, что ее обладатель испытывал глубочайшее удовлетворение от генеральских, пусть и давно минувших, но все же мучений.       — Терпимо.       — Понятненько, чего тебя Шило не пришил. Так-то ты ничего, — хмыкнул Деревяшка. — Хоть и генерал.       Назад идти было не просто тяжело. Садах проклял свою самонадеянность и еле доковылял с двумя ведрами воды. Хотел отдать их, как и обещал, рыжебородому дровосеку, но тот уговорил поделить по-братски.       Выяснилось, что помимо воды, которую таскали каждый день дежурные, лагерю необходимы были дрова. Топор был один, и почетная обязанность махать им на жаре принималась с большей неохотой, чем походы к ручью. Там хотя бы можно было схалявить, посидев в прохладе подальше от неусыпного ока Пса или, что еще хуже, самого Шила.       Садах сначала сомневался, стоит ли вообще браться. Во-первых, спина. Заклинит, что тогда делать? К Шайе за обезболивающим ползти на поклон? Во-вторых, топор. Он и в руках-то его никогда не держал.       Но пару раз махнув — «да ты в середку, в середку, а то так-то без ноги останешься» — понял, что не такое уж это мудреное занятие. Спина на эти его выходки изумленно помалкивала.       На закате пришедший с проверкой Пес устроил разнос осоловелому от безделья, валявшемуся в теньке палатки Деревяшке. А после одарил недоверчивым взглядом тщетно пытающегося сложить наколотые поленья в аккуратную поленницу Садаха и велел заканчивать.       Солнце все глубже пряталось за склон, лагерь расцветал кострами, а Охотник так до сих пор и не появился. Садах вылил на себя еще ведро, хотел постирать, но плюнул и сел отдохнуть, когда за ним зашел его новоиспеченный приятель.       — Ты это… Пошли, посидишь. Мужики там козу разделали.       — Какую козу? — подскочил Садах как ужаленный.       — Дохлую, понятно, — важно пояснил Деревяшка.       — Откуда?!       — Вот ума не приложу, как ты до генерала-то дослужился? Я ж тебе говорил, Охотник приносит.       — А сам он где? — чуть не взвыл Садах.       — Так понятно где. Ушел опять. Он-то с нами и не сидит никогда, — Деревяшка поскреб в бороде и добавил предупреждающе: — Так-то Охотник с чудиной. Его и не видел никто. Лица-то.       — Когда следующая коза? — мрачно поинтересовался Садах.       — Ты эту сначала съешь, — резонно парировал Деревяшка.       Когда они подошли, возле костра места уже не оказалось. На земле стояли вскрытые жестяные банки с овощными консервами, консервированный же в термопластике хлеб и ведро воды. И тут же, правда, не на земле, а на шкурах, сидели люди. Семь человек с суровыми, словно тоже законсервированными, лицами. Двое, сидя на корточках, резали куски жареного мяса и раскладывали их по мискам. Остальные подгоняли, попутно давая советы по сервировке. Все, как по команде, замолкли, и на Садаха уставились шесть незнакомых пар глаз и хорошо знакомые водянистые глаза Ури Бьёрга.       Один из тех, кто занимался едой, бросил недорезанные куски мяса и, вытерев о тряпку длинное узкое лезвие, распрямился. Невысокий, но плотный мужик с прямоугольным, как кирпич, лицом.       — Поправьте меня, если это не тот отраженный господин, благодаря которому Псу чуть не продырявили брюхо, — сказал он.       — Не брюхо, а грудину, — прокартавил Ури. — Ты чего его припер сюда, дубина?       Садах уже готов был уйти. Чего лишний раз нарываться? Но Деревяшка подошел к Ури и легонько пнул его ботинком.       — Ну-ка, подвинься, Окурок. Чай не один. Генерал, иди сюда.       — Ты ничо не попутал, дубина? — взвился Ури. — Я еще место ему должен? С какого это рожна?       — А с такого! — сказал Деревяшка, с профессиональной бесцеремонностью впихивая свой зад и им же зачищая дополнительное место между Ури и каким-то узколицым парнем. — Дрова-то, на которых тебе мясца сегодня нажарили, он нарубил. Садись, Генерал.       Садах обошел их со спины и присел на порядком уже свалявшиеся шкуры.       — А его чо, просил кто? Я бы и сам нарубил!       — Да? — вдруг удивился квадратный. — То-то тебя с топором никто ни разу не видел.       — Я другим был занят, — прошипел Ури.       — Да все знают, чем ты занят, — сказал второй возившийся с едой мужчина с усталым лицом и мешками под глазами. — Хватит спорить. Шило оставил его точно не для того, чтобы голодом уморить. А если он еще и помогает… Давайте уже жрать, господа бывшие заключенные.       Последние слова произвели чудесное действие: всех, включая Ури, вдруг перестала занимать персона отраженного генерала. Расхватав миски, господа дружно заработали челюстями.       Досталось и Садаху. Наверное, было вкусно, он не понял — еда стояла поперек горла.       Наевшись, ушлый Деревяшка вытащил свою дневную заначку и задымил, всем своим видом демонстрируя, что день прожит не зря.       — Откуда роскошество? — заинтересовался, принюхиваясь, круглолицый парень со шрамом через все лицо.       Не дожидаясь, пока на него укажут пальцем, Садах достал пачку и пустил по кругу. Узколицый сначала зыркнул недоверчиво, потом вынул сигарету, благодарно кивнул. Передал следующему.       — Я такое последний раз лет пять назад курил… — сказал мужчина с качественно перебитым носом.       Пачка обошла круг и вернулась наполовину пустая. Деревяшка себе брать не стал, только лыбился в усы и хитро сквозь дым поглядывал на Садаха.       «Вот прохиндей. Он же это специально. Шанс мне дает, — догадался Садах. — Ай да дубинушка рыжебородая!»       К полуночи холод, спустившийся с бархатистого, забрызганного мириадами звезд неба, начал осторожно пробираться под рубашку. Мужчины жались поближе к огню, но не расходились. Было тихо. Лишь треск поленьев, шорохи кривокрылок да разговоры вполголоса. Те же, что Садах уже не раз слышал, болтаясь на орбите Тетры: о доме, о женах, о детях, о том, кто чем займется по возвращении.       Время от времени он подгребал остатки поленьев и, глядя на пламя и искры, бодро взвивающиеся к звездам, но сразу затухающие, думал о своем. О том, что завтра он его точно не пропустит. О том, что, возможно, это шанс как следует подготовиться: продумать каждое слово, каждую интонацию и каждую паузу. Нужно сказать все так, чтобы он поверил. Потому что нельзя облажаться, потому что…       Его размышления были прерваны — густую тишину кьярской ночи вспорол сорвавшийся со скал протяжный вой. Тоскливый, душераздирающий, от которого поджимались и норовили завязаться узлом кишки.       Мужики замолчали, прислушиваясь.       — Бархун, — тихо сказал парень с перебитым носом. — Говорят, Охотник подстрелил сегодня одного.       — С огнем играет… — отозвался кто-то.       Утром, пока нога с ночи не беспокоила, Садах два раза сгонял за водой — себе и Деревяшке. Потом сходил к Псу за веревкой, постирал и повесил сушиться свои генеральские брюки и рубашку. Надевать их он не собирался — не хотелось быть белой вороной среди черной полевой формы, которую носили повстанцы, но и оставлять барахло грязным было не в его характере. Весь день опять занимался дровами, но на этот раз в одиночестве — Пес просек тему и угнал хитрожопого рыжего бородача на учения. «Красные» пни, на которых обычно разделывали туши, хорошо просматривались, и Садах специально развернулся к ним лицом. Каково же было его удивление, когда ближе к вечеру он увидел двоих парней, несущих за ноги козу. На его вопрос, откуда, парни махнули рукой: Охотник бросил с той стороны и свалил. Видать, спешил по своим охотничьим делам.       И снова был ужин, и костер, и наивные искры безнадежно рвались к звездам.       На следующий день все повторилось. И на следующий. Охотник был неуловим. Он словно нарочно избегал попадаться на глаза. То приносил добычу рано утром, то успевал отдать, когда Садах отходил поссать.       Удивительно, но спина молчала, и даже с ногой стало уживаться значительно легче. Кожа впитала солнце и покрылась бронзой, волосы начали выгорать, а место у костра Генералу не уступал теперь разве что упертый, затаивший обиду Ури. Слова были продуманы до мелочей, только вот сказать их было некому.       И Садах принял решение.       Когда умолкли кривокрылки, сонные мужики начали потихоньку расползаться по палаткам, а в лагере остались лишь четыре дежурных костра, он пожелал всем спокойной ночи и сделал вид, что идет к себе. Сам же, не дойдя до своей палатки, свернул в сторону с целью пересечь лагерь наискосок. Тенью проскользнул между палаток и… уперся в Шайю. Тот выступил из темноты, преграждая путь.       «Следил», — понял Садах.       Шайя мог задать тучу логичных вопросов, например, не собирается ли Генерал сбежать или устроить среди ночи диверсию. Но он молчал.       Молчал и Садах.       «Он знает, куда я иду. И знает, что я знаю, что он знает. И также знает, что не сможет мне помешать».       С каждой секундой зависшее между ними молчание обретало плотность. Такую опасную, что казалось, еще немного — затрещит, а потом рванет, как оставленный без присмотра родомитовый заряд. В тот момент, когда Садах уже готов был отстранить его силой, Шайя уступил. Сделал полшага в сторону и прошел, задев плечом. Садах проследил, что он направился к штабу, а сам бегом припустил туда, где среди зарослей брала свое начало тропинка к речке. Только на развилке повернул не направо, а налево — на склон.       Вскоре тропинка закончилась, и почти сразу же стало понятно, какую фатальную ошибку он допустил, не взяв с собой фонарь. Ближайший склон, днем казавшийся совсем невысоким и пологим — так, детская забава — сейчас превратился в непроглядную, поросшую деревьями и кустарниками, уходящую не пойми куда вверх темень. Садах постоял, прислушиваясь: впереди что-то непрестанно шуршало, щелкало и гукало.       «Нужно забраться наверх. Оттуда должен быть виден огонь. Он не может ночевать в горах без костра».       Идти пришлось практически наощупь. Стволы словно вырастали на пути, норовя расквасить нос, невидимый колючий кустарник хватал за штанины, из-под ног то и дело шарахалась какая-то мелкая живность — здесь пруд пруди было сумчатых гугов. Садах цыкал сквозь зубы, спотыкался и думал о том, что затея так себе. Раз Охотник забрался в такие непроходимые кущи, значит, встречаться не собирается.       По мере продвижения наверх становилось холодней. Садах подумал, что если он его не найдет, у него отличные шансы замерзнуть на верхушке горы, прямо под истыканным звездами небом.       Деревья сначала измельчали, а потом и вовсе перестали встречаться, кустарник сменился лишайниками, но вскоре исчезли и они, уступив место голым скалам. Теперь гукало уже за спиной, но тоже недолго — из звуков остались лишь каменистый перестук под ногами да собственное дыхание. Интересно, кто придумал этот бред про шепот звезд? И хорошо, что так тихо. А то хуже не придумаешь — сдохнуть под чей-то шепот.       Садах прошел еще несколько метров и остановился. Каменистая махина уходила черной стеной вверх метров на тридцать и обрывалась острым, как вилка, гигантским трезубцем, днем с долины казавшимся совсем крохотным. Отсюда все было как на ладони: и долина, и лес, и пески. И везде, куда ни глянь, черным-черно — никаких признаков огня, кроме четырех малюсеньких точек дежурных костров в лагере. Садах разглядывал трезубец, раздумывая, как бы его обогнуть, чтобы попасть на ту сторону, когда заметил между зубьями тусклый отблеск и следом взметнувшуюся и тут же исчезнувшую светлую тень.       Он оторопел, потому что первой мыслью было: «трещотка». Секундой позже пришло осознание, что нет — всего лишь здоровенный бархун, спрыгнувший с трезубца.       Не издавая ни звука, животное словно стекало, медленно, но неотвратимо соскальзывая по камням. Садах замер и инстинктивно провел кончиками пальцев по ладони. Кожу слегка кольнуло, но, увы, не маджентой, а страхом. Позади оставалась пара километров непролазного леса, впереди — хищные, мерцающие в свете звезд голодные глаза.       Вспомнились слова, сказанные у костра кем-то из парней: «С огнем играет…», и по позвоночнику сбежала противная капля.       Уже можно было разглядеть на длинной морде усы и темные полоски на хвосте, а Садаху вдруг пришла на ум бредовая мысль, что ну не должен он умереть вот так. Нельзя же в другой галактике вырваться от «трещоток», чтобы у себя дома стать харчами облезлого хищника.       — Нельзя, — прошептал, непонятно на что надеясь, Садах.       И бархун остановился.       Не замер, как перед нападением, а словно услышал. Застыл, на несколько секунд прижавшись к земле, лупанул хвостом по ребрам, недовольно ощерился, продемонстрировав клыки, а потом рыкнул, обдав смердящей вонью, и резко скакнул назад, в несколько гигантских прыжков скрывшись за трезубцем. За спиной зашуршало, покатились по склону камни, и сердце подскочило куда-то в район горла, когда Садах обернулся.       — Не пойму, — сказал Тони, опуская винтовку, — что за навязчивая идея умереть у меня на руках?       — Ты… — выдохнул Садах.       Как он пролетел тот десяток шагов, что их разделял — непонятно. Так бывает: пространство, время, весь окружающий мир вдруг сворачивается в одну бесконечно маленькую точку, на которой уже давно сфокусирована жизнь. И нет в этой точке ни бархуна, ни леса, ни трезубца, ни слов, которые готовил неделю, ни скользких, перекатывающихся под торопливыми подошвами камней, ни упавшей на ногу винтовки, а только его исчерканное бледными полосками лицо и запах, такой одуряюще родной, что хочется в нем захлебнуться. И лохматый затылок, в котором путаются пальцы, и неуправляемая дрожь по всему телу, когда он робко обнимает в ответ.       — Жив, жив, — повторял Садах, словно в агонии ощупывая его плечи, спину, голову, — ты жив, я так боялся, что не найду… А мне нужно, нужно так много тебе сказать…       — Не думаю, что услышу что-то новое, — глухо ответил Тони. Он отстранился и нагнулся, чтобы подобрать винтовку. — Надо уходить отсюда, она может вернуться.       — Она? — растерянно переспросил Садах.       — Я самца на днях пристрелил. Не хотел, но он мне выбора не оставил. А самка бесится теперь. Так что постарайся издавать поменьше звуков, а то тебя за километр слышно.       Сделав крюк по лесу, они вышли с обратной стороны склона, обращенной к хребту. Здесь прямо по краю обрыва наверх вела узкая тропа. Под ней — каменная пропасть, в конце — черным полукругом будто раззявленная пасть — пещера. При входе тлели догорающие угли. Садах понял, что даже забравшись на самый высокий пик Нархаба, он никогда не смог бы обнаружить Тони, не появись тот сам.       — Здесь безопасно, — сказал Тони, с облегчением скидывая с плеча винтовку.       В пещере лежали дрова и хворост, консервы, ведро, веревки и всякая прочая утварь, указывающая на то, что место обитаемо. Тони подбросил в угли сухой травы и, присев на корточки, начал так сосредоточенно укладывать хворост, поленья и раздувать пламя, словно мир рухнет, если костер не разгорится сию же минуту.       Садах наблюдал за его манипуляциями и чувствовал, как между ними очень быстро, по кирпичикам, снова начинает вырастать невидимая стена. Он присел рядом и взял Тони за запястье, не дав ему потянуться за очередной порцией веток.       — Это был не я, — тупо произнес Садах, так и не вспомнив ни одного заготовленного слова.       Тони с корточек опустился на колени.       — Ты о чем? — спросил он, не поворачиваясь и пристально следя за огнем, как будто разговаривал с ним, а не с Садахом. Но руку не убрал, и это с одной стороны вселяло некоторую уверенность, с другой — до жути напоминало ту сцену в кухне. И чем все закончилось.       — Тогда… Я никому про вас не рассказывал. Ни Гунне, ни Императору. Никому. Доказательств у меня нет, так что просто прошу тебя… поверить.       — Тебе это так важно?       — Нет ничего важнее.       — Да я знаю, что это не ты, — сказал Тони. — Я же сразу предупредил, что ничего нового ты мне не расскажешь. Я, правда, думал, ты о другом. А так… Это был Зак.       — Зак Арне? Первый советник?       — Это он сейчас первый. А тогда был всего лишь по культуре и образованию. Динин работодатель. Кстати, как она?       — Хорошо, — сказал Садах. Он не удержался и осторожно покружил большим пальцем в том месте, где тонкая кожа запястья вздыбливалась мягкими венками. — Они с Йошме в надежном месте. И, по-моему, неплохо поладили. Даже чересчур.       — Рад за нее, — тихо и как-то обреченно сказал Тони. — Я знаю, что это был не ты, — повторил он, убирая руку, а потом дунул носом в плечо, как вечно делал, когда волновался: — Ты мне всегда помогал. Зато я отплатил… Садах, тебе сказали, кто вколол антидот?       Он повернулся.       Тогда, у трезубца, не померещилось — его лицо было исполосовано тонкими вертикальными шрамами. Они начинались от уголков глаз и по заострившимся скулам сползали вниз, теряясь в темной щетине. В зыбком свете разгорающегося огня казалось, что Тони примерил на себя маску жреца.       — Ты же, сукин сын, мне выбора не оставил, — процедил он сквозь зубы. — Что я должен был делать, когда полбашки уже у абриса в пасти?..       «Как он похудел, — думал Садах, почти не слушая его бормотание. — И эти шрамы…»       Они совсем не ощущались под ладонями. Только тепло его кожи и недельной давности, ставшая уже мягкой щетина.       — … если бы знал, как же я тебя иногда ненавижу, придурок, — Тони хаотично прыгал по нему взглядом, — хотя понимаю, что это я… что ты… что для тебя абрис, как… как…       — Что такое «ан-тон»? — перебил его Садах, стараясь по памяти выговорить правильно.       Тони запнулся.       — Откуда ты… — он вгляделся, словно пытаясь понять, не шутка ли это, а потом едва заметно, одними уголками улыбнулся. — Это я. Меня так зовут — Антон. Антон Скворцов.       — Я так и думал.       И оказалось, что рот у него мягкий и отзывчивый и, если целуя, держать за затылок, чтобы так глубоко, как всегда мечталось, то носы трутся о щеки, и из-за этого нормально не дышится, а может, вовсе не из-за носов, а просто потому, что он, живой, пахнущий табаком, костром, по́том и чем-то своим, невозможно сколько времени желанный, льнёт, прижимается, и руки его горячим по спине, а потом он их — на пояс, а потом… увх… да, туда.       И оказалось, что можно вот так, не расстегивая, стянуть с него рубашку, а потом с себя, чтобы каждым миллиметром, каждой клеточкой и бледную грудь его, и впалый живот, и ребра такие худые, что того и гляди проломит их бешено колотящееся внутри.       И плевать на загремевший, покатившийся вглубь пещеры котелок, потому что вокруг все равно никого, кто мог бы увидеть и осудить. А если бы и мог, то вдвойне, втройне плевать. Ведь он, дрожащий от напряжения, уже сверху и трется, трется, и запрокидывает голову, и шипит, если обхватить рукой его член. И остро-жгучим напоминанием с чего все началось — собственный член в его ладони. И оказалось, что все фантазии, под которые раньше так бурно кончалось, не стоят и секунды этой простецкой, но такой одуряющей взаимной дрочки, тем более, что этой секунды как раз хватает, чтобы позорно быстро спустить.       А отдышавшись, можно перевернуть его на спину, сказав: «Лежи», и самому взять в рот, хотя до ужаса страшно — а вдруг ему не понравится, никогда ведь никому так не делал, не на Нъяле же было тренироваться, фу, какая гадость. И стараешься брать глубже, но нос утыкается в лобок, а головка — в горло, напрочь перекрывая доступ воздуха, и задыхаешься и кашляешь, но все равно сжимаешь губы, потому что нет ничего важнее, чем сделать ему хорошо. И все можно отдать за одно лишь понимание, что это у тебя во рту он вдруг еще больше твердеет, и только ты — причина этих жалобно изломанных бровей, и это не обычный выдох, когда он изливается теплым и пьяняще-пряным. Он выдыхает: «Сад-ах».       И пусть он потом отворачивается, пряча взгляд — пусть, пусть, пусть.       Можно же просто накрыться двумя шкурами и прижать его к себе спиной, обернуться вокруг уютным коконом, чтобы ему стало тепло, чтобы спал спокойно, зная, что ты — рядом. И хоть самому неудобно, руку захватили да так и не отпустили, но это ничего. Главное — не разбудить. Вот только засевшее в груди старое и больнючее вдруг вырастает в огромный щемяще-сладкий шар, который не удержать внутри, и он лезет отовсюду и прорывается, и хочется снова и снова касаться губами плеча, шеи, и носом зарываться в затылок, и прижимать к себе еще крепче.       И страшно умереть от этого распирающего счастья.       Где-то внизу — лес, лагерь, пески. Наверху, над вами — только звезды. А ты лежишь и думаешь, как бы не сдохнуть прямо под их тихий шепот. Потому что шепчут они: «Он твой».