Стрелок

      Холод лизал пятки, но свинцовые веки открываться не хотели — поспать удалось от силы пару часов. Да и как тут заснешь, если за спиной горячий, как печка, Садах, хоть костер не разводи, а в голове — ворох мыслей. Правда, все сводятся к одной: «Тоха, ты мудак».       И лучше бы он вовсе не просыпался, потому что стоявшая вокруг тишина, неправильная и несправедливая, пугала. Наверное, так бывает, если лечь живьем в гроб — только собственное дыхание и слышно. Еле-еле продрав сонные глаза, Тони повернулся на спину, сел, кутаясь в шкуру, и огляделся.       Ну так и есть. Никого. Очевидно, их первый неуклюжий секс Садаха не впечатлил. Как всегда — чем больше мечтаешь, тем хуже все складывается в реальности: сначала теряешься, потом торопишься, а в итоге кончаешь в рот, не спросив. Другими словами, ведешь себя, как последний кретин.       И лицо, господи, лицо-о-о… Как заставить себя не думать, не отворачиваться, не прятать…       «А может, не такой уж я и мудак? — подумал Тони с мрачным весельем. — Посмотрел он на мою рожу, сравнил с тем своим гладкощеким молодым… Вспомнил, кто концентрат ему вколол… Кто он, а кто я… Обдумал все хорошенько и свалил. А что? Зато честно. Я и сам всегда за честность топил».       Тони скинул с себя шкуры, нашел и, морщась, натянул измятые штаны. Нужно было что-то делать. Спуститься за водой? Поесть? Постирать? Или пойти опять поплакать в жилетку Шайе? Как-то жить дальше? Двигаться. Только куда? И зачем? Он огляделся в поисках ведра, но его нигде не было. На раздумья хватило полсекунды, а следом глупая робкая надежда заставила, позабыв про винтовку, прямо босиком рвануть вниз по тропинке, через лес, налево, к водопаду.       Уже на подходе, когда стал слышен шум падающей в горную купель воды, Тони сбавил темп и попробовал отдышаться. От страха, что сейчас он выйдет, а там — никого, сердце заходилось в истерике. Он сделал глубокий вдох и выглянул из кустов, но все оказалось на месте: и водопад, и купель, и полное ведро воды, и даже голый по пояс сидящий на камнях Садах, который сначала испуганно обернулся через плечо, но потом в уголках азиатских глаз прорезались лучики-морщинки.       — Ты зачем так рано? Поспал бы еще. Я думал за водой, но вчера находился, — он виновато похлопал по бедру, — ногу прихватило.       Хотелось вот так сразу, с разбегу броситься к нему, но Тони придержал коней. Приглядываясь, остановился, не дойдя нескольких шагов.       — Тони? Ты чего?       Это хорошо чувствовалось тактильно. Если провести ладонью по обнаженной спине — глубокие и настолько широкие рытвины, что мысль о шраме даже не приходит в голову. Сейчас утренние лучи, словно издеваясь, подсвечивали то, что он нащупал вчера — некогда идеально ровную, ставшую под кьярским солнцем бронзовой спину наискось от левой лопатки к правому бедру пересекал здоровенный светлый рубец. Тони подошел, присел на корточки и, осторожно касаясь кончиками пальцев, провел снизу вверх. Под подушечками бугрилось зажившее, но перед глазами стояли свежеизорванные мышцы вперемешку с окровавленными лохмотьями кожи.       Садах поймал его руку у себя на плече, прижался губами к костяшкам. Точь-в точь, как два года назад, когда они еще не знали, что их ждет. Садах Расмус, такой прямой, честный и открытый превратился теперь в настоящего двуликого Януса: гладкий и вылизанный спереди и изорванный со спины. Служит Императору и помогает повстанцам. И Тони сам, как старая издерганная синтетика…       — Больно было? — спросил он.       — Терпимо.       Тони прильнул вплотную, свободной рукой обнял поперек груди.       — Сади…       Садах помолчал, потом, делая паузы, произнес:       — Больно. И страшно. Ужасно.       Цепочка была теплой, а от шеи все еще пахло костром, но Тони затопил иррациональный тошнотный ужас: а что, если бы он умер там, на Тетре?       «Остался бы гнить в земле — или что там у них на этой далекой чужой планете — безымянный и никому ненужный. А я бы и не знал. Думал бы о нем, на самом деле уже мертвом».       И он, не в силах остановиться, все тыкался и тыкался губами сначала в белесое зажившее, потом за ухо и ниже, туда, где тоньше, уязвимей, где под кожей чувствуется живая пульсация. Наверное, получилось щекотно, потому что Садах поежился, коротко рассмеялся и перебросил его через себя, навалившись сверху. И сразу стало спокойно от его тяжести, но до усрачки тревожно от того, как внимательно он разглядывает лицо.       — Он еще жив? — тихо спросил Садах, как накануне поймав голову в ладони.       — Кто? — Тони облизнул губы, попытался отвернулся, но ладони держали.       — Тот, кто это сделал. Хорошо, если жив. Закопаю живьем.       — Не надо.       Садах нахмурился:       — Почему?       — Потому что это я. Я сам. Мне все казалось, что кровь на лице. Долго казалось. Пытался содрать. Вот.       — Ты самый красивый, — шепнул Садах. — Полосатый, как бархун.       «Сам ты бархун», — хотел обидеться Тони, но рот оказался занят.       С камней они скатились на песок. Где-то на задворках сознания подумалось, что песок — не самый лучший спутник плотских утех: хрустит на зубах, не дай бог куда попадет и тогда хана сексу в любом виде.       Тони спихнул Садаха, стащил штаны вместе с трусами и бросился в воду. Сразу же оглушило, привычно обожгло холодом, зато немного сняло напряжение. Он нырял так каждое утро, если ночевал в горах, и это был обалденный контраст: сразу — б-р-р, холодно, а вылезаешь — у-ух, кожа горит.       Следом раздался всплеск. Садах, вынырнув, распрямился, стоя по пояс в воде, мотнул башкой, разбрызгивая вокруг себя капли. Тони тоже откинул с лица мокрые волосы и замер: прямо перед Садахом на воде качался малиновый поплавок, и колени начали стремительно слабеть.       «Стоит ведь, — Тони побултыхал руками, пережидая, пока осыплется град мурашек. — Это же у него на меня стоит. Железно, даже в холодной воде. Он все еще меня хочет. Господи, спасибо и пошли все на хуй. И я пошел. Он меня хочет».       — Как насчет поплавать? — крикнул Тони. — У меня здесь глубже.       Садах черпанул горсть воды, плеснул в лицо и пошел навстречу, помогая себе руками. Становилось зябко, и Тони, едва дождавшись, пока он пригребет, сразу притянул к себе, обнял за шею, ногами обхватил бедра. Вот он, контраст! Садах — весь, как кипятильник: горячий рот, крепкий горячий член, поддерживающие зад горячие ладони, от которых по всему телу растекается, сползая в пах, тягучая истома. Тони терся промежностью, но чем больше заводился, тем больше начинал волноваться: интересно, они ведь не ограничатся минетом? Да? Нет? Бросило одновременно в жар и в холод, когда Садах, стиснув на заднице пальцы, оторвался от него. Взгляд — расфокусированный.       — Давай туда, — Тони слабо мотнул головой в сторону водопада, где над поверхностью озера выдавался поросший мхом каменный выступ.       Они добрались до него, держась за руки и осторожно ступая по скользким булыжникам. Здесь было совсем мелко, по колено. Тони оперся руками о камень и запрыгнул, усевшись прямо в прохладный сырой мох.       За спиной у Садаха в водной взвеси искрился яркий кусочек радуги, слева летели брызги от водопада, оседали на загорелых скулах, сползали по шее на грудь и, следуя рельефу, устремлялись вниз, теряясь там, где в обрамлении коротко стриженных волосков покачивался крупный темный член.       Тони опять, как и вчера, начал трусить. Вроде и член этот он уже видел, даже во рту держал, и было уже между ними, пусть и неловкое, но все же было. А сейчас все по новой, как с чистого листа. Нет, хуже. Как будто это у него вообще первый раз, и от этого раза зависит очень многое. Все зависит.       Осторожно, словно Тони из хрусталя был сделан, Садах взял его за лодыжку и положил ногу себе на плечо. Чтобы сохранить равновесие, пришлось откинуться назад, на локти. Вспыхнули и запульсировали щеки.       «Что он делает?..»       Садах, закрыв глаза, терся лицом о его голень. Нежность губ сменялась колкостью отросшей за ночь щетины, и Тони дурел: почему раньше никто не целовал ему ноги? Его самые обычные, в прошлом спортивные, а за последние два года превратившиеся в костлявые ходули волосатые ноги. От этой странной и, казалось бы, незатейливой ласки член наливался тяжестью, и Тони не выдержал: поерзав, сдвинулся на самый край, прижавшись яйцами к бедру Садаха. Тот распахнул ресницы, мазнул пьяным, черным.       — Резинок нет, — произнес он незнакомым густым голосом, — и смазки.       — У меня в палатке есть, в лагере… — «Бля, что я несу, он ведь сейчас побежит…» — Подожди… Давай… так, в общем.       Это оказалось совсем-совсем не просто. И неожиданно болезненно. Действительно, как впервые. Поначалу невыносимо настолько, что хотелось прекратить. И тянуще-сладко, когда он вошел весь и замер, давая немного привыкнуть. А потом словно забыв, кто тут хрустальный, подхватил Тони под спину и повесил на себя. Точки опоры не было — под широко разведенными бедрами только его напряженные руки.       — Не отпускай меня, — выдохнул Тони, цепляясь за его плечи.       Садах собрал губами капельки воды с ключицы и шепнул:       — Никогда.       — Обещаешь?       — Клянусь.       Впившись пальцами в ягодицы Тони, он не спеша начал раскачивать — вверх-вниз. Казалось, еще немного и задница лопнет к чертям — так туго шло.       Вверх-вниз.       Тони замычал, но тут же не удержался и тихонько застонал от адской смеси страха из-за невозможности самому контролировать процесс и наслаждения — из-за того же.       Его повело, как от крепкого алкоголя.       Все, что с ним происходило до этого момента, вдруг выстроилось в логическую цепь, потому что было только ради этого: встретить его снова, оказаться вот так стиснутым в кольце сильных рук, насаженным, нанизанным на его член, оказаться вдруг слабым, уязвимым и главное — никому ничего не должным. Чтобы, как в тех пошлых бульварных романах, которые давала Дина, — быть нужным не за что-то, а вопреки. Чтобы не «драный урод», а «полосатый бархун». И чтобы услышать это короткое «клянусь».       Садах вскоре шикнул: «Спина» и сам уселся, а следом и улегся на выступ, но обещание сдержал и Тони не выпустил.       Воздух вокруг стал плотнее. Вдоль позвоночника стекали ручьи — не то пот, не то брызги. Волосы лезли в рот, содранный с камней влажный мох лип к ступням, попадал между судорожно поджатыми пальцами. Садах крепко держал за бедра, не позволяя приподниматься чересчур высоко, будто тоже боялся, что Тони соскочит, а потом и вовсе потянул на себя, обнял, почти обездвижив, и Тони уступил. Сложился к его груди и только вскрикивал глухо, когда Садах брал слишком резко. Внутри все дрожало от восторга: совсем недавно — тряпичная кукла, а сейчас не просто голый — оголенный, болезненно чуткий, как пучок нервов, но зато живой. Снова — живой. И хотелось еще, еще, сильнее, глубже, чаще. Хотелось, как вчера — кончить, и чтобы он опять смотрел-смотрел-смотрел, не мигая, черными своими жадными глазищами.       Оргазм — вот он. На сколько вас двоих хватит? И смысл тогда оттягивать то, что все равно неминуемо придет? Если уже и оттянуть невозможно. Нет сил уже…       Тони пропихнул между их мокрыми животами ладонь и обхватил себя, чуть ли не до крови прикусив губу. Садах тоже ускорился, больно впиваясь в бедра. Напряглись мышцы пресса, большой палец скользнул по головке, внутри что-то натянулось и лопнуло, разливаясь оргазмом. Садах еще пару раз дернулся, приподнял Тони и, вынув член, с низким грудным стоном финишировал за пару движений рукой. Сперма выстрелила тяжелой густой струей, попав Тони на грудь, стекла на живот и смешалась с его собственной. Он мазанул по ней указательным пальцем и уже открыл было рот, чтобы облизать, но, заметив взгляд Садаха, передумал. Взял его ладонь и мазанул ею.

***

      Виделись они не то чтобы редко — каждый вечер засиживались у костра, дожидаясь, пока все разбредутся, а потом прокрадывались к Тони в палатку. Утром Садаха под шкурой не оказывалось, а о проведенной вместе ночи напоминала лишь шелушащаяся на животе белесая корочка. Лагерь, конечно, не Винир, но и провоцировать сотню голодных мужчин — себе дороже. На них и так уже посматривали косо. Отчасти благодаря тому, что с появлением Садаха Тони снял шемах, отчасти — из-за вечно подливавшего масла в огонь Окурка Ури. Увидев лицо Тони, он и вовсе стал сам не свой и начал цепляться к ним с удвоенной силой. Опять же, как не шифруйся, прорывавшиеся из палатки Тони звуки говорили сами за себя — списать их на ночные кошмары можно было с очень большой натяжкой.       Несколько раз уходили на охоту с ночевкой, но слишком часто это делать не получалось. Во-первых, из-за гор. Садах, как и подобает настоящему упертому барану, мужественно заползал наверх и никогда не жаловался, зато на следующий день начинал заметно прихрамывать. Во-вторых, собственно, из-за охоты, а точнее, из-за ее отсутствия. Обнаружив по утру упирающийся в зад стояк, Тони вступал с ним в неравную борьбу, которая спокойно могла продолжаться до вечера, пока они с Садахом мокрые, голодные и трясущиеся не падали без сил. Где-то на скалах тихо ликовали козы.       Ощущение собственной нужности сводило с ума. Садах втихую подкладывал самые сочные кусочки мяса в надежде, что Тони съест хоть один, и волком смотрел на Шайю, когда тот звал к себе что-нибудь обсудить.       «Кто еще из нас бархун», — усмехался про себя Тони.       В первый же вечер, когда они вернулись в лагерь, он наблюдал, как Садах ковыляет между палаток и тихо завидовал — самого его здесь только терпели, да и то из-за заступничества командира, а Генералу каждый второй встречный поднимал в приветствии руку. Тони даже начал слегка ревновать, тем более, что поводов было предостаточно. Например, Шайя, с которым, засев в штабе, они могли дискутировать о чем-то часами. Или Деревяшка. С этим Садах иногда курил, перед ужином развалившись на пнях возле «лесопилки». Или даже Пес. С Дорном они, правда, так не подружились, но после памятного ночного инцидента тот относился к Генералу с куда меньшей настороженностью, чем к самому Тони.       И как бы ни хотелось, он не мог не думать о том, сколько им с Садахом отпущено. Дураку понятно, что они не смогут остаться в лагере навечно, а вне его в этом мире места для Тони уже не было. И хотя сам он не интересовался планами Шайи, даже избегал разговоров на эту тему, невозможно было заткнуть уши, чтобы не слышать чуть ли не из каждой палатки, что «вот-вот и начнется».       Ситуация начинала напоминать ту. Его как будто проверяли на прочность, как слепую лошадь водили по кругу, по какой-то чертовой спирали, на каждом витке пытаясь отнять того, кто дорог. Хромота и искалеченная спина Садаха свидетельствовали о том, что никакой он не ангел-хранитель, потому что ангелы бессмертны, а он — человек, из крови и плоти, и с ним, как и с тем, тоже может что-то случиться. А Тони теперь уже точно знал: второй раз ему такого не пережить.       Пришла первая часть заказанных автоматов, и Садах начал домогаться с просьбами научить его стрелять. Тони предпочел бы, чтобы он вообще не знал о существовании оружия и уж тем более никогда не брал его в руки. Но пришлось наступить на горло своим страхам и, получив согласие Шайи, начать учить, иначе Садаху грозило остаться единственным безоружным в лагере. Успокаивало лишь понимание, что наследник кьярского престола сам под пули не полезет, и в этом был несомненный плюс его происхождения. Как и в том, что обучение — вполне весомый повод снова уединиться в горах.       Солнце шпарило нещадно. Даром что верхотура, а такое чувство, что промокли даже трусы. Тони, то и дело утирая со лба выступавший пот, опять тихо завидовал Садаху. Азиатский киборг какой-то — если бы не нога, скакал бы, наверное, конякой. И ведь сухой, как лист. Ему, похоже, чем жарче, тем лучше.       — Правило первое: ствол — строго в направлении цели. Туда, куда стреляешь.       — Угу.       — Предохранитель вниз. Отстрелялся — вверх. Это второе правило. Сюда, — Тони поднял предохранитель. — Понял?       — Угу.       — Давай сам.       Тони стоял за его спиной, контролируя и поправляя. Себе поправлял только липшие к бедрам штаны.       — Дыши глубоко. И ровно. Теперь смотри: нужна максимально устойчивая позиция. Это должно упираться сюда, — Тони надавил прикладом ему в плечо. — Удобно?       — Угу.       — Оружие — оно живое. Ты должен его чувствовать.       — Я чувствую твой член.       — М-м, неплохо, но из него ты никого не убьешь, — Тони обнял Садаха, положив свои руки поверх его. Стало еще горячее. — Эту не напрягай. Пальцы расправь. Да, так. Смотри сюда, в эту штучку.       — А Шило тоже ты учил стрелять? — напряженно глядя в прицел, спросил Садах.       «Допекло, — догадался Тони. — Я бы на его месте тоже спросил».       — Он не дал мне умереть, — сказал Тони как можно более ровно.       — Это достаточная причина? — сквозь стиснутые зубы проскрипел Садах.       Тема была опасной. Потяни он сейчас за эту нитку — выдернет то, что было старательно спрятано в самый дальний, темный угол, задвинуто шкафом, закрыто на амбарный замок. Тони решился на запрещенный прием.       «Ничего, заодно все точки над «i» расставим».       — Откуда у тебя смазка? — коротко выдохнув, спросил он.       — Ты мне дал.       — А у меня она откуда?       Садах опустил винтовку.       — При чем тут…       — Я взял ее в кармане того парня, — словно делясь секретом, шепнул ему на ухо Тони. — Ну того, что был с тобой… в глайдере.       Винтовка грохнулась на землю. Садах схватил Тони за плечи и, развернув, припечатал к скале, довольно чувствительно воткнув спиной в какой-то выросший прямо в камнях сухой куст. За шиворот посыпался песок.       — Это ничего. Вообще ничего, понимаешь? Давай, ни с кем больше, — вымученно проговорил Садах. — Я прошу. Никогда, ладно? У меня зубы сводит, как подумаю, что ты… что он тебя…       — Он не дал мне умереть, — спокойно повторил Тони. — А ты — вернул к жизни. Разницу нужно объяснять?       Одной рукой Садах обхватил за пояс и прижал его к себе, другой потянул за волосы. Выдохнул в губы:       — Не нужно…       — Сразу оба правила нарушил, — пробормотал Тони, шаря по горячей спине и подставляя шею под жадные, торопливые поцелуи, — хорошо, винтовка не заряжена. И вообще... Кое-кто чужие стояки чувствует, а своих в упор не замечает. С-са-ади, я же мокрый весь…       Когда стемнело, они поужинали консервами и набросали в костер дров, чтобы горел подольше — все приятнее, лениво развалившись на шкурах, шерудить в нем палкой, а не вставать каждые полчаса, чтобы подкинуть еще.       Тони улегся, пристроив голову Садаху на бедра, и некоторое время балдел — тот, стащив с хвоста резинку, осторожно перебирал волосы, пропуская их сквозь пальцы. Раньше так только Дина делала.       — Состричь?       — Не надо.       И опять волной по всему телу с головы до пят. Почему каждый раз вот так от него? Казалось бы, простое «не надо». А как кипятком…       Тони осторожно провел рукой по шкуре. Сверток был припрятан заранее и теперь напоминал о себе холмиком густого козьего меха. Хотелось дождаться подходящего момента. Какого? Какого-то, мать его. Особенного, возможно, даже глупо-романтичного… Вот только адское дневное пекло не располагало к долгим ожиданиям.       «Чем сейчас плох момент? Может, лучше уже и не будет…»       Он вздохнул и вытащил сверток из-под шкур: за весь день на жаре бумага пропиталась маслом и сахаром и стала липкой.       — На вот.       — Что это? — Садах приподнялся, взял сверток и зашуршал бумагой, начав разворачивать его прямо у Тони на груди. По его блуждающей улыбке стало понятно: догадался. Не вышло сюрприза, ну и ладно. Все равно приятно.       — Знал бы, что ты так хорошо на них клюешь, сказал бы Шайе еще полгода назад, — улыбнулся Тони.       — Ко-оржики, — хохотнул Садах, развернув сверток. — Так это ты их заказал?       — А вот сейчас не понял, — Тони в недоумении приподнял голову. — Ты хочешь сказать, что не знал?       — Нет, конечно. Откуда? И не клевал я ни на что. Я тебя искал на рудниках. Потому что у Дорна при первом контакте еще спрашивали. А он сказал, что не знает никакого Энтони Старлинга.       — Ну да, все правильно, — снова вздохнул Тони. — Не знает. Он Охотника знает.       — Я и не думал, что ты тут, — объяснил Садах, откусывая и держа ладонь лодочкой у подбородка, чтобы не сыпались крошки. — И вообще попал сюда случайно. Сам подумай, если бы тебя не было той ночью в ущелье, Шило бы меня убил... Я знаю, ты сладкое не любишь, но ты же совсем ничего не ешь, — он разломил коржик и тыкнул им Тони в губы. — Давай, хоть кусочек.       — М-м, — промычал Тони, откусывая. — Жнаешь, на тульшкий пряник похоже.       — Не знаю. Что это?       Садах подождал, пока он дожует и проглотит, а потом его липкий от остатков сахарной глазури, пахнущий корицей и ванилью большой палец скользнул по губам. Фалангой указательного Садах слегка надавил на подбородок, и Тони, уже зная, чего он добивается, приоткрыл рот. Сначала, дразня, слегка тронул языком, а затем, обхватив губами большой палец, начал сосать. Садах пристально, точно ожидая подвоха, наблюдал за ним, и было заметно, как быстро затягиваются поволокой его глаза. Тони почувствовал, как у него самого встает. Он придержал Садаха за запястье и, уже мало что соображая, объяснил:       — Тула. Есть такое место. Там делают оружие и пряники.       — Странное сочетание, — шумный вдох, и следом указательный палец толкнулся в рот. — Это у тебя дома?       — Угу.       — Тогда ничего удивительного.       — Почему? — слегка задыхаясь, облизнулся Тони.       Садах наклонился и кончиком теплого носа потерся о переносицу.       — Потому что ты сам такой. Необычный. Удивительный. Из пороха и пряников. Откуда ты на меня свалился?       — Хороший вопрос, — вздохнул Тони. — Может, с другой планеты. А может, из другой Вселенной. Из параллельного мира. Из снов. Знать бы.       — Опиши вашу планету, — вдруг попросил Садах.       — Зачем? Ну… Это четвертая планета, вращающаяся вокруг небольшой звезды. Есть естественный спутник. Галактика спиральная, а мы там хер пойми в каком-то рукаве. Блядь, знал бы, занимался бы астрономией.       — Не помню ничего похожего, — задумчиво сказал Садах. — Знаешь, что мы сделаем? Когда все закончится, мы сядем с тобой, откроем спектральный каталог и не встанем, пока все не просмотрим.       Предательски защипало в носу, и Тони отвернулся.       — Не надо.       — Почему?       — Не хочу напрасно обнадеживаться.       — Напрасно — это когда ты ничего не делаешь, — сказал Садах. — Если бы я не обнадеживался, меня бы тут сейчас с тобой не было. Подожди, у меня тоже есть кое-что для тебя.       Он отложил сверток с коржиками, полез в карман, чем-то там звякнул и положил Тони на грудь гильзу. Тони удивленно повертел ее в пальцах, рассматривая на фоне оранжевых языков пламени костра.       — Надо же… Это же та самая… Отцовская. Откуда она у тебя? Хотя, нет, не надо, не говори… — спохватился он, пряча гильзу в нагрудный карман. Он перевернулся на живот и потерся лицом о затвердевший под тканью штанов бугор. Садах опять задышал прерывисто и часто, запустил пальцы в волосы и придержал их, бережно собрав успевшие упасть на лицо пряди.       — Зачем отец дал тебе гильзу?       — Не знаю, — прогундосил Тони ему в ширинку. Там немного пахло жарой, немного пылью и очень сильно Садахом, и Тони, млея, через ткань мял губами член. — Наверное, считал, что это очень по-мужски. Он был военным и хотел, чтобы я тоже им стал.       — А ты?       — А я не хотел.       Садах гладил волосы, путаясь в них пальцами.       — И кем ты стал?       — М-м. У вас такого нет, — Тони потерся стояком о колено Садаха. — Как объяснить. Это называется «спорт». Когда несколько человек устраивают состязание, кто кого победит.       — А как дерутся? — глуповато спросил Садах.       — Да не дерутся, — прошептал Тони, расстегивая у него на груди рубашку. — Хотя нет, дерутся тоже. Но у меня был другой вид спорта. Там… м-м, господи, как сложно-то. Есть такие атмосферные осадки, когда температура опускается ниже ноля и капельки пара замерзают.       — Град?       — Нет, град твердый. А это снег.       — Снег… — растерянно повторил Садах.       — У вас его не бывает. Видел в морозилке пушистое? Во-от. Если поскрести, это и будет снег, — Тони стянул с него рубашку и, положив ладони на грудь, подушечками больших пальцев слегка придавил соски. Садах порывисто вдохнул. — С неба падают такие мягкие белые снежинки.       — Снежинки…       — Да, — он покружил на сосках. Вид у Садаха был напряженный, и Тони впервые почудилось, что что-то не так. — И когда их много…       — Постой, — Садах положил горячие ладони поверх его. — Это же какой холод должен быть? Как в морозилке?       — Ну да.       — Ты меня разыгрываешь, — немного обиженно сказал он. — Люди не могут жить в таком холоде. Тем более без мадженты.       Опять почудилось неладное, как будто ему заговаривают зубы. Тони стянул с себя рубашку. Левая половина туловища горела от жара, идущего от костра. Тони потерся правой, прохладной.       — Еще как могут. Они надевают на ноги такие специальные длинные плоские штуки — лыжи. Сади, ты…       — Зачем?!       — Чтобы ехать по снегу.       — А по-другому не проехать? — с каким-то чересчур живым интересом продолжал домогаться Садах. — На машине, к примеру.       — Можно, конечно, и на машине, — сказал Тони, понимая, что нет, не показалось. Что-то очевидно было не так. — Но на лыжах интересней. Сади, что…       — Извращенцы какие-то, — фыркнул Садах, хаотично наглаживая ему плечи, живот, спину, но явно думая о чем-то своем.       — Это кто сейчас сказал? Мужчина, который трахает другого мужчину и просит при этом сосать ему пальцы?       — Это другое…       Тони закатил глаза.       — М-м, понятно. А я уж было решил... — он расстегнул и приспустил до колен свои штаны. — Ну и вот. На лыжах едешь, кто быстрее. Потом подъезжаешь к специальному месту, где установлены мишени и стреляешь. Мишеней всего пять. У тебя есть пять выстрелов. Все это на время. Правил много, но вкратце побеждает тот, кто не промажет и придет первым, — Тони вдруг понял, что не так: руки Садаха были где угодно, но не на там, где хотелось. Тогда он взял и сам положил его ладони себе на ягодицы, но Садах отдернул, словно обжегся. — Сади, может, объяснишь наконец, что происходит?        Тот смешался. Выступила и забилась венка на виске, и у Тони мигом душа провалилась в пятки. Садах прыгал взглядом по пещере, словно ища ответ, но так и не найдя, беспомощно заглянул в глаза:       — Насчет первых… Я просто давно… — сбивчиво забормотал он, — в общем… ты не хочешь… наоборот?       — Ты как хочешь, — ничего не понимая, спросил Тони, — чтобы я снизу или сверху?       Вместо ответа Садах взял его за запястья и пристроил руки на свой зад.       Тони никогда ни у кого не был первым, но какого-то груза ответственности не чувствовал. Только желание сделать приятно и невероятно узкую задницу Садаха, из которой страшно было ненароком выскочить и в которую хотелось вгоняться снова и снова. Садах трогательно сжимал челюсти, пытаясь расслабиться, смотрел доверчиво и иногда, шумно выдыхая, мычал «м-ф-ф». Тони лежал на боку, одной рукой поддерживая навесу его ногу, шептал по-русски какую-то нежную дичь и двигался ритмичными толчками, не особенно жалея, но при этом стараясь взять такой угол, чтобы чаще слышать это грудное «м-ф-ф».       Он ни у кого не был первым, но и секса такого у него не было.       Безусловного.       Когда не на грани борьбы, когда не ощущаешь себя на трассе, и нет необходимости постоянно держать руку на пульсе, быть в тонусе и не промахиваться. И можно позволить себе быть слабым и уязвимым. Или сильным и жестким — без разницы. Позволить себе просто чувствовать, не думая наконец о том, кто сверху.