Стрелок

      Когда-то давно, в той, другой, жизни Садаху казалось, что связка «высокое звание-боевой уровень-абрис» что-то там дает. Но после того, как ценность собственной шкуры отошла на второй план, он даже затруднялся вспомнить, что именно. Тем не менее, от всех этих вещей выхлоп все же был и не маленький, только немного в ином ключе. Например, будучи приближенным к Его Всемогуществу генералом куда легче договариваться с чиновниками, а впоследствии их контролировать да и возможность выстроить безопасные цепочки поставок с военных складов на свой, секретный, сложно переоценить. Поэтому было, конечно, немного обидно, когда Шайя несколькими выстрелами разрушил тщательно проработанную схему. Садах знал, что некоторое время, пока его официально не объявят погибшим, она еще продержится — по ту сторону у него оставался надежный человек, который, судя по всему, неплохо справлялся. А вот потом… Пытаясь угнаться за двумя гугами, Шайя собственными руками подвел временну́ю черту под существованием лагеря повстанцев — теперь у них оставалось не больше месяца. Но судьба благоволила, план был готов, а дело оставалось за малым — получить оружие и обучить людей.       Через две недели пришла вторая часть заказа, и на перевал были отправлены четыре группы по четыре человека. В первый раз вернулись только три группы, на носилках у них стояло по ящику с оружием, одна группа осталась на перевале караулить. Во второй заход вернулись уже все, принеся ящики с патронами, остатками консервов и лекарствами, которые, по всей видимости, еще оставались на складе у Азара.       Садах пробирался между палаток к штабу.       От долгих обсуждений казалось, что даже горячий кьярский воздух пропитался надеждами на скорый исход и в лагере царило оживление. Шайя поделил всех невооруженных на небольшие отряды, к каждому приставил уже обученного человека, чтобы натаскивал остальных как пользоваться оружием. При этом текущие хозяйственные дела никто не отменял. В результате даже на «лесопилке» не наблюдалось обычно курящего в это время Деревяшки. Садах заметил невдалеке озабоченно вышагивающего куда-то Дорна и махнул ему рукой. Тот махнул в ответ, но даже не замедлился. Под мышкой у него был потрепанный медицинский несессер, и Садах вспомнил, что накануне командир припер с шахт сразу двоих новеньких в предкоматозном состоянии. Примерно в том же состоянии, что был и сам Садах, когда его спас Тони.       Они затронули эту тему лишь однажды, в их первую встречу в горах, и с тех пор больше не поднимали. Садаха это не тревожило — абрис навсегда остался в прошлой жизни, о которой вспоминать не хотелось. Да, это была его жизнь, но некоторые вещи из нее он с радостью похоронил бы под толстым слоем забвения. Если бы они умерли, как абрис. Но оставалось еще кое-что, что умирать упрямо не хотело, чего в разговорах они касались лишь вскользь, от чего Тони каждый раз увиливал, переводил тему и ни разу за все время вслух не произнес это имя — Руне Кноттен.       Каждый раз, когда Тони отказывался от еды, а ел он катастрофически, если не сказать преступно мало, да и то только армейские консервы и хлеб, хотелось найти труп Кноттена, откопать и пришибить еще раз, собственными руками.       «Сволочь, — думал Садах, глядя, как обветренные пальцы с короткими, как попало стриженными ногтями мнут хлебный мякиш. — Если Хиль тебя, паскуду, еще не ослепил, смотри. Смотри, это все из-за тебя. Переломал, всего переломал, об колено просто… И это он еще не знает о твоих похождениях в императорской спальне».       Соблазн достать из кармана кулон и все рассказать, затянуть покрепче эту цепочку на шее уже мертвого Руне был огромен. Таская кулон с собой, как капсулу с ядом, Садах медленно отравлялся, не чувствуя себя вправе просто избавиться, выбросить где-нибудь, словно настоящий владелец мог с того света явиться за своим добром.       Мучительно ловя каждый оттенок голоса, пытаясь в глазах Тони разглядеть, о чем тот думает, Садах приходил к неутешительному выводу: если смерть принимают, о ней вспоминают. Пусть редко, пусть с болью, но вспоминают. Руне же оказался из тех мерзавцев, что даже сдохнуть не могут окончательно. С ним и с живым-то конкурировать было сложно, а уж с мертвым и подавно. И пока он крепко сидел в голове у Тони, другим там места не было. А как его оттуда выкурить Садах не имел ни малейшего представления, тем более, что с Тони они стали видеться сейчас реже — следуя их плану, Шайя запряг его обучать группу стрелков. Из этого тоже вытекала проблема: очевидно, последствия заговора Руне оставили настолько болезненный след, что Тони не просто не пытался вникнуть в происходящее, а всячески избегал любых разговоров на тему восстания. А им с Шайей как воздух была сейчас необходима его помощь.       Штаб за последнее время пропитался дымом настолько, что запах чувствовался даже снаружи. Садах отогнул полог и заглянул в палатку: командир, сидя на корточках, задумчиво смолил над какой-то схемой. Он бросил на Садаха мимолетный взгляд:       — О, привет, заходи. Смотри сюда и не спрашивай, где я ее раздобыл.       Садах шагнул внутрь, опустив за собой полог.       — Схема дворца? — он присел рядом. — Отлично.       — Отлично, да не совсем. Входов-то тут… — Шайя пропыхал сизым дымом: — раз, два, три… четыре. Где я столько снайперов наберу?       Садах принялся внимательно изучать схему.       Королевский дворец Нэру по размерам оказался гораздо меньше императорского в Ямме — оно и не удивительно. Ярган во всем стремился быть первейшим и отгрохал себе замок в три раза больше. И им очень повезло, что не придется брать штурмом столичную махину.       — Да уж. Неожиданно. Хотя… Знаешь, что я думаю, — задумчиво проговорил Садах. — Парадный подъезд тут только один, — он потыкал пальцем в схему. — Остальные — запасные и они гораздо уже. Саркофаги просто туда не пролезут.       Шайя оторвался наконец от схемы и вытащил изо рта сигарету. Взгляд у него прояснился.       — Ты хочешь сказать, что он сам себя загонит к нам в мышеловку?       — Похоже на то, — кивнул Садах и снова тыкнул пальцем: — Смотри, мы сможем поставить снайперов тут и тут. Или вот тут и тут. Или отсюда неудобно? — он почесал затылок. — А отсюда?       — Не у того спрашиваешь, — буркнул Шайя, снова сунув сигарету в рот. — Кстати, ты ему еще не сказал?       Садах отрицательно качнул головой. Реакцию Тони предсказать было трудно, и от этого становилось еще страшнее. Разорется — ужас. Промолчит — смерть.       — А когда собираешься?       — Я скажу.       — Чем дольше тянешь, тем хуже будет, — предупредил Шайя.       Вот он-то был последним человеком, с которым хотелось это обсуждать, и Садах перевел тему:       — Ты понимаешь, что нам невероятно везет пока? Как будто свыше кто-то помогает…       — Мне бы кто свыше помог! — полог задрали так, что он затрещал, грозя оторваться, и следом в палатку ввалился взмокший, с криво обмотанным вокруг головы шемахом Тони. — Какого хера я вообще должен этим заниматься?! — заорал он с порога. — Чья была идея со снайперами? Нахера они вам?       — Допустим, моя, — Шайя поднялся и невозмутимо затушил сигарету в консервной банке, которую они с Садахом использовали в качестве пепельницы. — Тебя наконец заинтересовал наш план?       — Нет! Я и не зная его могу сказать, что это херовый план! Самый наихеровейший из всех херовых!       — Объяснись.       — Что тут объяснять? Если вы делаете ставку на снайперов, так спешу вас заверить: это то же самое, что дать огнестрел в руки дошколятам! Окурок размахивает стволом, как дворник метлой! Я ему сто раз говорил, направлять только в сторону цели! Он глухой, что ли? А Палец! Знаешь, что он сегодня спросил? Что будет, если в дуло еще дерьма натолкать! Они безнадежны!       — То же самое ты говорил, когда учил меня, — возразил Шайя.       — Я больше не могу, — Тони стянул шемах и вытер рукавом лоб. — Ты хорошо стреляешь. Пес хорошо стреляет. Садах хорошо стреляет. Остальным раздайте автоматы.       — Я не знал, что ты выбрал Ури снайпером, — нахмурился Садах.       — Я выбирал из тех, у кого реакция лучше, — пожал плечами Шайя. — Если он не справляется, выбери сам кого-то другого. Того же Вишню. Времени слишком мало, мы не можем позволить, чтобы нас кто-то тормозил.       Тони коротко выдохнул.       — До чего мало времени?       Садах понял, что настала пора все ему рассказать. Ну или почти все.       — На следующей неделе двадцать пятая годовщина капитуляции, — начал он. — Его Всемогущество, Прикосновенный и Великий, должен прилететь на Кьяру для участия в ежегодной торжественной церемонии поднятия имперского флага над королевским дворцом. Пропустить ее он не может — дело принципа.       Шайя поспешил дополнить:        — У нас есть оружие, но заканчиваются продукты. Вскоре закончатся медикаменты. Поставок больше не будет. И такого отличного шанса тоже не будет.       Повисла напряженная пауза, и Тони перевел на Садаха вопросительный взгляд.       — Все так, — подтвердил Садах. — Они прилетят большой делегацией на нескольких транспортниках. Достаточно, чтобы потом загрузить туда ребят для высадки на Винире. Как ни банально звучит, но пришла пора действовать.       Тони опустился на корточки, сложил руки замком на коленях и посмотрел снизу вверх на Шайю. У него вдруг стало очень усталое лицо.       — Зачем ты меня вызвал?       — Ты готов слушать? — спросил Шайя.       — Да.       Командир присел рядом и, сухо шурша указательным пальцем по схеме дворца, принялся объяснять:       — Кортеж приедет сюда. Мы предполагаем, что из-за саркофагов им придется воспользоваться широким парадным входом, поэтому…       — Каких еще саркофагов? — перебил Тони.       — Около полутора лет назад он приказал изготовить для себя и своих гвардейцев передвижные саркофаги с толстыми металлическими стенами, — пояснил Садах.       — По времени примерно совпадает с нашим побегом, — добавил Шайя.       У Тони злорадно скривился рот.       — Он живет в пуленепробиваемом гробу?       — Да.       — Отлично. Мог бы мне раньше сказать. Только зачем вам в таком случае снайперы? Если металл достаточно толстый…       — Саркофаги изготовили громоздкие, чтобы они закрывали не только хозяев, но и абрисов, — продолжил Садах. — Поэтому им придется воспользоваться парадным подъездом. Наша задача — до того, как они попадут во дворец, отвлечь внимание и выманить из саркофагов хотя бы часть личной охраны.       — Иначе нам не дадут подобраться к Первейшему, — подхватил Шайя. — Возникнет паника, в это время мы рассчитываем зайти с другой стороны. Если удастся, дело будет за малым — резаки есть, люки вскрыть не проблема.       — С чего бы охране выманиваться? — усмехнулся Тони.       — Ты же знаешь, по образцу им удалось воссоздать некое подобие оружия, но оно крайне ненадежное, — объяснил Садах. — Гвардейцы не идиоты, они прекрасно это понимают и не питают особых иллюзий. И при малейшей угрозе жизни воспользуются святым огнем, а не оружием. Это первое, что приходит в голову. На уровне инстинкта. По себе знаю.       — И как вы собираетесь их выманивать?       Садах знал: рано или поздно этот вопрос всплывет. Но, столкнувшись напрямую, замялся. Тони ждал ответа, Шайя колол взглядом.       Разорется — ужас. Промолчит — смерть…       Шайя украдкой закатил глаза, но в итоге сжалился.       — Когда процессия подойдет сюда, — он показал на схеме, — наш человек выйдет на главную аллею, — он опять потыкал. — Привлечет внимание и создаст ситуацию, которая будет угрожать Первейшему. Охрана должна будет среагировать.       Тони посмотрел на него, как на чокнутого.       — Но его же сразу сожгут.       — Святым огнем невозможно воспользоваться из саркофага, — тихо сказал Садах. — Им придется показаться хотя бы на несколько секунд.       — М-м, — оживился Тони, — так вот для чего вам снайперы! Я понял. Только где вы их разместите? — с сомнением спросил он. — Я бы на месте службы охраны зачистил все близлежащие здания.       — Они непременно сделали бы это. Если бы знали, что стрелять можно с достаточно большого расстояния, — сказал Садах. — Но… я же забрал из сейфа твой оптический прицел. Ну, тогда…       Тони взглянул на него, словно говоря: «Давай не будем об этом», и снова сосредоточился на схеме.       — Ставьте их сюда, сюда и вот сюда, — он потыкал в близлежащие здания. — Вот здесь основная позиция, отсюда будет хороший обзор и расстояние подходящее. А здесь будет страховочный, вот здесь еще нужно поставить, потому что если они будут идти, как обычно, полукругом, то вот отсюда эта сторона не просматривается. Хорошо бы на месте еще побывать… Короче, примерно три огневые точки нужны, — заключил Тони, постучав по схеме.       Садах и Шайя переглянулись.       — Вообще-то, неплохой план, — похвалил их Тони. — Не знаю, правда, где вы возьмете такого дурачка. У этого несчастного должны быть стальные яйца. Если он начнет бегать по площади, то может увести охрану из зоны поражения…       Садах снова почувствовал на себе сверлящий взгляд Шайи.       «Ладно… Он бы все равно узнал рано или поздно…»       — Далеко не убежит, — пошутил Садах, рассчитывая то ли успокоить Тони, то ли самому успокоиться, но голос предательски дрогнул и вышло жалко: — У него же нога.       На лице Тони застыла глупая улыбка, а потом рубцы на щеках начали стремительно растворяться на фоне побледневшей кожи.       — То есть… То есть… Ты же не хочешь сказать, что… Это будешь… ты?       От напряжения, от этих умоляющих глаз — «скажи! скажи, что это не ты!» — опять закололо пальцы.       — Это буду я.       Тони вскочил на ноги, Шайя и Садах поднялись следом.       — Это шутка?       — Тони, послушай… — начал Садах.       — Нет, что за бред, а? — выпалил тот и накинулся на Шайю: — Твоя идея?       Садах видел, как он судорожно сжимает кулаки и его буквально на глазах начинает колотить. Он взял его за плечи, заглянул в лицо и постарался звучать спокойно и убедительно:       — Какая разница, чья это идея. Других кандидатур все равно нет. Они должны почувствовать реальную угрозу. Меня они знают и знают, что у меня боевой уровень.       — У тебя даже абриса нет!       — Они вряд ли успеют сопоставить одно с другим.       — Гениально! Стратеги, блядь!       Тони рывком сбросил с себя руки Садаха, собираясь, судя по всему, выскочить из палатки наружу, но Садах крепко ухватил его за локоть, не позволив сбежать. Тони повел головой, словно разминая шею, но вырываться не стал, только отвернулся.       — Ты не мог бы оставить нас на минуту? — попросил Садах Шайю.       Тот молча обошел их с противоположной стороны.       — Я же говорил, — уже на выходе пробормотал он, — чем дольше тянешь, тем хуже.       Когда полог за ним опустился, Садах ослабил хватку. Тони как стоял боком, так и остался стоять, только с уходом командира из него будто вынули позвоночник. У Садаха при взгляде на него защемило сердце: когда-то черная, а сейчас выгоревшая до серого, обтянувшая понурые плечи рубашка, клетчатая грязно-коричневая тряпка шемаха, сползшая до земли с безвольно повисшей кисти. Острые пики опущенных ресниц. Слишком острые.       — Антон, — он мягко положил руку ему на плечо.       Тони начал раскачивать головой, словно безмолвно повторяя: «Нет, нет, нет…»       — Все будет хорошо. Мы все продумали. Ты же сам сказал, что план хороший.       — Ты как тот, — сдавленно прошептал Тони. — Тот тоже так говорил.       — Кто что говорил? — не понял Садах.       — Тот, — тихо сказал Тони, продолжая качать головой. — У того тоже был план. И тоже все было… продумано. А потом… кровь. И сейчас. Опять. Я как та лошадь… Опять все по кругу…       Садах развернул его лицом к себе. Под ноги мягко упал шемах.       — Какая лошадь? Кто тот?       — Какая разница… Вы все уже решили…       Садах вдруг понял: это шанс.       Он так хорошо его почувствовал, этот жирный, почти физически осязаемый шанс, который упускать было никак нельзя. Это Руне сейчас показал кончик хвоста из своей темной норки, где он прячется, и надо хватать за этот хвост и тянуть. Потому что если сейчас позволить себе слабость, сиюминутную жалость, им обоим придется расхлебывать этот кошмар всю жизнь. Он сжал пальцы, впиваясь в его плечи, сильно, наверное, делая даже больно, и встряхнул так, что голова Тони мотнулась, как у тряпичной куклы:       — Кто — тот? Давай, Тони. Скажи. Ну? Кто — тот?       — Зачем ты…       — Назови его!       — Руне, — еле слышно, не поднимая глаз, шепнул Тони.       — Полностью! — потребовал Садах. — Полностью назови!       — Руне… — чуть громче выдавил Тони. — Кноттен.       — И что с ним? — продолжал дожимать Садах. — Что с ним стало?       Тони по-рыбьи начал хватать ртом воздух:       — Он там... — голос его опасно зазвенел, — там… лежит…       — Что? С ним? Случилось? — почти заорал Садах. — Давай, произнеси это вслух!       Тони поднял глаза.       И Садаха обожгло таким ужасом, что пальцы разжались сами собой.       «Что я творю?! Я же как Кноттен, ничем не лучше… Тот через колено, а я добиваю».       — Подожди… — начал он, не понимая, что ему теперь говорить, как исправить, чтобы не видеть больше никогда-никогда у него таких вот запруженных, готовых вот-вот пролиться глаз и по-детски скривившихся уголков губ. — Тони, подожди…       Тони посмотрел мимо него в сторону, шумно втянул носом и произнес:       — Он умер.       Голос его, в отличие от глаз, оказался неожиданно сухим и отчужденным.       — Молчи, пожалуйста, не говори ничего… — Садах протянул к нему руки, хотел обнять, привлечь к себе, но Тони отстранился.       — Он умер, — повторил он этим кошмарным своим стеклянным голосом. — Ты же это хотел услышать? Руне — мертв.       Полог сдвинулся, и в просвете нарисовалась бритая голова командира.       — Вы еще не всё? — поинтересовался Шайя. — А то сейчас весь лагерь подтянется на ваш ор.       — Пять минут можешь… — начал было Садах, но Тони не дал ему закончить.       — Мы всё, — оборвал он.       Подобрав с земли и встряхнув, как выжатое белье, шемах, Тони вышел, со всей дури хрястнув пологом. В палатку ворвался дневной свет, и Садах растерянно сощурился.       — Не въебал он тебе? — спросил Шайя, озабоченно разглядывая нитки, торчащие из вырванного с корнем полога.       Садах мрачно покачал головой:       — Нет.       — Я б въебал.       — Я бы тоже.

***

      «Мы всё».       Это было, пожалуй, самое худшее, что ему выдалось испытать в жизни, хуже «трещоток» и донатов, сложенных, умноженных и возведенных в хер пойми какую степень.       «Дай ему время», — советовал Шайя.       Только что он мог знать о времени? Об этом самом поганом, подлом в своей изворотливости измерении, которое всегда движется наперекор. Ускользает сквозь пальцы, как пески Кьяры, вместо того, чтобы остановиться, когда он рядом, и наоборот — готово раздавить неподвижной свинцовой плитой, когда его нет. Как сейчас.       «К вечеру отойдет и вернется», — успокаивал Шайя.       А если нет? В смысле вернется, конечно, но не к нему? Что, если… если «мы — всё»?       Был бы бражник, вот, ей-ей, нажрался бы. В слюни, так, чтобы срубило. Но бражника в лагере не водилось, взять его было неоткуда, поэтому Садах вместо того, чтобы вырубиться, рубил. Махал топором, как одержимый, до позднего вечера, пока не заныла поясница, а Пес не погнал пинками, сославшись на технику безопасности, которую даже для Генерала пока никто не отменял: с наступлением темноты работы на «лесопилке» прекращаются.       Языки пламени лизали дерево, оголяя его слой за слоем, постепенно превращая крепкое поленцо в уродливую хрупкую головешку. Ткнешь — рассыплется прахом. Садах, не слушая, о чем базарят мужики, боролся с непреодолимым желанием кинуть в костер кулон. Как будто это поможет. Как будто он сгорит. Как будто таким незамысловатым ритуалом можно избавиться от вечно стоящего между ними Кноттена. Он сунул руку в карман и там перебирал пальцами цепочку, натыкался на вырезанный в пластине «глазок», нажимал на него подушечкой — наверняка оставляя на коже круглый выпуклый след — и вновь двигался по цепочке.       Его ткнули локтем в ребра.       — Слышь, чо, Расмус?       — Что? — переспросил Садах. Он и правда ничего не слышал.       — Я грю, можешь кончать дрочить, — Ури, лениво развалившись, гонял в зубах высохшую желтую соломинку. — Ща те помогут.       Мужики зафыркали, кто-то традиционно посоветовал Окурку заткнуться, а Садах едва усидел на месте. Вскакивать не стал, только приподнялся, опираясь на руки. Тони подошел, усталым заученным движением скинул с плеча винтовку и, подождав, пока парни немного раздвинутся, уступая место, молча уселся напротив на ветхое армейское одеяло. Обнял колени и уставился на огонь. Садах боялся моргнуть, чтобы не пропустить его взгляд и через некоторое время начало казаться, что они одни, что нет рядом еще семерых человек, вполголоса обсуждающих преимущества автомата, а есть только шуршание кривокрылок в сухой траве, мерное потрескивание костра и немые, словно воды набравшие в рот звезды.       По мере того, как догорал огонь, парни расходились. С неохотой, кряхтя, поднимались на ноги, потягиваясь, зевали, желали друг другу спокойной ночи. Назначенный дежурным Вишня начал было собирать пустые миски, но Тони его остановил:       — Оставь. Я уберу.       Вишня недоверчиво почесал вихрастую макушку:       — Да? И помоешь?       — И помою.       — Ну… ладно. Там еще немного осталось. Если что.       Тони кивнул ему:       — Иди, отдыхай.       — Ну я пошел тогда.       Вишня подхватил свою винтовку, с которой теперь не расставался, и поспешил смыться, пока добрый Охотник не передумал.       Когда шаги его стихли, Садах сказал то, что хотел сказать весь день:       — Прости.       Произнесенное вслух, оно показалось куцым, обкромсанным по краям, не способным вместить в себя и малую долю того, что он хотел бы донести. Неизвестно, ощутил ли Тони это его словесное бессилие, но глаза все же поднял. Долго смотрел, испытующе. А потом неожиданно произнес:       — Бронежилет.       И поскольку Садах ничего не говорил, а только глядел вопросительно, продолжил, как будто это что-то проясняло:       — Тебе нужен бронежилет. Голого я тебя не отпущу.       У Садаха даже слегка голова закружилась — это было облегчение сродни тому, что чувствует человек, которого случайно похоронили живым, но, вовремя чухнувшись, откопали.       — Что это такое? — спросил он, пытаясь сдержать дебильную улыбку. — Звучит подозрительно.       — Увидишь, — хмуро сказал Тони. — И только попробуй отказаться.       — Я все думал, зачем ты на меня свалился, — проговорил Садах. — А потом понял — для жизни. Однажды мне сказали, что любой из нас может обойтись без другого. И это правда. Я пробовал. Но мне не понравилось. Я не собираюсь умирать, Антон. Во всяком случае, пока ты рядом.       — Это я уже понял. Видимо, миссия у меня тут такая — спасать Садаха Расмуса, — сказал Тони. И тут же дунул носом в плечо, добавив с вызовом: — Или как тебя там? Садах кья-Нэру?..       В спину повеяло холодом. Садах взял служившую кочергой обугленную на конце рогатину и поворошил почти потухшие, но кое-где еще светящиеся угли. В кромешной темноте лицо Тони выделялось бледным пятном.       — У меня на шее цепочка, повторяющая орнамент королевского дома Нэру, — медленно, взвешивая каждое слово, проговорил Садах. — Это правда. Такое плетение делали только в придворных ювелирных мастерских и только для членов семьи. И это правда. Но на этом — всё. Больше мы ничего не знаем. Иди сюда? — он похлопал по шкуре рядом с собой. — Пожалуйста.       — Что ты хочешь сказать? — спросил Тони, не двигаясь.       — Я хочу сказать, что понятия не имею, кто мои родители. Я их не помню. Расмус — фамилия спасшего меня человека. Я звал его дедом. И он мог быть моим дедом. Так же, как он мог быть кем-то из дворца. Например, человеком, который до конца оставался преданным королевской семье и спас их ребенка.       — Но ты же сам назвался Принцем…       — А-а, это… Ты что, не помнишь? «Принц и нищий». Сам же мне притчу рассказывал. Нужно было быстро придумать, как назваться для Шила. Я подумал, что такому самозванцу, как я, очень подходит. Иди сюда, а?       — Помню, конечно. Только это не притча, — уперся Тони. — А ты не самозванец. Ты вообще ничего не чувствуешь? Если Дина права, то у тебя должна быть какая-то сила…       — Ты о той «чистой силе», что у Пыра упоминается? — Садаха затопила горечь. — Ну да. Если бы кьярцы обладали какой-то силой, как ты думаешь, победили бы их виниряне практически без боев? — Садах демонстративно поднял руку и пошевелил пальцами: — И это еще одно свидетельство не в мою пользу. Но даже если я и являюсь каким-то там потомком... Послушай. Королевского двора уже давно не существует. Я не собираюсь заниматься его восстановлением, потому что не планирую становиться ни королем, ни императором, ни кем-то еще. Мне это вообще неинтересно.       — А что интересно?       — Ответ «ты» принимается?       — Давай серьезно.       — Я пилот. И всегда хотел им быть. Ты придешь? Я же вижу, ты там мерзнешь.       — Тогда зачем тебе все это? — спросил Тони, игнорируя его призывы.       Садах вздохнул:       — Я всю жизнь верил ему. Он был моей путеводной звездой, а я вращался вокруг него. Готов был отдать за него жизнь. Верил в идеалы. А потом оказалось, что никакая он не звезда, а… — Садах задумался, подыскивая нужно слово, — … шелуха. Несколько слоев блестящей шелухи, которую я совершенно случайно, может быть даже не желая, содрал. Знаешь, что оказалось под шелухой? Ничего. Обычный камень, каких миллиарды миллиардов во Вселенной, и все отличие лишь в том, что на этом написано «Прикосновенный». Я хотел служить — оказалось, некому. Я верил в порядок, но, поездив по рудникам… Знаешь, к Хилю в нужник такой порядок. Я хотел детей — но при его законах дети — лишь способ выживания. У меня отняли все мечты. Кроме одной — быть с тобой. И я не позволю отнять и ее.       Тони встал и, прихватив одеяло, обошел потухшее кострище. Встряхнул одеяло и сел совсем рядом, под бок, накрыв им обоим спины.       Тепло. Мерзнет только кончик носа. «Чики-чики-чик» в траве и Тони под боком. Садах взял в домик из ладоней его ледяной, в цыпках кулак и поежился от удовольствия. Век бы так сидел.       — Хорошо пиздишь, — тихо сказал Тони. — Но ты даже не знал, жив ли я, когда вы с Шилом все это начинали. Должны быть еще причины.       — Ладно, раз ты не веришь в истинные причины, считай, что это работа над ошибками, — признался Садах. — Я сильно задолжал народу Кьяры.       — Ты же сам говорил: они убили твоих родителей. И вообще, — усмехнулся Тони, — определись уже. Ты кто: винирянин или кьярец?       Садах подышал в домик, согревая.       — Я вырос на Винире, — сказал он. — И я хорошо отношусь к винирянам. Сейчас я на Кьяре. И чувствую себя дома. В лагере есть виниряне, и мы дружим. Мой лучший друг — кьярец, много лет проживший на Винире. Любимый — вообще из какой-то вселенской жопы. Я воевал бок о бок с винирянами, сейчас — с кьярцами. А моих родителей убили звери и садисты. А у зверей нет расы.       — Постой, постой, — Тони покрутил в домике кулаком. — Ты серьезно?       — Про расу? Вполне.       — Да нет же, — нетерпеливо задергал ногами Тони. — Отмотай на пару предложений назад.       — А что там? А, про жопу? Ну, извини. Не хотел тебя обидеть. Просто я наизусть помню все обитаемые планетарные системы в радиусе нескольких сотен тысяч парсек…       — Са-ада-ах…        — … и похожей на ту, что ты описывал, там точно нет. Получается, жопа, как ни крути…       — Сади.       Садах замолк. Выпустил его согревшуюся кисть и, погладив, переплел пальцы.       — Это самое идиотское признание в моей жизни, — хмыкнул Тони, тихонько сжав его руку.       — И часто тебе признавались? — недовольно буркнул Садах.       — Ни разу.       — Ну и заткнись тогда.       — Ну и пожалуйста, — Тони поддел ногой чью-то пустую миску. — Вишня сказал, там, вроде, пожрать осталось?       И если мог этот дерьмовый день закончиться лучше, то Садах об этом точно не просил. Достаточно было смотреть, как Тони размокшей коркой выгребает из миски остатки мяса, а потом пьет из консервной банки, дергая кадыком и проливая себе на грудь.