Стрелок

      Не в пример яммскому юнцу-фанфарону этот дворец казался одиноким стариком. Хорошо пожившим, хлебнувшим на своем веку, покинутым всеми, но наперекор всему сохраняющим горделивую осанку и надменный вид. Сразу после капитуляции он был превращен в личную резиденцию Императора, но спустя несколько лет что-то ударило в голову Его Всемогуществу, и высшим повелением резиденцию, а вместе с ней и всех чиновников переместили в Эбору, присвоив королевскому дворцу статус памятника архитектуры, по факту же просто забросив. В прошлом богатейший город, столица Кьяры, — Нэру вымер, остались лишь рудники. Оживал он один раз в год, на годовщину капитуляции, когда Ярган Первый Прикосновенный, не привыкший отказывать себе в удовольствиях, соблаговолял вновь насладиться головокружительным вкусом победы.       Сейчас парадную дворцовую площадь наводнили люди: десяток вялых репортеров с вечно суетящимися, как осенние мухи, операторами, местный чиновничий сброд всех сортов и особняком державшиеся приглашенные гости с Винира, среди которых то и дело мелькали желтые тени абрисов. По периметру бордовой окантовкой дежурили патрульные. Площадь была вымощена песочного оттенка мраморной плиткой, и если бы не редкие сухие пучки каким-то чудом пробившейся сквозь зазоры травы, могло показаться, что это дворец расплавился и поплыл на жаре лужей сахарной карамели.       Повязка на лбу намокла в первые же полчаса, хоть выжимай. Штаны намертво прилипли к заднице, рубашка — к спине, зато конечности были, наоборот, ледяные. Тони тронул кончиком языка над верхней губой. Большего он себе позволить не мог.       Вчера вечером они еще раз все проговорили с Шайей.       «Тебя будут прикрывать с трех огневых точек, — сказал тот Садаху и показал на схеме: — Здесь, здесь и здесь. Основная — первая. Что бы ни случилось, постарайся держаться в поле зрения, чтобы снайперы заметили, когда ты поднимешь руку. Как только кто-то из охраны покажется — все, твоя задача выполнена. Бросайся на землю и отползай».       Вот так. Отползай.       Легко можно было представить, как когда-то по этой площади сновали дворцовые служащие, сменяли друг друга караульные, неспешно прогуливалась королевская семья. И может даже, весело скакал, держа за руки родителей или няню, маленький черноволосый мальчик с красивыми, словно слегка прищуренными глазами. Сейчас ему, уже взрослому, предстояло, как какому-то червяку, ползти по этому карамельному мрамору. Отползать подальше от смерти. Отползать, если, конечно же, посчастливится не сгореть и не словить шальную пулю в первые несколько секунд.       В прицельной сетке дрожало раскаленное марево, руки то начинало сводить от напряжения, то они просто переставали ощущаться, и в такие моменты Тони с головы до ног обливался холодным потом от одной только мысли, что его парализовало и в нужный момент он не сможет нажать на спусковой крючок. И тогда он втягивал в себя плотный горячий воздух и снова слизывал соленое.       Конечно же, они поругались перед тем, как разойтись по своим позициям. Потому что ну как же, блядь, можно друг от друга уйти, не зная, встретишься ли снова и при этом не поругаться? Это же не по законам жанра. Тони как раз затягивал на Садахе шнурки самодельного бронежилета — его пришлось сделать аж трехслойным, иначе снятая с глайдера обшивка пробивалась с близкого расстояния. В итоге бронежилет получился громоздким и неподъемным, как рыцарские доспехи. Садах, слава богу, невзгоды переносил стойко, не капризничал и не ныл, один раз только пожаловался, что не может нормально двигаться. Тони даже слушать не стал, сразу послал. Но поругались, конечно же, не из-за этого, а как обычно из-за ерунды.       «Я запрещаю тебе его снимать, — сказал Тони, — до тех пор, пока все не закончится».       «Хорошо», — пообещал Садах и зачем-то в хрен пойми какой раз повторил это свое «ты не должен».       И Тони не выдержал, разорался. Сказал, что сам будет решать, кому он должен, а кому нет. Ну а что? И так нервы на пределе, а тут он еще пилит этими своими «должен-не должен». А Садах расстроился. По роже было заметно, как сник.       «Можешь не повторять, — обиженно буркнул, — я отлично запомнил, что ты мне тогда сказал. Что ты никому ничего не должен кроме горстки людей…»       Хер его знает, что он там запомнил, скорее выдумал. Потому что Тони вообще не помнил, чтобы они какие-то там горстки обсуждали.       «Неужели ты хотя бы на миг мог предположить, что я доверю твою задницу кому-то другому?» — отрезал он.       Первую огневую точку Тони выбирал с особой тщательностью, пока в конечном счете не остановился на последнем, пятом этаже здания, располагавшегося прямо напротив центральной дворцовой площади — бывшая то ли канцелярия, то ли какое-то министерство. Сейчас если кто здесь и заседал, то только промышлявшие в подвале редкие крысы да воронье, загадившее нижние рамы разбитых окон.       Вторая точка была в этом же здании, левее. Тони надеялся, что Вишня не подведет — дисциплинированный, на удивление обучаемый парень. Третья точка — Палец. Цепкий и надежный. Под покровом ночи они зашли в город, успешно разминулись с немногочисленными патрулями и разошлись по позициям. Пока что все шло хорошо, волноваться было не о чем.       Не о чем, блядь, волноваться. Хорошо же все.       Тони шумно вдохнул.       Поругались, а потом просто стояли, обнявшись. Молчали. Тони украдкой гладил теплую, по-змеиному скользкую цепочку у него на шее и несколько раз открывал рот, чтобы снова закрыть. Это было странное, очень непривычное ощущение бессмысленности слов. Как будто произнеси хоть что один из них, другой не разберет звуков, не уловит смысла. В итоге даже не поцеловались. И только ставшая уже мокрой повязка до сих пор хранила тепло от прикосновения его лба. И вроде умом понимаешь, что это, скорее всего, лишь фантомное ощущение, такое же, как одеревенение, часто возникающее из-за долгого неподвижного нахождения в одной и той же позе, но все же…       Все же.       Можно было не лежать вот так. До тех пор, пока не прибыл императорский кортеж, смысла в этом не было ни на грош. Но Тони не мог себя заставить оторваться от окуляра. Пускай он тут окаменеет — снайперская окаменелость эпохи Яргана Первого, ха-ха — зато не пропустит свой выстрел.       Свой Самый Главный Выстрел.       Самый.       Главный.       Не думать об этом. Нельзя.       «Забудь о том, что это Игры, — говорил главный тренер сборной Виктор Степаныч. — Обычная тренировка, где тебе нужно выложиться по полной. Снижай важность. Иначе проиграешь».       Снижать важность. Ну да, ну да.       Он и тогда не мог не думать. А сейчас и подавно. Разница лишь в том, что тогда он проигрывал только золото, сейчас — чужую жизнь. Так что для него на этих играх есть только одно место — первое. Оно же и последнее, перефразируя известные строки.       Сколько времени прошло? Шевельнешься глянуть на часы — поднимешь клубы пыли. Опять протирать, ждать, пока осядет. Может, они не приедут? Господи, пусть не приедут. Как-нибудь переживем, что-то придумаем, выкарабкаемся.       Словно подслушав его мысли, беспорядочное движение на площади прекратилось, люди выстроились рядами, а патрульные по периметру уплотнились, словно кто-то потянул за нитку, собирая бордовые фигурки одна к другой.       Началось.       Развешанные по всей площади имперские флаги не подавали признаков жизни. Ну хоть это хорошо. Ребята еще не очень ориентируются в баллистике и вряд ли смогут рассчитать поправку на ветер.       Боже, ну почему такие холодные пальцы?       Бо-о-оже…       «Если я не успею, никуда он не поползет. Сгорит. Наверное, упадет, будет корчиться в синем пламени».       Не думать. Об этом точно нельзя. Вообще не думать о Садахе. Его там нет.       Тогда о чем?       Тони лихорадочно перебирал в памяти образы, пытаясь сосредоточиться на чем-то отстраненном: Руне, Дина, Зак, Император, Алекс… Но почему-то снова и снова возвращался к одному и тому же. Садах Расмус, Садах кья-Нэру. Его принц-самозванец. Его ангел-хранитель.       Можно думать о чем-то нейтральном.       Например, о том, как он пытался убедить Тони, что во всем виноват родомит. На вопрос о том, кто ему навешал на уши подобной дури, Садах забавно покраснел, но так и не ответил. «Вроде взрослый мужик, а продолжаешь верить в сказки», — сказал Тони. Хорошо, что хоть тут не поругались.       Или как он бреется опасной своей бритвой. Каждый день. И не лень ведь? Лезвие плавно сползает по щеке, оставляя под собой чистый след, а с другой стороны — плотный валик пены. Садах потом споласкивает лицо, фыркает и трясет башкой, и в такие моменты его особенно хочется трахнуть. Пока он весь гладкий, с головы до ног пахнущий мылом. Достаточно прихватить через трусы, и он плывет. И смотрит доверчиво, и иногда мычит это свое «м-ф-ф».       Нос перестал дышать, и пришлось приоткрыть рот.       «Будь они прокляты с их маджентой… Только не святой огонь, господи, умоляю, пожалуйста…»       С улицы, откуда-то снизу, послышался натужный рев движков тяжеловесного транспорта, грохот и злое лязганье металла.       «Вот она, — понял Тони, снова не чувствуя ни рук, ни ног. — Наша Родом помазанная лягушонка в своей коробчонке…»       Ожили динамики, примешав к грохоту транспорта хрипы имперского гимна. От этой какофонии захлестнуло острым приступом отчаяния. За что им все это? Почему нельзя просто жить?       «Когда все закончится, мы сядем с тобой, откроем спектральный каталог…»       Лязганье нарастало, и через некоторое время Тони увидел первый саркофаг.       Он вполз в прицельную сетку с нижнего края — эдакая громоздкая неповоротливая свинцово-серая дура на гусеничном ходу, чем-то напоминающая зерноуборочный комбайн, разве что без молотилки. Следом показался еще один и еще. Потом еще.       «Как их много. Господи, как их много… Один, два, три, четыре… десять и все лезут, и лезут. Но полукругом идут. Какие молодцы… Всех гвардейцев он, что ли, с собой прихватил? И где он сам, интересно…»       Украшенные имперскими гербами, они медленно продвигались в сторону дворца, оставляя после себя на мраморе светлый след, похожий на застарелый рубец от ожога. Динамики хрипели, толпа приветственно махала флажками. От напряжения начало ломить плечи, а глаза пересохли, словно у него начался жар.       «Садах, почему ты не сдох на Тетре, мать твою? Почему ты заставляешь меня проходить через все это? В этом заключается твой истинный план, да? Чтобы я понял наконец, что не смогу без тебя? Сукин ты сын!»       Добравшись до верхнего края прицельной сетки процессия внезапно остановилась. Смолкло гусеничное лязганье, двигатели, перейдя на холостой ход, притихли, зато динамики тут же заняли освободившийся эфир, и гимн захрипел с удвоенной мощью.       «Давай, Тоха. Ты можешь. Иначе зачем было взваливать на себя непосильное…»       Под кожей оглушающе бухал пульс. Стало вдруг холодно. Тони моргнул, чтобы уже больше не моргать, и осторожно переложил палец на спусковой крючок.       «У меня отняли все мечты. Кроме одной — быть с тобой…»       С нижнего края показалась темная фигурка.       Смотреть на нее было нельзя. Да и на что там смотреть? Это ведь не Садах. Нет-нет, конечно, это не он. Сейчас нужно просто держать на прицеле левую сторону… Справа, небось, Зак, если не сдрейфил на Кьяру лететь… Хуй с ним, его держит Палец… Так, слева должен быть Фризе. Слева — где? Вон в том, самом большом? Или в том, что поменьше, но поближе к центральному? Тони выбрал, который побольше.       «Вишенка, милый, надеюсь, ты тоже это видишь. Пожалуйста, не промахнись, если я вдруг не смогу, не успею, промажу… Пожалуйста, родной…»       Садах должен в этот момент что-то говорить. Предложить передать власть. Попросить добровольно принять антидот. Гарантировать безопасность. Пригрозить. Услышат ли они его в этом гаме?       «Дава-ай…»       Темная фигурка вскинула руку.       Одновременно в рядах саркофагов произошло какое-то движение.       Левее!       Доли секунды: сдвинуть ствол — выхватить на прицел желтое пятно над саркофагом с откинутой крышей — нажать на спусковой крючок.       Бах! — отдача; дзинь! — гильза.       Й-а-а-а-у-у!.. — пронзительный, перекрывающий и гимн, и шум двигателей человеческий визг.       Успел он упасть?       Время вдруг замедлилось. Стало тягучим и липким, как клейстер.       Почти сразу же откинулась крыша еще одного саркофага, совсем рядом, и снова Тони успел, выхватил абриса — не череп, нет, в него не попадешь, а сейчас важно было просто попасть, хоть куда…       Бах! Дзинь!       … и вдруг понял, что и у саркофага напротив крыши уже нет, и оттуда тоже уже лезет желтое, а он не успевает, но где-то невдалеке раздалось глухое — бах! — и желтое пропало.       Вишня!       Завывания гимна прострочили автоматные очереди, тотчас в прицеле с противоположной стороны появились бегущие фигурки людей в черном — Шайя с парнями. Крыши больше не слетали — гвардейцы все поняли и высовываться остерегались. Единственный способ защиты, который у них остался — отстреливаться, и из бойниц саркофагов теперь палили практически вслепую. Кто-то из повстанцев продолжал бежать, но кто-то падал.       Пуля — дура… А уж если стрелок дурак да оружие дерьмо… Только не в голову, только бы не в голову…       Да господи, успел он отползти-то???       Тони следил за толпой. Это смахивало на какую-то адову компьютерную игру: отлови желтое пятно, не позволь хозяину вскинуть руку. У чиновников нет боевого уровня, но тут и военных хватает.       Оп! Вот, например.       Бах! Дзинь!       Й-а-а-а-у-у!       Люди на площади побросали флажки и транспаранты и заметались. В прицел попал, по всей видимости, оператор, который, как жук-навозник, откатывал свое оборудование подальше, вместо того, чтобы самому спасаться из-под обстрела. Сухо затрещало, крякнуло, полыхнуло синим. Тони чертыхнулся: все-таки прозевали, кто-то успел шарахнуть святым огнем. На месте, где еще недавно был горемыка-оператор, теперь трепыхались несколько васильковых факелов. Толпа бросилась врассыпную, топча упавших, но патрульные, выполняя какой-то приказ, продолжали держать оцепление.       Отряд Шайи между тем уже добрался до саркофагов и теперь штурмовал их, карабкаясь по корпусам к крышам. То ли динамики окончательно охрипли, то ли гимн естественным образом подошел к концу, но сейчас самыми громкими звуками, доносившимися снаружи, стал вой резаков, редкие выстрелы и следующие за ними визги раздираемых в саркофагах людей.       Тони понял, что дальше от него ничего не зависит. Еще пару десятков секунд он потратил, чтобы понаблюдать, как несколько счастливых обладателей абрисов прорвали оцепление и толпа черным потоком хлынула с площади. А потом отбросил винтовку и тяжело перевалился на спину.       Взвились клубы желто-коричневой пыли. Она кружила в воздухе, мягко оседала на черной рубашке, на кистях рук, на ресницах. Тони закашлялся и потер лицо ладонями, размазывая кашу. Весь мокрый. Пот? Слезы?       «С ним все хорошо», — с тупой отрешенностью подумал он.       С ним совершенно точно все должно быть хорошо, иначе зачем все это? Когда стихнут выстрелы, он пойдет и найдет Садаха. Обнимет, скажет, что все кончилось и можно снимать бронежилет. И они будут долго целоваться, а потом найдут какой-нибудь будуар во дворце и займутся любовью. Дурацкое слово какое-то — «бу-ду-ар». Из французских романов. Как должен выглядеть настоящий будуар Тони понятия не имел, но был уверен, что в каждом дворце они, эти будуары, непременно присутствуют, и предназначение у них одно единственное, то самое. Вот они его и используют как полагается.       Нужно только Садаха найти. Без него не то что будуары, жизнь теряет смысл.       Тони встал. Постоял немного, опираясь о стену — штормило от усталости. Вряд ли он сейчас способен использовать будуар по прямому назначению. Это в фильмах так бывает, а в жизни сесть бы рядом, выкурить по сигарете.       Да. Он хоть и бросил, но сейчас бы покурил. Тони взял винтовку и побрел искать Садаха.       На площади пахло железом, гарью и забродившей земляникой. Крови почти не было — лишь редкие капли, но Тони знал: вся кровь осталась внутри саркофагов. Зато на каждом шагу под ноги попадались чужие вещи: сумки, кошельки, шемахи вперемешку с флажками и обугленными транспарантами. Он направился было к чьим-то дымящимся останкам, но сзади на него налетели, практически сбив с ног.       — Охотник! — Деревяшка повис у него на спине. Сил, чтобы сбросить эту двухметровую жердь, уже не было, и Тони просто пережидал, пока он слезет сам. — Сделали, сделали! Так-то ведь и не верил никто! А мы его уделали, Охотник!       — А где все? — поинтересовался Тони, когда тот все же слез.       — Так во дворец же ушли. Ты не видел? — Деревяшка приплясывал вокруг, сумбурно жестикулируя, как шарнирная кукла. — Не видел?       Тони покачал головой:       — Нет.       — О-о-о. Вот это было зрелище! Знал бы я, что первый раз встречу вживую Яргана, когда его за волосы будут из саркофага вытаскивать! Ты бы видел, как он трясся! Как трясся!       Тони это было неинтересно.       — А Генерал? — нетерпеливо перебил он.       — А Генерал твой — нет, не трясся, — заверил Деревяшка.       — А где он?       — Так говорю же, во дворец его потащили…       Сердце на миг провалилось.       — Он что, ранен?       — Почему ранен? — вылупился Деревяшка. — Говорю же, арестован.       Тони схватил за плечи рыжую каланчу, заглянул в лицо:       — Деревяха, дружище, соберись! — взмолился он. — Я про Генерала спрашиваю!       — А, ну так бы и сказал, — обиделся Деревяшка. — Да тоже вроде во дворец пошел. С остальными.       Тони хлопнул его по плечу и стремительно зашагал, а потом — и откуда только силы взялись? — побежал, тяжело загромыхав ботинками по мрамору.       Садаха он нашел почти сразу — тот стоял в первом же зале у стены и на манер слепого, считывающего свою азбуку, водил пальцами по залитым солнцем коричневатым прожилкам песчаной мозаики. Выпуклый орнамент сползал со стен, стелясь по мраморному полу тонкими стеблями узора. Точно такими же, что переплетались золотистым металлом на шее Садаха.       Он неуклюже обернулся на звук шагов. Грузный, из-за брони под рубашкой похожий на штангиста-тяжеловеса, сжимающий рукоятку автомата, и в то же время совсем по-детски потерянный, словно не верящий в то, что все закончилось. Но при этом — живой. Абсолютно целый, на первый взгляд даже без единой царапины. Тони молча кинулся к нему, обхватил голову, прижался ртом к тонким твердым губам. Забыв о том, что сам весь грязный, пыльный, терся носом, щеками о его лицо, целовал и опять терся, терся, терся, хрустя попавшим в рот песком и пылью.       «Никогда, никогда, никаких больше перестрелок, никаких пуль-дур…»       От Садаха хорошо пахло — по́том и железом. Не кровью.       — Ты же не ранен? — выдохнул Тони, оторвавшись. — Я видел, там был огонь, синее пламя…       — Нет-нет, все хорошо, — Садах успокаивающе гладил его по голове и улыбался, но как-то жалко, словно вот-вот собираясь расплакаться. — Я уже далеко был, до меня не докатилось.       Обнимать упакованного в бронежилет Садаха — это как обниматься со средневековым экспонатом в музее. Удовольствие сомнительное, да и не обхватишь толком.       — Снимай, давай, — велел Тони.       Вместе они кое-как расправились с пуговицами. Тони стянул с него рубашку, трясущимися от нетерпения пальцами расшнуровал веревки. Казавшиеся теперь нелепыми и неуместными куски обшивки грохнулись на пол.       Тони отпрянул на полшага.       — Даже не верится, что все закончилось, да?       Вопрос прозвучал глупо, но Садах только улыбнулся и согласился:       — Не верится.       Всего полшага до него. Всего полшага.       Бросить нахуй оружие...       — Что теперь будет? — внезапно ослабевшим голосом спросил Тони.       … прижаться к горячему, утонуть в объятиях…       — Мы возьмем каталог, — снова улыбнулся Садах. — Помнишь?       … губами найти где под челюстью бьется живое. Подтолкнуть к стене — им обоим сейчас понадобится опора.       — Празднуете? — знакомо прокартавили за спиной.       Тони обернулся.       Из темноты бокового прохода выполз на свет Ури. Штанина на его правом бедре была гораздо темнее остальной выгоревшей на солнце формы, и это темное он прижимал рукой, подволакивая ногу. В другой руке у него был такой же, как у Садаха, автомат. — Не рановато? На Винире еще пара сотен отраженных. К вашему прилету они будут готовы.       — Ты что, ранен? — обеспокоенно спросил Тони.       — А чему ты удивлен? — скривился Ури. — Твой приятель сам же меня туда и послал. В самое месиво. Сам-то свалил, тебя в теплом местечке укрыл… А Окурок кому нужен? Окурка, конечно, можно и под пули…       — Это не смертельно, — успокоил его Садах. — Но лучше бы ты не терял время, а нашел Дорна.       — Это не смерте-ельно, — тоненьким голоском передразнил Ури. — Мало того, что вы жизнь мне сломали, так еще и на тот свет решили отправить? Ну уж не-ет, господин генерал.       — Ури, успокойся, — Садах медленно поднял руку.       — Вот ведь интересно получается, — сказал, выпрямляясь и перехватывая окровавленной рукой автомат, Ури. — Пидары вы, а жизнь под откос — у меня.       Тони устало закатил глаза:       — Когда ж ты уже запомнишь: оружие можно направлять только на цель…       — А я помню, — сказал Ури.       Оно само как-то получилось. Короткая — даже не мысль, вспышка — «успеть бы!» — и такой же короткий шаг. Полшага в сторону Садаха.       — Садах, блядь…       Что-то грохнуло и так сильно толкнуло в грудь, что Тони не удержался на ногах, неловко упал, стукнулся головой о мраморный пол, но удара не почувствовал — все тело стало одной большой парализующей болью.       Легкие скрутило, будто он сдуру вдохнул под водой. Тони с трудом поднял ставшую вдруг непомерно тяжелой руку и, кое-как скребанув ногтями, попытался содрать душащую его рубашку. Пальцы стали липкие. Он хотел спросить склонившегося над ним Садаха, что это, а вместо слов вырвался только влажный хрип. Веки вдруг отяжелели, и очень захотелось закрыть глаза, но Садах почему-то не разрешал. Тряс за плечи, просил не закрывать и все твердил про какие-то нанги.       «Зачем ты так сильно… Не нужно трясти и прижимать меня… И так больно, а ты делаешь еще хуже… И зачем ты кричишь? Что я обещал? Я не помню… Я? Должен? Сади, да я тебе все отдам… Сейчас, вот только вдохну… Только вдохнуть бы…       Не кричи, пожалуйста, я все равно не понимаю… Почему у тебя лицо мокрое? Подожди, плохо видно… Подожди, я… я…»       Тони хотел поднять руку, чтобы стереть с его лица мокрые дорожки, но едва смог оторвать ее от пола. Это нехитрое действие почему-то окончательно лишило сил, и глаза закрылись сами собой.       Последнее, что он слышал — вой. Тоскливый, смертный вой, от которого останавливается сердце.       «Бархун», — пронеслось в угасающем сознании.       Вокруг искрился снег. Переливался на морозном солнце яркими перламутровыми точками. Почти невесомый пухляк, какой бывает только ранним утром, если выйти сразу после небольшого снегопада. Красные мысы лыж взрезали этот пухляк, давая снегу вторую жизнь, возможность еще раз приподняться над землей, а потом опуститься обратно, прикрыв собой длинную «елочку» следа. Сервис-бригада явно угадала с погодой, а что может быть лучше, чем правильно подготовленные лыжи?       От скорости захватывало дух, сил было невпроворот, словно не человек он, а биоробот, который мог бы катиться и катиться вот так, до бесконечности, если бы впереди не маячила уже финишная прямая.       Это была его прямая, его створ, его личный долгожданный финиш, и никто теперь не сможет ему помешать, даже оставшийся далеко позади Руне. Так далеко, что можно уже не оглядываться, и впервые это почему-то совсем не волновало.       Ватная, ватная тишина так несвойственная большим стадионам.       Он финиширует в ней, в этой мягкой плотной тишине, по кристально чистому пухляку, без флага, без колотушек, без единого болельщика на абсолютно пустых трибунах.       Створ.       И лыжи как по маслу…       Еще пара толчков. Еще…       — Антон!       Он затормозил, едва не коснувшись финишной прямой мысами лыж. Резко развернулся на голос и смахнул упавшие на ресницы липкие снежинки.       На трибуне стоял Садах.       Снегопад усилился. Белые тяжелые комья посыпались с неба, облепляя лицо, шею, сразу же тая, стекая ледяным за шиворот, по спине и ниже.       — Холодно, — пожаловался Тони.       А снег все падал и падал, заполняя собой воздух, делая все вокруг сначала чище, потом белей, потом невыносимо белым, потом холодным, мертвым, и тогда Садах протянул руку, и Тони увидел, как по загорелым, кажущимся почти черными на фоне этой невозможной белизны пальцам пробегают ослепительно-яркие всполохи.        — Я поклялся не отпускать тебя, — сказал Садах.       И стало больно.