Давняя обида

Пустота. Посейдон попытался сконцентрироваться на этом слове и устремил пустой взгляд в стену грота. Глубокий вдох, и… Туман обманчиво-ласково огладил голые икры. Медленно обошел бога вокруг, словно воркуя, и оставил после себя влажную мерзкую дорожку на коже. — Отвратительно, — мужчина демонстративно вытер мокрый след и проводил взглядом отползающий молочный усик. Ничего не получалось. Какая это была попытка? Пятая? Восьмая? Божественное терпение не безгранично, знаете ли. Посейдон раздраженно выдохнул через нос и прикрыл глаза. Кому теперь интересно, безгранично или нет? Он сейчас не в том положении, чтобы предъявлять права, тут бы выжить и с ума не сойти, а все прочие радости жизни — вроде пафосных речей, шуточек с двойным дном и перепалок, да, точно, хотя бы и ради них одних — потом. Он даже почти не вздрогнул, когда услышал вновь набирающий силу шепот Тартара. Надо же. Привык. И к снежинкам сверху, из подарочка Зевса, как ни странно, тоже. К крупным, ажурным, красивым. Кто бы мог подумать, что брат способен на такую прелесть. Хотя, вроде бы, снег не по его части? Он вполне мог приказать кому-нибудь из младших божеств помочь ему. Посейдон был не особо уверен, кому именно — запоминать имена шестерок никогда не было особо интересным занятием. А вот к туману, матовому и опасному, привыкнуть не получалось. С его склизким скольжением и вьющимися усиками, хватающими за все, до чего могли дотянуться, мириться не просто не хотелось — не удавалось. Больше самого тумана Посейдон, разве что, ненавидел голоса, которыми разливалась разумная дрянь. Мерзость. Просто мерзость. — Следи за языком! — ну да, Гера никогда не любила крепких выражений. Или, что тоже вполне возможно, просто притворялась. Нашел же Зевс в ней что-то, верно? О Зевсе хотелось думать в последнюю очередь, поэтому бог в который раз спугнул взмахом руки обнаглевший усик и, скрестив ноги, снова уставился в стену. Что там по плану? Точно. Пустота. Как только удалось более-менее очистить разум от посторонних мыслей, голоса сошли на нет и исчезли. Посейдон позволил себе короткую ухмылку. Стоило раньше догадаться, что туман черпает новые идеи из его головы, тогда бы удалось избежать достаточно неприятных моментов. Но, как известно, если бы да кабы… Можно было бы избежать много чего. Он ни на что не намекает, но, например, той ссоры. Почему бы и нет? Жалеет ли он? Голоса нахлынули резко и громко, словно кто-то дал старт и оглушительно ударил в гонг. Бог поморщился и зажал уши руками, но, разумеется, ничего не получилось — колдовство было сделано на славу, автор мог бы гордится собой. Зевс мог бы гордится собой. Почему-то не было никаких сомнений, что за туманом также стоит Громовержец. Достаточно театральное, креативное и атмосферное творение, как раз в его вкусе. И мерзкое, да. Не стоит забывать об этом. Голоса начали нести откровенную чушь, когда Посейдон заново очистил мысли. Что-то про предательство и Родину, кажется. Как же тогда быть, если твоей Родины нет уже как несколько тысяч лет? Он не взялся бы так громко назвать современную Элладу, ни ее обтесанные ветрами, водами и временем берега, ни ее холмистые равнины, ни пришедших на смену погибшим людей. Не то чтобы плохих. Просто… других. Чужих. А в Элладе сейчас, наверное, ночь. Чернильное небо с редкими искорками-звездами, редкие пятна облаков. И огромная клякса Луны, сверкающий над всем этим великолепием. Посейдон прикрыл глаза. В голове у него разливалась на все лады тишина эллинской ночи, и он почувствовал себя пойманной в огромную ракушку жемчужиной, запертым между темнотой неба и еще более глубокой темнотой моря. — Это хорошо, — произнес бог, наблюдая за тем, как звезды тонули в складках волн. Голосов не было. Он мог бы смотреть на это несколько бесконечных ночей подряд, не задумываясь, сколько уже успело пролететь времени, но за все это время край неба ни разу не вспыхнул зарей, и ласковая темнота лишь сильнее стиснула мужчину в своих стальных объятиях. Ну и ладно. Хорошо. Одна бесконечная ночь, возможно, даже лучше нескольких. Он согласен. Сейчас он согласен на все. Морская гладь подернулась рябью, и отражения звезд замигали в темных складках. Посейдон с улыбкой наблюдал за ожившим морем, не чувствуя цепких когтей тьмы, вцепившихся мертвой хваткой в плечи. Одна из сильных волн встала на дыбы, как непокорная лошадь, стегнула небо — совсем как несколько часов назад, слишком похоже — и разделила его от начала до рваной раны внезапно полыхнувшего рассвета. Посейдон зажмурился и распахнул глаза еще шире. Темные своды пещеры по-прежнему сходились где-то в вышине, и вместо родного моря под ногами вздымались только каменные глыбы. Бог ощутил, как непроизвольно дергается его щека, и как что-то кольнуло в мягкое нутро. Он схватился за ворот рубашки и по привычке смазал остатки тумана с кожи. Ну, попытался. Посейдон уставился на свою чистую, не тронутою склизкой гадостью руку и почувствовал подступающую тошноту. Ни тумана, ни давящего присутствия Тартара не было, и от острой перемены кружилась голова. Надо же. Единственное лицо, которое не ломало комедию в в этом бардаке, и то смоталось. — Лицо. Смоталось. Лицо. Исчезло, — он сам не слышал своего бормотания. Бог помассировал веки и перед глазами поплыли разноцветные пятна. — Лицо без лица. У него нет лица… — в горле заклокотал смех. О боже. Может ли бог сойти с ума таким позорно-человеческим способом? Наверняка Посейдон мог сказать только то, что его дети бы шутку оценили. У них, в Подводном Царстве, знают, что такое настоящий юмор. Подводном Царстве, в котором так не дождались его возвращения к назначенному времени. Клокотание оборвалось. «Они не знали, что я отправился на Олимп, они же не… О, Уран. О, море. О, черт. Черт-черт-черт», — воображение услужливо нарисовало стройные ряды его армии и подозрительных отпрысков, готовых расценить мало-мальскую провокацию за вызов и нанести удар. Интересно, по шкале от совпадения до очень неудачной шутки, на сколько оценят ребятишки заключение отца под стражу? Это было не смешно. Посейдон не смеялся. Хотя в другое время он нашел бы это забавным. Даже очень. Раньше — ну, знаете, до Рождества — он хвалился своим отменным чувством юмора. Жаль, передалось оно только Перси в полной мере, но лучше уж так, в самом деле. Будет (или все-таки было?) посмеяться над… А над чем, кстати? Бог усилием воли соединил расплывающиеся лиловые разводы на каменных сводах в одну картинку и с отголоском страха признал, что это оказалось труднее обычного. Он с беспокойством созерцал пустоту, что образовалась на месте воспоминаний о его посиделках вместе с Перси, их посиделках, он же помнил, они случайно встретились, перекинулись парой шуток и еще долго смеялись, там были пальмы, Пол, Нью-Йорк и… Точно? Или это было в другой раз? Или они были в Нью-Джерси? Пальмы? Не оливковые деревья? Точно-точно? Пустота заглушала звуки шумом несуществующего черного моря. Посейдон, пошатываясь, встал на ватные ноги и попробовал выпрямиться. Спину сначала охватило краткой вспышкой боли, а затем все затмила волна блаженства — бог не выдержал и облегченно застонал. Ни туман, ни Тартар, ни даже Зевс (чье снежное облако тоже куда-то запропастилось) не посмели испортить момент. Он постоял несколько секунд в неестественно-вытянутом положении, невидящим взглядом уставившись в тьму, за которой скрывался потолок, и с тяжелым вздохом ссутулился. — Пора. Это шанс, — отстраненно пробормотал Посейдон, быстро шаря глазами по стенам пещеры в поисках лазейки. — Шанс. Да. Это — шанс… Зевс. Черт-черт-черт, — внезапная мысль осенила его. Если туман был творением Тартара (как оказалось), и исчез вместе с ним, то облако, без сомнения, принадлежало брату. Ему удалось блокировать качественную иллюзию, спрятавшись в себе, но холод начал потихоньку возвращаться. Температура упала, и на камнях вновь засверкал красивый узор из инея. Если Зевсу хватило могущества на это, хватит ли ему на пару внимательных глаз? Мог ли он следить за ним все это время? Прямо сейчас? Посейдон полюбовался переливами инея и заглянул в глубь себя в поисках злосчастного черного моря. Он прекрасно отдавал себе отчет, чем это ему чревато. Ведь память его не подводила никогда — хорошо, очень редко, — и все эти провалы ему категорически не нравились. Но свобода всегда казалась ему важнее рассудка. Инея не было, но тихий шелест волн теперь звучал отовсюду. Почти как голоса, но теперь Посейдон не сопротивлялся. Он постарался как можно быстрее размять затекшие ноги и поспешил к стенам грота. Они еще хранили прошлый холод, однако в самом их сердце уже чувствовалось зарождающееся тепло, которое скоро должно было превратиться в огненный ад. Бог морей шарил грязными руками по нишам, в надежде найти выход, и море внутри вторило ревом то глухой тоске, то всплескам мимолетной радости. Посейдон почти не обращал на это внимания, пока воды предупредительно не заверещали, проверяя на прочность перепонки и своды пещеры. Гулкое эхо как облако пыли после взрыва разлетелось во все стороны. «Не может быть эха. Оно же… оно же в моей… моей голове?» — последнее утверждение прозвучало менее твердо, чем ему хотелось бы. Эхо, вопреки законам физики и правилам приличия, звучало все громче. А потом на него свалился Тартар. Не в прямом смысле, конечно, но как-то по другому описать произошедшее — как многотонная масса животной ярости и, о Уран, это был страх? вдарила от души по затылку — было чем-то из области невозможного. Ослабевшие ноги подогнулись и темное пламя заплясало перед глазами. Внутри головы что-то запульсировало, и Посейдон, переборов тошноту, успел подумать, что Тартар все-таки решил вернуться. — Откуда же ты такой… Зачем тогда вооб… Ох, черт, — бог попытался открыть глаза, но внезапные вспышки фейерверков ослепили его, и он поспешил вернуться в щадящую темноту. — Знаешь, если у тебя есть более важные дела, я не обижусь, — он с трудом сформулировал длинную фразу и, поддавшись, осел на пол. Возвращаться под плеть ему не хотелось совершенно, но Посейдон просто не мог поспорить с силами более древними и мощными, чем располагал сам. Нравилось ему это или нет, но здесь он был слаб. Его губы еще силились выплюнуть последнее «обижусь», когда тяжелое присутствие Тартара снова взмыло вверх и оставило бога морей в покое. — Вау, — выдохнул мужчина. И затем, уже тверже. — Вау. С каких это пор ты стал таким тактичным? Глупо было надеяться на какой-то ответ, но Посейдон все равно подождал еще с минуту, прежде чем подняться. Голова ужасно кружилась, и бог облокотился спиной о стену, пытаясь дышать как можно медленнее. Во-первых, чтобы прогнать мутноватую пелену с глаз. А во-вторых — просто чтобы услышать, как бьется бессмертное сердце под потной грязной рубашкой и вспомнить, что он живой. Просто живой. — Мне кажется, мертвым тебе было бы лучше, — честно признался кто-то. Посейдон поперхнулся дыханием и быстро повернул голову в сторону говорившего. Это был Зевс. Не молодой и заносчивый, излюбленный образ сгинувшего тумана, но рослый и странно спокойный, под стать самому Посейдону — по крайней мере такому, каким он был до Тартара. Это был Зевс своих лучших времен, когда он вдруг вспоминал, сколько власти сосредоточено в его руках и какая ответственность покоится на плечах. Этот Зевс нравился богу морей больше всего, и его образ никогда не исчезал из глубин его памяти. Чего уж греха таить, в такие моменты и язвить меньше прежнего хотелось, и Аид словно светился изнутри, и глаза Громовержца становились голубыми — опять же, по крайне мере такими, какими они были до первого спуска в Тартар… — Неужели? Вышло это совсем-совсем тихо, и Посейдон забеспокоился, что брат его не услышит, но голова кружилась все сильнее, и он прижался щекой к горячему камню в надежде на холод. Кожу обожгло, и бог, поморщившись, сфокусировал взгляд на Зевсе. Судя по всему, тот прекрасно все расслышал. — Ну, а сам подумай: жизнь, а тем более вечная, всегда страдание. Или, как говорит милый Аид: «Нет жизни — нет проблем», — брат улыбнулся. Посейдон не выдержал и улыбнулся в ответ. — Ты такой заботливый, кто бы знал, — у него хватило сил фыркнуть. — А… сам никогда не хотел опробовать? Кажется, Громовержец действительно задумался. — Хотел, — внезапно выдал он. Посейдон, не моргая, не дыша, смотрел на него. Брат, точно зная следующий вопрос, объяснил. — Но я здесь по той же причине, что и ты. Посейдон почувствовал, что смеется. — Никогда не… опять? — он прервался и, сощурившись, поднял взгляд к своду. Давешнее грозное эхо возвращалось. — Слушай, Зевс, можешь считать меня трусом и прочим, но лучше нам… Зевс? Отклика не последовало. Посейдон, недоумевая, повернул голову в сторону Громовержца и побледнел. Фигура брата быстро выцветала, она подернулась рябью и оседала на пол молочными ошметками. Губы Зевса еще двигались, но звука уже не было — шок отрезвлял и срабатывал как щит против противных усиков вернувшегося тумана, не позволяя колдовству снова залезть в голову ослабевшему богу. Эхо нарастало, и туман, словно отзываясь на зов, становился гуще и все прибывал, прибывал, прибывал… Посейдон осел на пол, все так же не в силах оторвать взгляда от рассыпающегося призрака брата. Что-то внутри него перемкнулось и не хотело, не могло встать на прежние рельсы. Скользкая субстанция с голодным остервенением накинулась на плечи богу, оставляя на поверхности лишь голову, но он не успел осознать этого в полную силу — в пещере вновь объявился Тартар. Или, если быть совсем точным, снова свалился. На этот раз пребывание Тартара в… Тартаре? (бог рассудил, что в данный момент это для для него слишком сложно, и отмахнулся) длилось гораздо меньше по сравнению с предыдущим разом. Однако это не сильно помогало: разбухшая от боли голова болела с каждой минутой лишь сильнее. Посейдон вспомнил про туман и, сделав над собой усилие, осторожно приоткрыл один глаз. Ну да. Кто бы сомневался. Тумана не было. Ни ошметочка, ни усика на память. Бог подумал, что, наверное, должен испытать нечто наподобие радости, но сразу же скривился, с отчаянием понимая, что происходящая чертовщина просто не оставляет настоящих поводов для радости. Какую игру затеял этот урод? Зачем так его мучать? Ладно, последний вопрос можно принять за риторический, но первый… Усики вернувшегося тумана неспеша затягивали петлю на его шее. — Боги не сходят с ума. Нет. Не с ума. Не сходят, — Посейдон не был уверен, что хотя бы одно из его слов обратилось в звук, и двигались ли его губы вообще. В пещере вновь повеяло холодом. Тартар объявлялся («Падал, » — поправлял сам себя мужчина) еще несколько раз, и в какой-то момент бог просто перестал считать. Он так и не сдвинулся со своего места у стены и продолжал наблюдать за то исчезающим, то снова появляющимся туманом из-под полуприкрытых век. Ни Зевс, ни другие призраки прошлого больше не беспокоили его. Когда головная боль стала совсем невыносимой, Посейдон сделал глубокий вдох и вновь закрылся в себе, уверенно шаря в сознании в поисках спасительного черного моря. Шум волн постепенно затмил гудящее эхо Тартара, и бог свободно вздохнул. Прекрасно. Ни шума, ни голосов, ни холода. Только море. Он просил о парочке вечностей? Забудьте. Сейчас ему больше всего хочется навечно прописаться здесь. Посейдон попытался достать ногой до поверхности воды, но короткий невозможный блик отвлек его. Он был именно что невозможным — ни тусклым, ни бледным, как свет от местной луны и звезд, он скорее походил на прощальный луч солнца на закате, когда огромное светило тонет в водах на горизонте. Он был чужим здесь. Бог несколько раз моргнул и вспомнил, что в последний раз видел свое сознание не таким — в смысле, не привычно-темно-прохладным, — а горячим, обжигающим и ярким… А еще он вдруг отчетливо вспомнил, что такие блики бывают не только при закате. Но и при рассвете. Сознание мгновенно отозвалось на перемену: не успел Посейдон обернуться, как он знал, что собирается увидеть. Огромная золотая рана пылала на востоке (если здесь вообще были стороны света), и небо вокруг залилось алой кровью, которая и не думала кончаться, а перекинулась на лежавшее совсем недавно в покое море. Постепенно красным стало все вокруг. Посейдону до жути хотелось зажмуриться, но он каким-то шестым чувством знал, что это обернется тем же, чем и в прошлый раз, и его выкинет в реальность, прервав рассвет. Поэтому он смотрел. Смотрел, как начала пульсировать золотая рана, как красный цвет зашипел, съедаемый светом. Как только струйка ослепительного огня добралась до горизонта, море повторно вспыхнуло — но теперь уже не красным, а золотым — и бога обдало жаром. — Не бойся. Посейдон резко обернулся и увидел Зевса — того самого, что последним подсунул ему туман. — Я не боюсь, — ответ прозвучал подозрительно спокойно даже для него. — Хотя, наверное, следовало бы, да? В последний раз, когда я тебя видел, ты превратился в склизкую дрянь на моих глазах. — Ты так говоришь, будто тебя это задело. Бог морей промолчал. — Ты точно не боишься? — А должен? — он нахмурился. Вся ситуация с воображаемым братом ему категорически не нравилась. Зевс перевел взгляд на воду, где красовалось множество маленьких ран, подобных той, что пылала на небе. Все они обильно кровоточили и заливали светом всё обозримое пространство. — Есть вещи, которых боится любое живое существо. — Дай угадаю, это что-то продолговатое и золотое, да? Эти ранки, к примеру. Зевс сделал большие глаза. — Какие к Урану ранки? Ты серьезно зовешь трещины ранками? Посейдон засмеялся, не обращая внимания, что свет затмил почти всю спасительную темноту вокруг. — А тебе ведь известна природа трещин. Бог посмеялся еще немного, но настороженный взгляд вцепился в серьезное лицо брата. Он вытер рукой выступившие капли пота на лбу и спросил: — Кто ты, Тартар тебя дери? — Зевс. — Нет. Я тебя еще раз спрашиваю: кто ты? Туман или… — Или, — Громовержец улыбнулся. Жаль, что настоящий не делал это также часто. Поднялся ветер. Воды больше не было видно, и только неровная линия горизонта еще кое-как различалась сквозь дрожащее марево. Богу подумалось, что происходи это в реальности, порывами его бы точно засосало в одну из трещин. — Слушай, а ведь правда не боишься, — веселый тон Зевса никак не согласовывался с происходящим, и Посейдон раздраженно нахмурился. Он чувствовал: надвигалось нечто серьезное. — Ты тоже. — По той же причине, почему не боишься ты сам, — и в кого младшие братья всегда такие настырные? Ветер усиливался, и уже который раз за последнее время бог морей озаботился мыслью, что брат может не расслышать его. Но откуда-то изнутри пришла уверенность: нет. Сейчас будет услышано всё. — То есть тогда ты тоже сказал правду, — медленно проговорил бог морей. — Про смерть. Линия горизонта дрожала и истончалась, но Зевс больше не смотрел на нее. — Никогда бы не подумал, — искренне выдохнул Посейдон. Они продолжали парить между тем, что раньше было небом и морем, и смотрели, как золотые ошметки летали повсюду, слишком похожие на пролитый ихор. Предчувствуя скорую развязку, бог морей неожиданно для себя протараторил: — Знаешь, я и сейчас не хочу умирать. Не верится, что это конец. Если ты действительно связан со мной, то должен знать, о чем я: прожить тысячи лет, познать всю прелесть и боль жизни, видеть, как моря превращаются в сушу, а на месте гор возникают долины… — он не смотрел на Зевса. — Выбрать смерть всегда слишком просто. Это… скучно.  — Аид бы оскорбился, — они улыбнулись. — Но ты неправ, это совсем не конец. Посейдон с недоверием уставился на брата. — Я останусь. Встречу рассвет. — Ты всегда больше любил закаты, — прошептал бог потрескавшимися от жары губами. Ему на миг показалось, что чего-то — кого-то — очень не хватает на их маленьком празднике Жизни-Смерти. Но образ Зевса продолжал висеть рядом, и просить о чем-то большем отдавало чрезмерной наглостью. Черная ниточка горизонта, разделявшая верх и низ, натянулась, застыла и бесшумно надломилась. Их ослепило. — Смотри, смотри же, — услышал Посейдон властный голос брата. — Началось.

***

 — Лео? Странное ощущение. Он словно смотрел фильм от первого лица. Наверное, это можно было назвать хоррором. Сейчас люк на чердак должен медленно открыться, потом в квадрате света покажется голова какой-нибудь красотки, а потом он — очаровательный маньяк со стажем — проломит ей голову лежащей рядышком дубинкой… Лео показалось, что по коже пробежали мурашки. Его мозг пытался заглушить паникующий разум многочисленными шутками, но помогало это мало: в конечном итоге первый шок сходил, обнажая ужасную правду. Состояла эта правда в том, что он больше не был хозяином своего тела и что новым владельцем — полноправным, жестким и бескомпромиссным — был Тартар (от этой мысли у Лео подкосились ноги… бы). Но самое главное и пугающее было то, что чердачный люк действительно открывался, и полубог прекрасно знал, кто так торопился сюда. Он слышал ее запыхавшийся голос. Слышал, как она зовет его. Рейна взобралась на пятый этаж и легко встала, привычным движением отряхивая колени. В свете свечей фигура девушки казалась особенно тонкой, но Лео знал, что в ее случае доверять первому впечатлению — плохая идея. Очень. В смысле, лучше этого не делать никогда в жизни. Тартар, к счастью, с дочерью Беллоны близко знаком не был. Более того, из-за того, что забившееся в самый угол сознание Лео теперь улавливало тончайшие перепады настроения своего захватчика, он мог с уверенностью подтвердить: к такому повороту сюжета бойфренд Геи подготовлен явно не был. Объявляющаяся без предупреждения Рейна в подготовленную заранее стратегию, видимо, не вписывалась совершенно. Вальдез чувствовал растерянность Тартара и с замиранием сердца ждал, что же тот предпримет. Разумная часть подсказывала, что от свидетелей принято без сожаления избавляться, но этот странный чувак с воронкой вместо лица слыл большим оригиналом, судя по рассказам Персабет. Он не разочаровал. Лео почувствовал, как к нему прикасается нечто теплое и малиновое, и с удивлением обнаружил, что таким способом Тартар выражает любопытство. Ну ничего себе. Только вот этого художника обидеть не каждый бы смог, пронеслась напряженная мысль у Вальдеза. — Р…ре-е-е…йна? Звук собственного голоса вызвал у Лео приступ бессильной ярости вперемешку с тихим ужасом. Наверное, Тартару было непривычно управлять человеческими связками, и имя девушки вышло смазанным и хриплым. Вальдез было удивился, откуда он вообще его знает, но быстро ответил сам себе — очевидно, вместе с телом титан заполучил и неплохую часть памяти. «Не за что, кушайте, не обляпайтесь», — полубог попытался сконцентрировать свой гнев, но смог добиться только того, что Тартар рассеянно провел рукой по стрельнувшему болью затылку. Это не укрылось от Рейны. — Все в порядке? — даже в полумраке чердака было прекрасно видно ее сжатые кулаки и скованную позу. Она словно еще не до конца определилась, переходить ей на «ты» или включить свою излюбленную официозность. — Я приехала только что и мне сказали… — Да… да, со мной все за-ме-ча-тель-но, — Тартар осторожно, по слогам, выговорил длинное слово, совсем не заботясь о том, что перебил кого-то. — Пре-крас-но. Лучше не бывает. Да, — кажется, он наконец освоился с речью, потому что Лео ощутил холодные брызги фиолетового. Он был доволен. — Мне не нужна помощь, можете идти. Неужели не все бессмертные настолько бестолковые, чтобы устраивать шумиху из ничего? Надо же. Хотя бы за попытку стоило дать Тартару пару очков сверху. «Но исполнение топорное. А еще он мудак», — едко добавил Вальдез. Рейна застыла. Она ожидала чего-то другого? «Может, она уже получила мое письмо?» — сердце сына Гефеста екнуло и защемило. — «Ну да. Хорошие моменты всегда должны случаться только во время какого-то дерьма, а то я забыл.» Больше всего в данный момент ему хотелось (если опустить, конечно, желание вернуть себе контроль над телом) ошибиться и увидеть, как Рейна кивает и убирается с чердака восвояси. Подальше отсюда, лишь бы Тартар не смог до нее дотянуться. А уж что он собирался делать с самим Лео… Он сглотнул. Рейна вдруг расслабилась, словно какая-то мысль успокоила ее сомнения, и приблизилась на шаг. Тартар и Лео синхронно напряглись. — Вальдез, — несмотря на то, что она обратилась по фамилии, этот раз каким-то образом умудрялся звучать намного мягче остальных. — Я хотела… Я хочу сказать, что читала твое письмо. Неугомонное сердце Лео сначала взлетело к горлу, а потом ушло в пятки. О, Рейна. «Мне правда хочется, чтобы ты его никогда не читала, если это будет означать твою безопасность. На самом деле, если бы ты не умела читать, все было бы гораздо проще», — добавил после некоторого раздумья Вальдез. Его внутренний монолог прервался снопом горячих белых искр, и сын Гефеста мысленно закричал от боли. Даже радость Тартара несла страдание. «Вообще-то это я тут должен радоваться, ты, безличный придурок, тебя оно никоим… Ох, дери тебя чесалкой Диониса…» — Лео жадно присосался к потокам мыслей титана, надеясь, что как всегда ошибся в своих рассуждениях. Но в этот раз, чертов, чертов раз! он оказался прав. — Письмо? Ах, про строительную технику, да, точно. Кажется, я отправил его всего два дня назад. Не ожидал такой быстрой реакции, — у Тартара просто отвратительно получалось копировать интонации Вальдеза. Или, если быть откровенно честным, не получалось вовсе. — Да, про технику, — осторожно согласилась Рейна. Судя по всему, она тоже уловила перемену и лихорадочно пыталась понять причину: искала ее в себе, в произошедшем на Олимпе, в неловкости разговора и сложном характере самого Лео… — Но там было еще про кое-что. Перечеркнутое. Много раз. Слишком много, Вальдез, ты же знал, что я все равно прочту, мог бы так сильно не стараться. Если это было не тепло в ее голосе, то тогда он — сын Артемиды, ей-богу! «Только попробуй испоганить это, полудурок». Тартар улыбался. Лео не мог видеть, но чувствовал фиолетовый холод, и представить сухую улыбку на своем лице оказалось просто. Слишком просто, к его ужасу. — Скажи, Рейна, а ты знаешь, что такое любовь? Претор растерянно моргнула. Вообще некоторые авторитетные источники, вроде женских романов в мягких обложках, утверждают, что в среднем каждая третья женщина будет рада услышать эту фразу и не менее рада дать на нее развернутый ответ. Но Рейна всегда была либо первой — как лидер Нового Рима, либо второй — в случае своих неудачных влюбленностей, которые оказывались уже заняты кем-то другим. Вполне возможно, что как раз теми третьими, это было бы логично, подумала девушка. — А ты? Знаешь? — голос показался Лео более жестким, но скрыть легкую дрожь ей так и не удалось. Он не узнавал ее. Сильная амазонка стояла и пыталась доказать кому-то свою бесстрастность, попутно вытирая вспотевшие ладони о джинсы. Все равно, как если бы Лео вдруг стал беспомощным и смирился с этим. Хотя, подождите-ка… Они слишком изменились за время с Рождества. Сколько там прошло? Дня два? Кажется, сегодня должно было быть двадцать седьмое, но Лео никогда особо не следил за датами. — К чему это ты ведешь, Вальдез? — не выдержала Рейна долгого молчания. Интересно, сколько раз она прокручивала эту сцену у себя в голове? Потому что происходящее явно не совпадало с ее собственными мыслями. Рука, невольно потянувшаяся к ножнам, это подтверждала. — Я знаю, — продолжал Тартар, не обращая на нее внимания. Разыгравшийся перед ним спектакль оказался слишком занятным, чтобы отпустить дочь Беллоны восвояси. — И я отвечу тебе. Считай это постскриптумом. Не было слышно даже скрипа половиц. — Любовь… Любовь — это не то, что ждало тебя здесь. Давай честно ответим, сколько раз ты вспоминала Лео Вальдеза за эти полгода? Пока ты думаешь, я отвечу за себя: по-настоящему ты стала моим бредом только с начала декабря. До этого я все еще горевал по ушедшей Калипсо, помнишь ее? Бессмертная красотка с карамельными волосами… Рейна ощутила острое желание вмазать ему. Это было необычайно низко. Она проделала такой путь ради него — ради этого? Она поверила в огонь, в то, что он умеет греть, только за тем, чтобы снова оказаться на пепелище? Она допускала возможность того, что сгорит, но… от этого нельзя было сгореть. Хотелось лишь тлеть. Но какая-то вечно разумная часть внутри, что никогда не забывала о своем лидерском статусе, честно и спокойно кивнула: «Да. За все эти полгода я думала о нем не больше пяти раз. Только с приходом декабря, когда он начал присылать свои дурацкие письма, во мне шевельнулось что-то нежное и спросило: а вдруг?» Первое из писем она быстро пробежала глазами и не придала ему совсем никакого значения. Фрэнк был более проницателен, жутко покраснел после прочтения, и потом сверлил ее своим грустным взглядом мишки-панды всю оставшуюся неделю. Тартар приблизился на шаг. — Любовь не может вспыхнуть за секунды. Симпатия с легкостью, а любовь — это результат долгого обдумывания и усердной работы дофамина в крови… Хотя, тебе ли рассказывать? Рейна непроизвольно отступила. Потом еще. Они медленно двигались по кругу, пока Тартар продолжал говорить. Перси был ужасен. Он появился при загадочных обстоятельствах, имел сомнительное прошлое и вел себя по-гречески безалаберно, выводя из себя на раз-два. В принципе, он был неплохим парнем, но Рейна не считала это достаточным оправданием. Он был настолько противоречивой фигурой, что в какой-то момент стал занимать ее мысли больше Джейсона, и через некоторое время она уже чувствовала небывалое облегчение при его виде. А спустя несколько дней она навестила храм Венеры и от души прокляла вечно молчащую статую. Та не ответила. — Рейна, — голос Тартара — голос Лео — давил как огромный камень. — признай: тебе просто было слишком одиноко. Как и глупому Лео Вальдезу. Такая снежная зима в Лагере Юпитера была впервые. Аномальные отметки были в художественном беспорядке разбросаны по карте Соединенных Штатов в новостях, и Рейна в раздражении выключила телеящик. Холодно. Ей было слишком холодно. А потом через неделю ей принесли первое письмо от Лео, и по главному каналу радостно объявили об оттепели. Двадцатые числа, сразу после Рождества. Кажется, они даже назвали точную дату. Двадцать седьмое? Она была так рада услышать эту новость. Они остановились, поменявшись местами. Теперь Тартар стоял около люка, отрезая путь к отступлению. Затылок у него гудел, и титан вновь провел рукой по кудрям, не отрывая взгляда от жертвы. Лео кричал и бил несуществующими руками по сознанию Тартара. Бессмертный мудак небрежно вскрывал старые раны и сыпал на них своей лживой солью, да как он посмел? «Это неправда!» «Ты лжешь!» «Ты понятия не имеешь, что такое любовь». Будь Калипсо здесь, она бы одернула его, а затем обняла. Она была очень добра, несмотря на всю свою внешнюю холодность. Рейна стояла напротив него и дрожала от гнева. — Это неправда, — произнесла она одними губами. — Ты лжешь. Ты… понятия не имеешь, что такое любовь. Сперва она схватилась за ножны, бросила их, начала лихорадочно шарить по столу позади себя, сама пока не знающая, что ищет. Рука наткнулась на теплый эфес, и Рейна взмахнула трофейным мечом. Блики от света свечей заиграли на конце клинка из кости Лидийского Дракена, направленного на Вальдеза. Улыбку сдуло с лица Тартара, и на миг все прекратилось. Лео почувствовал, как устало его тело от долгого нахождения в вертикальном состоянии. Почувствовал, как замерзли ноги в дешевых намокших кедах. Почувствовал, как гудит затылок болью, что вызвал он сам. Теперь узником был Тартар, и многочисленные кляксы обжигающе-холодного зеленого выдавали в нем страх. Он и вправду испугался смертную? Хотя было очевидно, что боялся он не храброй римлянки, а того, что находилось в мокрой от пота кисти — меча, с которым у него сохранилась связь. Все это уместилось буквально в несколько секунд, пока Тартар возвращал себе контроль над телом полубога. И в эти несколько секунд Лео успел прохрипеть своим родным голосом: — Третье лицо. Я никогда не говорю от третьего лица. Это тупо, — а затем его снова откинуло мощным ударом на периферию сознания. Бедная Рейна в ужасе смотрела на сына Гефеста. Ей казалось, что она сходит с ума. Чувство неуверенности, преследовавшее ее с момента прибытия на чердак, усилилось в несколько раз, и девушка снова безуспешно попыталась взять его под контроль. Она даже не была уверена, от чего именно происходит эта неуверенность — от предстоящего разговора, атмосферы или самого Лео. Однако теперь, после его слов, невидимая лампочка зажглась в ее голове. Рейна, к своему стыду, действительно очень мало пробыла с Вальдезом за все время их знакомства, но она никогда не слышала, чтобы тот говорил от третьего лица. Как выразился сам сын Гефеста… это было тупо, да. Не по-вальдезовски. Это больше походило на привычки Олимпийцев и простых божеств, а также… на титанов. Аннабет выглядела жутко уставшей. Так, словно она работала весь день не покладая рук, и теперь сидела и представляла будущий день, который будет наполнен еще большими заботами. После Тартара это стало ее привычным обликом. Рейна молча положила ладонь на ее колено, и уголки губ Чейз заметно дрогнули. Наверное, это была первая искренняя улыбка дочери Афины за последнюю неделю. Дочь Беллоны не могла сказать точнее — они не были друзьями и виделись редко. На самом деле реже, чем хотелось бы. Девушка передернула плечами и Аннабет с внезапным интересом взглянула на нее. — Ощущение странное, — хмуро объяснила претор. — Словно… — Да, — прервала ее Чейз, внимательно изучая лицо девушки. — Знаю. Лео описывал как-то. Так ощущается присутствие Тартара. Она сказала это так просто. Словно уже свыклась. Весь оставшийся вечер Аннабет объясняла ей принцип явления и пыталась шутить про реакцию Вальдеза на это. Рейна смеялась, но попутно подумала, что в этот раз она с сыном Гефеста была абсолютно солидарна. — Не может быть, — выдохнула дочь Беллоны. Она во все глаза уставилась на полукровку… или правильнее сказать на титана? Такое знакомое лицо Лео вдруг показалось до больного чужим. Тартар попробовал осторожно приблизиться, но Рейна взмахнула мечом еще раз прошипела: — Еще шаг и, клянусь, я прикончу тебя на месте. — А как же твое высокое и чистое чувство? — Лео услышал смех титана и вдруг понял, что не сможет больше смеяться как раньше. Это всегда будет напоминать… о нем. — Все, ушла любовь? — Кажется, ты не заметил, но я так и не ответила твой вопрос, — клинок в руке римлянки даже не дрогнул. — Что? — На твой вопрос. Про любовь, — Рейна смотрела прямо ему в глаза, так, что на миг Вальдезу почудилось, будто она обращалась не только к Тартару. — Я знаю, что такое любовь. Да, я не могу говорить из собственного опыта, но у меня есть очень авторитетный источник, — она говорила медленно, аккуратно подбирая слова. Словно медленно выворачивала душу наизнанку. — Однажды, во время поиска, я побывала в Чарльстоне и встретила одну женщину. Она рассказала мне не самую приятную вещь в моей жизни, но между тем она также обмолвилась о парочке важных пунктов насчет любви. Не скажу, что готова рассыпаться в благодарностях перед ней за это, но… да. Наверное, да. Правда, лучше ей об этом не знать, — последнее она пробормотала уже скорее для себя, но все равно достаточно громко, чтобы ее услышали. — Ты думаешь, что какая-то женщина из Чарльстона может сказать тебе о любви больше, чем я? — от его насмешки хотелось удавиться. На лице Рейны не дрогнул ни один мускул. — Да, почему бы и нет? Потому что ту женщину звали Афродитой. Уж она-то знает о любви побольше тебя, бессмертный кусок дерьма! — рука с мечом сделала выпад. Тартар стоял слишком близко и не успел уклонится. Лео не понял, что произошло, но вспыхнувшая боль — адская, адская, просто адская боль — быстро свернула все попытки выяснить это. На миг к нему вновь вернулся контроль над телом, и он почувствовал, как по коже течет нечто теплое и липкое. «Тепло — это хорошо», — успел подумать Вальдез перед тем, как прыгнуть в спасительную темноту. И затем, — «Если это конец, то могу ли я теперь шутить про смерть от любви?» А еще он был просто рад за Рейну. — За кого ты там рад? Рейна? Это твоя девушка? — знакомый голос. Очень знакомый. Раздражительный и… очень дорогой. Песок пляжа Огигии шуршал под мозолистыми руками. Лео с наслаждением смотрел, как красиво белые песчинки стекают с его ладони обратно на землю. — Нет. Нет, она… а что? Ревнуешь? — старая, как мир, шутка, но сын Гефеста аж зажмурился от удовольствия. А затем открыл глаза и обернулся. Коса Калипсо была перекинута через плечо, и казалось, что вместе с лентами она вплела туда несколько лучиков солнца. Нимфа стояла рядом и хмуро глядела на Вальдеза, кривя миловидное лицо в гримаске. — Ага. Вчера, сегодня, завтра и через десять лет, — она еще немного потопталась и уселась рядышком. Солнце припекало. Лео пытался шутить и заводить разговор, но девушка только ограничивалась односложными репликами, а потом внезапно заговорила сама: — Ты знаешь, что такое любовь, Лео? Он застонал. — И ты, ты тоже туда! — и замолчал. Все, произошедшее буквально несколько секунд назад, пронеслось у него перед глазами. Он вспомнил. Калипсо сидела рядом и глядела на него своими невозможными печальными глазами. Красивая и грустная. — Да, и я. Я тоже пытаюсь, — она положила руки ему на плечи и серьезно сказала. — Рейна ждет, полубог. Она заслуживает большего, чем твое бездыханное тело. — Ревнуешь, — зачем-то повторил Вальдез. И правда, зачем? Она ведь ушла. Ушла сама. — Просто я знаю, что такое любовь, Лео, — слишком грустная. — Любить — значит уметь отпускать, — и она положила ему ладонь на прикрывшиеся веки. Сын Гефеста открыл глаза и увидел мертвенно-бледное лицо Рейны. — Слава богам, слава Олимпу, слава Беллоне, Вулкану, Фету… — она до боли сжала его руку. Он бы сказал, что его тело болит так, словно охвачено огнем, но это было бы ложью. Огонь никогда не причинял ему столько боли. Вальдез попытался отстраниться от ужасного ощущения и понял, что лежал на полу чердака и, судя по всему, Тартар больше не хозяйствовал в его теле, раз он мог чувствовать весь этот ад, творящийся внутри. Рейна увидела, как морщится его лицо, и ослабила хватку, но руку до конца не убрала. Странно, но это даже успокаивало. Привыкший к боли Лео даже подумал, что ему вполне может стать легче от одного ее присутствия. Слегка дезориентированный из-за белых вспышек перед глазами, он попытался сказать ей об этом. — Молчи, грек, молчи, — тут же властно приказала девушка. А затем, с какой-то странной, горькой нежностью. — Еще ничего не закончилось. — Но я живой, — хрипло возразил Вальдез. Откровенно говоря, этот факт его утешал не меньше прикосновений Рейны. Тогда на какое-то мгновение он правда поверил, что следующей остановкой будет только Подземное Царство. — И свободный. — Нет, — римлянка вновь легонько сжала его руку. — К сожалению, нет. И она рассказала ему, что, сильно рискуя, ранила его Дамасским клинком, надеясь на то, что меч из-за своей связи с Тартаром сможет убить частичку последнего в полукровке или хотя бы оборвать все ниточки, ведущие к нему. Судя по всему, этот план оказался верным наполовину, потому что титана можно было изгнать лишь на некоторое время, а затем он неизменно возвращался — еще более злой и разъяренный. — Мне приходится резать, — на этом слове она не сдержалась и сглотнула, — тебя, чтобы не позволить ему вернуть контроль. Все будет хорошо, — ответила она на его полный ужаса взгляд. — Я позвала подмогу, они скоро здесь будут. Я уверена. Теперь понятно, почему правая нога болела так, что он почти не чувствовал ее. Но стоило сказать Рейне спасибо, что не стала резать руки. Они ему, как механику, пригодятся… наверное. Взгляд против воли затуманился. — Нет-нет-нет, — девушка снова схватилась за меч. — Он возвращается. Лео уже сам это понял: нога внезапно перестала его волновать, и он вернулся в свой крошечный закуточек разума, отстраненно наблюдая, как Рейна берет и хладнокровно проводит лезвием по живому телу. Он кричал и ругался, — а может, это был Тартар, — а потом снова возвращался на Огигию. — Ты опять здесь? Я думала, ты любишь Рейну. — Я люблю… Я не… Черт, с вашими речами все стало только запутаннее! — Лео недовольно уставился на стиравшую одежду в речке Калипсо. В руках у него тоже была какая-то грязная тряпка, и он неумело поводил ею в воде. — А любовь вообще штука сложная, — в тон ему отвечала нимфа. Потом сдулась и после некоторого молчания произнесла. — Нет, на самом деле, любовь иногда бывает слишком простой. Незаметной. Так ты любишь или нет? — она полностью повернулась полукровке лицом. — Люблю, — резко ответил Вальдез, а затем, очень серьезно продолжил. — Люблю, конечно, но… может, не так, как я думал раньше. — Это ты после речи Тартара передумал? Сын Гефеста поморщился. — Я перед тобой душу вообще-то раскрываю, не упоминай его. У меня из-за него теперь не только нога, но и все тело болит… — И сердце, — добавила Калипсо, набирая воду в сияющий таз. — И сердце, — согласился Вальдез, когда его окатило холодной речной водой. Глаза у Рейны были красные, но она не плакала. Лео был ей за это очень благодарен, потому что если начнет плакать она, то это, во-первых, разорвет ему душу, а во-вторых, это будет означать, что для него действительно все кончено. Раны на ноге все прибавлялись, и к каждому новому появлению Тартара было невозможно привыкнуть. Единственное, что его спасало — это мягкие, успокаивающие руки Калипсо. Или они принадлежали Рейне? — А помощи-то нет, — прохрипел Вальдез, ни к кому в особенности не обращаясь. — Будут, будут, они придут, — убеждала его римлянка, в который раз поднимая проклятый клинок. Это все напоминало какой-то странный арт-хаусный фильм. Знаете, Лео никогда не любил арт-хаус. — А вы придумали, как победите Тартара, когда придет помощь? — спросила Калипсо во время одного из его обмороков. Сын Гефеста долго смотрел на нее, а после пробуждения задал тот же вопрос Рейне. Она посмотрела на него в ответ, и он заметил в уголках ее глаз капельки влаги. — Слушай, — Вальдез первым нарушил негласный договор о тишине между ними и привлек внимание дочери Афины. — Я все про тот же след. Если он прилипает к людям, разве он не может с тем же успехом прилипнуть к вещам? — Со временем этот отпечаток выветрится, — неуверенно бросила полукровка. — А если нет? — Лео не заметил, как перешел на шепот. — Что тогда будет? Ему очень не хотелось умирать. Особенно — вот так, побежденным, в луже собственной крови, без всякой борьбы. Особенно с плачущей около него Рейной, чтобы их там ни связывало, любовь — не любовь. Это все равно было больно. Вальдез явственно ощущал, как его решимость истекает с каждой секундой все больше и больше, и вдруг подумал, что Калипсо была права: иногда любить — просто любить — очень легко. — Любить — значит уметь отпускать, — нимфа была грустна и прекрасна. Если они не уничтожат Тартара, то Рейна будет в опасности. Его друзья… тоже будут в опасности. Сын Гефеста глубоко вздохнул, заглядывая в голубые разводы, оставшиеся в его разуме от титана. Его далеко идущие планы стремительно пронеслись перед глазами юноши, но тот смог уловить суть. И она ему категорически не понравилась. А еще он уловил, что эти разводы нельзя будет отмыть ни одним стиральным порошком мира. Он почувствовал себя смертельно больным. Словно жить ему осталось всего ничего. — Убей меня. Рейна смотрела на него влажными глазами и молчала. Что же ты молчишь, скажи хоть что-то, обзови, ударь, но только не принимай это с молчанием. Пожалуйста. Он никогда не чувствовал себя героем. Ему всегда нужна была поддержка. И в данный момент он не чувствовал ни капли стыда. — Убей, убей, скорее, пока он не вернулся! — Лео дернулся в попытке сесть, схватил ее руку, сжимающую меч, но застонал от боли и повалился обратно. Рейна отдернула руку с клинком подальше и покачала головой. — Ты с ума сошел? Сейчас прибудет помощь, все будет хорошо, — но по лицу было видно, что она сама уже не верила в свои слова. Что могут сделать другие полукровки с могущественным Тартаром? От богов же помощи сейчас ждать приходилось в последнюю очередь. — Рейна, сейчас даже Хирона в Лагере нет, — попытался воззвать к разуму претора Вальдез. — Мы одни. А другие… они сделают все сложнее. Гораздо сложнее, — говорить было трудно, и Лео перевел дух. Неприятная одышка раздражала и была только лишним напоминанием о том, что ждало его впереди. — Если ты читала мое письмо, в смысле, правда читала, то должна понять, насколько это трудно для меня, так что, пожалуйста… не дай мне времени передумать, — в горле встал ком и полубог закашлялся. Когда Рейна не ответила, он пошутил. — Я ждал, что ты, как Джейсон, начнешь катить бочку, что думать это не мое. Он понабрался этого от Перси, ну не ужасно ли? — тут он вспомнил, что ни от Джейсона, ни от Пайпер не поступало никаких новостей, и приуныл еще больше. Дочь Беллоны не засмеялась — даже не усмехнулась. Жаль. Лео бы хотелось услышать ее смех хоть раз в этой жизни. — Ты идиот, — наконец подала голос девушка. — Ммм? В чем именно? Касательно смерти или шутки? Или письма? — в горле было до умопомрачения сухо. Лео кратко зажмурился, и ему при следующем взгляде на Рейну показалось, что над ее головой повис сверкающий венец… нимб? больше походило на рассеянное сияние. — Всего. Но особенно смерти, — она все еще гнула свою линию. — И, Вальдез, если ты действительно имел в виду то, что написал в письме, то ты также должен прекрасно понимать, как трудно это сделать мне, — закончила она сухо. — Ах, надо же, чтобы привлечь твое внимание, достаточно было просто замарать бумагу. Здорово. Жаль, не додумался раньше, — кажется, они наконец-то подобрались к кульминации. Лео чувствовал это и не знал, радоваться ему или выть от бессилия, в который раз за день. — Ты привлек мое внимание именно словами, — было что-то искренное и неподменное в голосе, такое, что резко отбило у сына Гефеста желание шутить дальше. — Мне очень важно знать, писал ли ты свои мысли, или ты их где-то услышал. Правда важно. Под ее пытливым и тяжелым взглядом щеки Лео, до этого бледные, покрылись легким румянцем и были красноречивее всех возможных слов. — Но почему? Рейна медленно наклонилась, свесив свою косу (не такую толстую, как у Калипсо) ему на живот, и прошептала в самое ухо: — Потому что именно это входило в ту «парочку важных пунктов насчет любви», что рассказала мне Венера в Чарльстоне. Лео слышал в образовавшейся тишине, как совсем рядом бешено бьется горячее сердце римлянки, и думал, что даже попытка в любовь вышла у него через одно место. Вот это да! Ну чем не сюжет для фильма? Весь их потенциальный роман строился на двух совпавших фразах, которые оба посчитали знаком. Проблема состояла в том, что оба они не верили в знаки. Она была слишком разумна для этого, а он — пытался увиливать от Судьбы всеми силами. Иногда очень опасно нарушать собственные правила. Тартар возвратился еще раз. — Ну, как? — любопытная Калипсо сидела рядом и порывалась подавать инструменты. Лео рассматривал узор из тени от листьев на ее коже и даже не глядел в сторону разобранного перед собой механизма. Наверное, едва ли не впервые в жизни ему было совершенно плевать на технику. — Что — как? — То есть? Откровенный разговор, разумеется. Он ведь должен был к чему-то привести, открыть что-то. Иначе зачем они, эти разговоры, нужны? Дерево качнулось, и тень смазалась. Лео скривился. Как, как — а Аид его знает, как. Никак. Все, что они выяснили, так это то, что произошла какая-то ошибка. Но только вот обычно таких глобальных ошибок не происходит; не с такими, как они. А может, только с такими это произойти и может. Вальдез запутался и раздраженно пнул грустно звякнувший кусок металла. Кто же они? Идиоты? Несостоявшиеся влюбленные? Случайные жертвы стихийных событий? Они были лишь незнакомцами из разных миров, и всем, даже им самим, это было хорошо известно с самого начала. Узор теней от света свечей на чердаке оплетал смуглое запястье Рейны причудливым браслетом. — Ты знаешь… Я так и не извинился как следует. Прости меня, — он заметил ее удивленный взгляд. — За Лагерь Юпитера. За ту атаку. Да, я понимаю, что все это были проделки Геи, но это не умаляет моей вины. — Я устала обзывать тебя, — устало провозгласила дочь Беллоны. На юном лице обнаружились какие-то глубокие морщины, больше подходящие старикам… или это все злополучные свечи и тень от золотого свечения вокруг? Его было слишком много. — Ты правда был не виноват. И к тому же, — она вдруг улыбнулась и на миг затмила и свечи, и злополучное сияние. — твое дружеское предложение строительной техники действительно очень поможет нам. — Ого, теперь у меня в друзьях все ныне живущие преторы Нового Рима? Тренер Хедж назвал бы это джек-потом. — Я бы не назвала нас друзьями, — честно ответила Рейна. О’кей, это было больно. Но, с другой стороны, глупо было отрицать очевидное, и Лео был очень благодарен, что она была искренна с ним. Это было приятно. — Тогда ты мое одиночество, — парировал Вальдез, чувствуя, как в уголках глаз собираются слезы от яркого света. — А я — твое. Вот мы и встретились, как говорится. Да откуда, сатир бы вас побрал, столько света? Свечи на такое не способны. «Ну все. Приехали. Теперь Тартар еще и личный сорт глюков предоставляет, невероятно». Пора было заканчивать эту странную и грустную историю. — Убей меня. Щеки Рейны прочертили две влажные дорожки. Она больше не верила в счастливый конец. — А больше ты ничего не хочешь? — Хочу, — сын Гефеста улыбался. — Ты можешь… напоследок… посмеяться для меня? Свет сиял все ярче и ярче, и свечи плавились, стекая на проклятый хлипкий пол — но не долетали и падали в открывавшиеся сверкающие трещины. Трещины были повсюду. Рейне казалось, что чья-то холодная лапа сжала ее сердце и запустила когти внутрь. Она почувствовала необъяснимый иррациональный страх, и от одного только взгляда на раненого Лео хотелось кричать. Температура поднималась, но она этого будто и не замечала, не отрывая глаз от бедного полубога. Был ли этот страх проклятием Тартара или ее собственным порождением? Она не знала. Ей просто было страшно. Однако давным-давно, в другой жизни, Пит научил ее бороться со страхом грубо и дешево — захватывая волю в кулак и решительно действуя. Поэтому она снова наклонилась ближе к Лео и чуть слышно проговорила: — Я дам тебе нечто большее. Глаза Вальдеза расширились, когда их губы встретились в кратком поцелуе. В голове юноши взорвался фейерверк, и в нем было много, слишком много горячих белых искр… Лео вцепился ослабевшими руками в ворот кожаной куртки девушки и оттолкнул от себя, но было уже поздно — постоянно гнетущего присутствия Тартара в его голове больше не было, лишь слабый отпечаток-пометка, означающая принадлежность тела титану. Однако сказать об этом Рейне он не успел — слова умерли на его губах, когда наточенная кость Лидийского дракена вспорола ему живот. Руки у Рейны дрожали. Она сидела и тряслась всем телом в беззвучных рыданиях, не замечая ни поднявшегося ветра, ни ослепляющего света ста тысяч солнц — в ее маленьком мире вновь было холодно. Только на грани сознания расплывались фиолетовые пятна чьего-то довольства. Она так и не выпустила из рук эфеса меча, когда одна из трещин подобралась слишком близко и затянула ее в свое брюхо — золотистое светящееся ничто. Рейна глядела в распахнутые глаза Лео и вспоминала, с каким воодушевлением взбегала по лестнице Большого Дома какой-то час назад. Это было хорошо. Это мир был так хорош за секунду до взрыва.

***

На Огигии был закат. Сын Гефеста стоял, с наслаждением вдыхая ночную прохладу и приветствуя приходящую с востока темноту. После огненного месива на чердаке вечерний сад Калипсо вполне себе тянул на звание рая. Нимфа осторожно сжала ладонь полубога. — Пора отправляться в настоящий рай, герой. Лео неохотно оторвался от заходящего солнца и взглянул на мягко улыбающуюся девушку. — Я не поверю, что ты правда думаешь, будто я его заслужил. Калипсо засмеялась и потянула его с насиженного места куда-то вглубь острова, подальше от океана. — Верь-не верь, а нам действительно пора! Лео захотелось тоже засмеяться, но он поймал взглядом уже ставшие редкими отблески зашедшего солнца и вспомнил кое-то. — Погоди, а как же Рейна? Что стало с ней? Калипсо остановилась. Медленно повернулась. Внутри юноши поселился предупреждающий холодок, и когда она ответила, его внутренности скрутило от ужаса: — Рейны больше нет, Лео. Отныне ее новый хозяин — Тартар.

***

Полуразрушенный Тронный зал Олимпа озарился несколькими вспышками телепортаций. Лежавшие до этого в покое осколки задрожали, реагируя на еле сдерживаемый гнев появившихся Олимпийцев. — Арес, ты совсем с катушек слетел? Какого черта ты исчез в самый разгар погони? — запыхавшийся Дионис зло сверлил взглядом не менее злого бога войны и пытался заткнуть в себе желание сомкнуть пальцы на его горле. Арес обернулся на голос и оскалился. — Погоня? Погоня?! Стоит ли напомнить, что никакой погони в изначальном плане не было? Мы должны были тихо-мирно изъять полукровку, а не гонять его по подземельям! — он фыркнул. — Пацан выглядел так, словно мчался поскорее пожаловаться своему папочке. — А ты и испугался! — А ты будто нет. — Ой, будем честны: все наложили в штаны при мысли, что Аид о нас узнает. — Не говори за всех, — появилась в новой вспышке Артемида, и почти сразу за ней, с интервалом в секунду, в зале возник Аполлон. — Как минимум половина наших все еще внизу, пытаются понять, что произошло. Присутствующие переглянулись и одновременно вздохнули. Стоило признать, что их план не был идеальным, и что по-хорошему надо было послушать Афину и доработать некоторые детали, но когда они в последний раз работали в команде? Даже смертные в своих книжках с мифами начали путаться, а уж они привыкли находить объяснение неизвестному как никто другой. Хотя, может, не все еще потеряно? Вряд ли тот полубог успел выбежать из ОХИВЗВ за столь… — Изъять? Или мне послышалось? Олимпийцы напряглись и обернулись к одному из немногих уцелевших тронов: там в одиночестве восседала Гера, хмуро наблюдавшая за их спором. Она отказалась участвовать в странных прихотях мужа без толковых объяснений, заявив, что всегда действовала лишь по своей воле, и, как только другие боги телепортировались в Подземное Царство, удалилась в Тронный зал, ожидать их возвращения. Напряжение Олимпийцев при этих словах ощущалось даже с такого расстояния. — Вам напомнить, что приказал сделать мой муж? Я не скажу, что слушала сильно внимательно, но там определенно было что-то про «заставить уйти по собственной воле», а не проявить инициативу и «тихо-мирно изъять». Последовавшая тишина была красноречивее всех возможных оправданий, которые так и не последовали. Гера изящно поднялась с трона и, уменьшившись до человеческого размера, степенно прошествовала к замершим Олимпийцам. Да, обыкновенно они разговаривали на равных, но бывали моменты — и сейчас был явно один из таких — когда все вдруг вспоминали, кто является вторым лицом в этом просторном зале. — Только не говорите мне, — проговорила она сквозь плотно сжатые губы, осматривая каждое повернутое к ней лицо. — что решили ослушаться прямого приказа. — Фактически, приказ мы бы выполнили, — невозмутимо возразил Гефест. — Из ОХИВЗВ полукровка бы пропал. И, плюс, не смог бы потом нажаловаться Аиду. — При чем тут… так это был его сын? — богиня брака в удивлении вскинула брови. — Надо же, если честно, я ставила на Персея. Не думала, что отпрыск Аида может быть таким отчаянным, — взгляд ее затуманился, словно она уже прикидывала открывшиеся перспективы. — Да… да, интересно… — Личность полукровки нам не была принципиальна. И так было ясно, что это либо Посейдонова икринка, либо сынок Плутона. Третий заговорщик уже у нас, — Арес встрепенулся. — Кстати, где он? Близнецы переглянулись. — В последний раз мы его видели, когда запирали в комнате дяди Аида, — протянул Аполлон. Заметив, с каким ужасом на него посмотрели окружающие, он смутился. — Нет, а что оставалось делать? Все остальные разрушены. — С ним Зевс, — коротко ответила Гера. Признаться, она начала волноваться из-за возрастающего внимания мужа к ее герою, но волнение соседствовало с чем-то вроде тихого удовлетворения. Джейсон хороший мальчик. Он заслужил это внимание. — Но вы так и не ответили на мой вопрос. Зачем вам тот полубог? Или… ты сказал «не принципиальна»? Арес, увидев огонек понимания в ее глазах, довольно кивнул. — Невозможно отрицать, что все это зашло слишком далеко. И нам нужно вернуть все в прежнее русло как можно скорее, пока не стало еще хуже, — подала голос молчавшая до этого Деметра. В отличии от сестер, она предпочитала принимать активное участие в происходящей мешанине событий. Все уставились на Геру, ожидая ее реакции. Она молча обдумывала это с минуту, после чего спросила: — И как же вы надумали воплотить это в жизнь? Олимпийцы выдохнули с заметным облегчением. То, что богиня брака не порывалась с ними спорить, означало, что-либо она была в хорошем настроении, либо что она могла поддержать их позицию. Несмотря на всю свою пафосность и временами истеричность, Гера была мощным союзником. Арес улыбнулся, обнажив ряд кривоватых зубов. — Шантаж! — Это звучит как-то неблагородно, — заметил Аполлон. — Заткнись, — устало сказала Дионис. За столько лет проживания в Лагере у него больше не возникало проблем в общении с трудными подростками. — Он впервые назвал вещь своим именем, не порть момент. — Дети Большой Тройки, — ответил на повисший в воздухе вопрос Геры Гефест. — Наши многоуважаемые правители недавно вполне ясно обозначили, что для них дороже ничего нет, — последнее прозвучало заметным упреком в сторону матери, но та даже не обратила внимания. — Это точно, — она поморщилась. Сколь бы она не ценила Джейсона, все эти пляски с криками на тему, кто больше любит своего смертного ребенка, очень раздражали и порой доходили до абсурда. Ну или до разрушения мира. Знаете, прямо как сейчас. — Поэтому мы пришли к выводу, что это единственное, что может заставить их сесть за стол переговоров, — закончил историю Дионис. Глаза Геры округлились. — Вы же не… Вы серьезно вознамерились похитить всех детишек братцев? — она покачала головой. — На это могли решиться только такие бессмертные олухи, как вы. Это безумно опасно. А если Зевс узнает? Я промолчу насчет Посейдона, но тот же Аид пылинки с сына сдувает, он его из-под надзора-то не выпускает. — Как оказалось, выпускает, — весело возразил Аполлон. — Не кричи, — отмахнулся Арес. — Основной план мы продумали гораздо лучше, чем для поимки Ди Анджело. К примеру, римляне совсем скоро обещали привезти прямо на Олимп второе дитя подземелий. Так что дочурка Плутона скоро также окажется у нас. — Это будет не так просто, — возразила Артемида. — Хейзел сильная девочка, к тому же явно не горит желанием лишний раз встречаться с нами. В ее случае это понятно. — Римляне — ребята исполнительные, в отличии от тех же греков, — обиженно сказал бог войны, а затем прищурился. — Кстати, а где твоя обещанная Талия? Или зажмотила для дела свою подопечную? Богиня охоты вспыхнула. — Для дела мне ничего не жалко. Но ты забываешь, что моих охотниц не так просто взять в плен, — она гордо вскинула подбородок. — Не завирайся, девочка, — Арес искривил губы в ухмылке. — Очевидно, что ты просто не хочешь ее впутывать в это дело. За своих в упор стреляем, да? — Вообще-то удержать охотниц действительно не так просто, — со знанием дела подтвердил Аполлон. — Ну, а когда они затаивают злобу на тебя… Знаешь, брат, я бы серьезно порекомендовал забирать Талию последней, она такой кипиш поднимет, что Зевсу станет известно о наших планах в рекордно короткие сроки. — Я тебе не брат! — Это фигура речи! — Заткнись еще раз, — прервал его Дионис. Он с подозрением посмотрел на близнецов. — Я понимаю, здесь все обеспокоены возможностью раскрытия и последющей взбучкой, но такими темпами у нас ничего не выйдет. Каждый должен выполнить свою часть плана. С одним-единственным сынком Юпитера далеко не улетишь. — Его тоже пока вряд ли можно считать «нашим», — заметил Гефест. — Учитывая, под чьим присмотром он сейчас находится. — Выманить его из-под ока Зевса будет легко, — возразил Дионис. — Грейс недолюбливает папаню, он согласится на первое наше предложение о побеге. Можно даже попробовать после захвата переманить на нашу сторону — он окажется полезным, когда мы будем выслеживать Джексона. — Если честно, то он не показался мне настолько недолюбливающим отца, — с сомнением протянул Аполлон, переводя взгляд с одного бога на другое. — К тому же, нельзя исключать, что он потом проговориться Зевс… — Исключать нельзя всё! — рявкнул рассерженый Арес. Неуверенность бога солнца тормозила дискуссию, совсем скоро оставшиеся внизу Олимпийцы должны опомниться и примчаться на Олимп. А как показывал опыт, чем их становилось больше, тем дольше они принимали важные решения. Но что-то в тоне юноши его насторожило. Арес придержал очки за дужку и всмотрелся в бога. — Что-то ты зачастил упоминать Зевса к месту и без, юнец. Аполлон отвел взгляд и невнятно пробормотал что-то о «всего два раза и было». В мертвой тишине послышался гул далекого ветра, и присутствующие синхронно повернули головы к небу. Все было как обычно: полуразрушенные храмы малых божеств вперемешку с порванными гирляндами, да толстый ковер грязно-серых облаков, нависающих ниже обычного. — Это все прекрасно, — наконец подала голос Гера. Она уже просчитала возможные варианты развития событий и пришла к выводу, что в кои-то веки ее дети (и не только) предложили что-то разумное. — Но на данный момент у вас только Джейсон, а Ди Анджело, успевший увидеть вас, сейчас наверняка уже бежит к брату докладывать о нарушителях. Как вы думаете объяснить это Зевсу? Бог войны пожал плечами, показывая, что ничего страшного не случилось. — Творческая неудача. — Отец захочет наказать виноватого, — угрюмо пробормотал Аполлон, вспоминая гнев отца после случая с Октавианом. Все обошлось намного лучше, чем могло бы (в том числе для самого потомка Фета), но Громовержец все равно устроил сыну взбучку, уведомив, что, если тот будет уличен в еще каком-либо мутном деле, наказание будет гораздо больше. Олимпийцы уставились на него, и от этого взгляда Аполлону стало неуютно. Гелиос знает, что могло прийти в их безумную головушку. — Что? — Так ты вызываешься добровольцем? — быстро переспросил Дионис, покачав головой. — А ты отчаянный. — Я не… Нет, я не буду брать вину на себя! — по спине пробежал холодок. Бог солнца обернулся на сестру, ища поддержку. Артемида стояла и демонстративно смотрела в другую сторону. Ее щеки, с которых по божьей прихоти еще не сошла детская пухлость, были бледнее мела. — Но ты и так уже виноват, — указал Гефест, придавливая юношу своим тяжелым взглядом. — Отец даже не удивится, если услышит. — И не будет докапываться до истины, — с удовольствием продолжил Арес. Он заметил, как покраснело от гнева лицо Аполлона, и засмеялся. — Да ладно, малыш, тебе будет полезно походить какое-то время простым смертным, без своих способностей. Да и те не твои, помнишь, как ты их получил? Пришел добрый дядя и подарил… — Я всегда был хорошим поэтом, — прошептал бог солнца. Дионис непонимающе моргнул и склонил голову со внезапно проснувшимся любопытством: — Я что-то пропустил? Разве власть над Солнцем ему не от Гелиоса перешла, когда тот исчез? — Он о другом, — быстро перебила его Гера. Она грозно посмотрела на Ареса, и тот, прекратив смеяться, невольно отступил и заткнулся. Предчувствуя, с какой скоростью возрастает заинтригованность Диониса, богиня отрезала поток будущих расспросов. — Это неважно для нашего дела. — Вообще-то важно, — обиделся бог виноделия. Ему очень не понравилось, что горячо любимые родственники за его спиной насоздавали кучу секретов и теперь отказывались делиться. — Как я буду голосовать за кандидатуру Аполлона, не зная, в чем он еще повинен? Откровенно говоря, у меня есть претензии к немного другим личностям… — Еще ничего не решено! — закричал бог искусств. — Это только пока! — закричали в ответ. В Тронный зал вернулись привычные споры и взаимные оскорбления, и даже серое небо, казалось, стало чуть выше, лишь бы отдернуть свои просторы от крикунов. Постепенно в спор включились все, даже внезапно прибывшие Гермес с Афродитой пытались сказать что-то про жаждущую набить всем присутствующим морду Афину и уже спешащую претворить это дело в жизнь. Аполлон сперва попробовал перекричать едва ли не повизгивающего Ареса, но быстро бросил бесплодные попытки. Он прекрасно понимал, что мало кто возьмется встать на его защиту: когда до Олимпийцев дойдет, что перед Громовержцем в провале операции придется отчитываться в любом случае, споры чудесным образом прекратятся, и все дружно «вспомнят», кто во всем виноват. — Я им не мальчик для битья, — с отчаянием шипел бог солнца, пятясь к выходу из Тронного зала. Ему становилось дурно от одной только мысли, что впереди его ждет жизнь простого смертного. В пылу дискуссии никто не заметил, как бог в обличье подростка вышел к главной лестнице и, попытавшись выровнять участившееся дыхание, уставился в молчащее небо. — Дядь, вам плохо? Аполлон отскочил и встал было в стойку, но это была всего лишь маленькая девочка. — Привет, Харриет. Невероятно большие серо-голубые глаза улыбнулись ему. Заплетенные Афродитой косички двумя идеально-ровными полосами пересекали спину, и их кисточки слегка касались холодного мрамора ступеней, на которых сидела Харриет. Богиня любви, проникшаяся к ней симпатией, перед отправкой в Подземное Царство отвела ее в Тронный Зал, но детское любопытство заставило девочку высунуть нос наружу. Судя по всему, богиня уже давно забыла о ней, и Аполлон подумал, как повезло, что Харриет не ушла дальше лестницы. Ходить по полуразрушенному Олимпу все еще было опасно. Девочка обернулась к входу в зал и с грустью спросила: — Они всегда так ругаются? — Нет, — бог тоже посмотрел в ту сторону. — Обычно все гора-а-аздо хуже. Они немного помолчали. Аполлон не знал, нужно ли ему продолжать, а Харриет, казалось, и так чувствовала себя вполне неплохо. Изредка дул противный ветерок, приносивший какой-то горький запах, но девочка даже не морщилась. Она сидела, прилежно сложив руки на коленях и всматривалась в подернутую дымкой даль, где раньше был лифт. Она не выглядела расстроенной или обеспокоенной чем-либо — наоборот, что-то в ее чертах указывало на плохо сдерживаемое предвкушение. Аполлон вдруг вспомнил, какой крепкой хваткой она вцепилась в руку Грейса, когда они выбежали из подвала. Он запахнул куртку и неуверенно спросил: — Наверное, грустно сидеть одной. Харриет оторвалась от созерцания пейзажа и с удивлением воззрилась на него. Наверное, ее подкупало то, что сейчас он выглядел одного возраста с Джейсоном, потому что в разговоре она не чувствовала никакого стеснения, в отличии от общения с той же Афродитой. — Я не одна, — она покачала головой и принялась перечислять. — мама, папа, Джейсон, Мойры… — Постой-ка, — Аполлон подумал, что ослышался. — Прости, я не расслышал, кто-кто последний?.. — Мо-о-ойры, — протянула девочка, явно наслаждаясь тем, как это прозвучало. Затем она посмотрела куда-то через плечо и указала туда же пальчиком. — Вон те. Бог солнца посмотрел в указанном направлении и сглотнул. Буквально десятью метрами левее сидели три морщинистые старушки и увлеченно вязали какую-то тряпку из ярко-желтых нитей. Как же он не заметил их раньше? Судьба подкралась незаметно. Аполлону показалось, что где-то вдалеке зазвенели барабаны, вторя его несмешной шутке. — М-милая? — спросил он у девочки, не отрывая взгляда от Мойр. — Скажи, а ты к ним подходила? В смысле, ты их сама об имени расспросила, или подсказал кто? Харриет нахохлилась, обидевшись. Видимо, ей было очень неприятно слушать такие предположения о себе. — Мне мама сказала. Она с ними работает! — выпалила она и отвернулась, показывая, что не хочет дальше разговаривать. Аполлон тупо посмотрел на нее. — То есть. Харриет посмотрела него в ответ, наверняка думая, что он издевается над ней. — Она работает с ними, — снова повторила девочка, словно это должно было объяснить все и сразу. — Присматривает. Следит. Ругается, если они сделают что-то не то. Аполлон честно попытался представить себе, как богини Судьбы с покаянным видом продолжают вязать свои носки, пока кто-то ругает их, но вышло так себе. — Она рассказывала, что присматривает за ними, как за мной, пока я играю на улице, — доверительно прошептала Харриет. С ее заскоком на дисциплине при этом она была фантастической болтуньей. Это уже больше звучало на правду. Аполлон и правда слышал разные слухи о том, что Мойры редко остаются без присмотра, если только не смотаются куда-то по собственной воле, вершить судьбу очередного несчастливчика. Эта должность была покрыта мраком и слухами, но все же больше тянула на звание «городской легенды», чем на реальность. Гораздо больше общественность волновал вопрос, зачем этот самый «надсмотрщик» может понадобиться Мойрам. Или наоборот — он должен не помогать, а противостоять им? Н-да, в конечном итоге оказывается, что сама система работы Судьбы вызывает некоторые вопросы, не то что исполнителя. В любом случае, сейчас никого рядом не было. На лестнице остались только Мойры, бог солнца и девочка. Аполлон благодарно похлопал Харриет по макушке и побрел в сторону богинь. Та, что посередине, увлеченно поддевала одну новую петлю за другой, взмахивая спицами точно крыльями. Сидящие по бокам не менее увлеченно смотрели на процесс, или, если быть более точным — на уже связанное ярко-желтое полотно, выглядевшее на фоне остальной серости неприлично ярко. Бог спустился на парочку ступеней, чтобы оказаться прямо перед Мойрами. Они не замечали его, полностью посвятив себя вязанию. Аполлон тоже попытался оценить связанное, но почти сразу бросил это дело — он откровенно не разбирался в этом ремесле. Может, у Афины вышло бы лучше. Разве что сама работа выглядела довольно аккуратно, без торчащих нитей. Правда, мастерицам все равно был больше интересен процесс, нежели итог. Бог солнца еще раз осмотрел морщинистые лица, на первый взгляд, безобидных старушек, и повел плечами: они казались ему жуткими. Они всем казались жуткими. Он вдруг вспомнил, глядя, как одна из богинь пытается указать на какой-то дефект в вязании, как ему был любопытен принцип работы этих ниток. То есть, отрезание нити — либо чья-то смерть, либо обрывание какой-то линии, это даже смертные в своих книжках отразили. А вот… если они присоединят к готовому изделию еще один кусок — случится ли пересечение параллельных реальностей? Надо рассказать об этом знакомым фантастам… Или если им вдруг захочется, ну, перевязать все это? Может ведь что-то не понравиться, что же тогда… Аполлон стоял и представлял, как было бы здорово переписать прошедшие дни. Чтобы р-р-раз! — и все снова забыли про него, и чтобы больше не приходилось гоняться за детьми Большой Тройки, и чтобы сама Большая Тройка перестала крушить мир в капусту. Бог солнца моргнул и с большим, нежели раньше, интересом посмотрел на вязание. Гудение ветра стало как будто ближе, но бог не обратил на него внимания. — Подождите, а где Аполлон? Аполлон! Где этот мальчишка? — надо же, заметили. Но это, в принципе, было уже не важно. Бог искусств уже сидел на ступенях и что-то чиркал на коленке, на неизвестно откуда вытащенной бумаге. Он чувствовал, как сухо в горле, и судорожно сглатывал, пытаясь прогнать наваждение. Волнение! Интересно, это потому что он сейчас в теле подростка или ситуация действительно настолько плоха? Он поставил точку и внимательно перечитал написанное. Десяток предложений, не больше, но этого должно было хватить. — Аполлон, вот ты где! Постой, что ты делаешь? Бог подошел к представительницам Судьбы и, кратко взглянув в старые, как само время, лица, принялся вслух зачитывать написанное. — Это Мойры? Что они там делают?.. Аполлон, ты… с ума сошел?! Ветер гудел совсем близко. Грянул гром, и на мрамор начали падать первые капли, окрашивая плиты в крапинку. На Манхэттен пришли дожди. Ни Мойры, ни Аполлон не обратили ровно никакого внимания на погоду. Стоящие около дверного проема в Тронный зал хотели было кинуться и помешать ему, но поняли, что не успеют: та из богинь, что сидела посередине, подняла лицо от своей работы и посмотрела на юношу. Затем на листок в его чуть дрожащих руках. И потом, оглянувшись на своих сестер (или подруг? никто не знал, чем связаны эти три загадочные старушки), вдруг вытащила спицы из вязания и потянула за рабочую нитку. Петли сужались и исчезали, и полотно ряд за рядом распускалось. Пару мгновений все с замиранием сердца следили за этим действом, а затем кто-то вдруг закричал и молнией сбежал по ступеням. — Что ты наделал?! — голос Артемиды смешался с еще одним ударом грома. Ветер сдувал вьющиеся желтые нитки на мокрый мрамор, из-за чего они темнели и тяжелели. Аполлон дико посмотрел на нее и, не сдержавшись, попытался выхватить у старухи полотно, дергал за торчащие нитки, рвал образовавшиеся узелки. «Нельзя этого допустить, распустить, распустить, распустить», — билась отчаянная мысль в его голове. И больше ничего. Три пары костлявых рук вцепились в полотно со своей стороны, и богини заверещали противными высокими голосами. Одна из старух ухватилась за тонкое запястье бога, и тот, стряхнув его, вскинул руку в защитном жесте. Вспыхнул ослепительный солнечный свет, и Мойры разом бросили вязание. Аполлон оступился и спрыгнул на несколько ступеней ниже. Он стоял с недораспущенным изделием в руках и смотрел на замерших Олимпийцев. Кажется, бог сам не до конца понимал, что сотворил. Аполлон оглядел свои руки. Свет все еще исходил от них, и воздух шипел от горячего чада. Он пылал, как свечка в темноте — одинокий огонек в сером мокром мире, и смотрел, как золотистое сияние перекидывается на желтое полотно. — Я хотел как лучше. Он не мог оторвать взгляда от пылающей вязаной тряпки и потому не увидел, как грозовое небо перечеркнулось несколькими трещинами — такими же, как у него в руках. — Правда. Мы ведь все хотели как лучше, разве нет? — он поднял глаза на сестру. Артемида в ужасе смотрела, как золотистое ослепительное ничто пожирает мир. Гул ветра стал невыносим. Где-то справа закричала сбитая порывом Харриет, но никто не обратил на нее внимания. — Это было благородно, — совсем неуверенно сказал Аполлон. В этот раз никто не оспаривал его слова. Было некому. Полураспущенное полотно Судьбы горело в его руках. А затем все потухло.

***

Есть мнение, что время — это река. С тем намеком, что его легко можно повернуть вспять, конечно. Это не так. По крайне мере — не в этой версии Вселенной. Здесь время — это вязаный носок. Ну или просто полотно, если совершаются события слишком интересные, чтобы еще и придавать им какую-то определенную форму. Поэтому многие заблуждаются, что время можно с легкостью переписать, достаточно лишь уметь владеть спицами. Или, на худой конец, крючком — тогда просто рисков больше. Но это, опять же, не так. Потому что даже в одну и ту же реку невозможно войти дважды.

***

Перси застонал и провел ладонью по лицу: вставать жутко не хотелось. К тому же, тело ломило так, будто его спустили вниз по лестнице и заставили на полной скорости пролететь парочку этажей. Но что было самым отвратительным — голову кто-то безжалостно резал ножом. Скорее всего, тупым и ржавым. — Перси. Мама? Голос похож. — Перси, вставай. Живым трупом ты выглядел несколько часов назад, сейчас вполне себе тянешь на живчика. Нет, его мама так не выражалась. Джексон осторожно приоткрыл веки, ожидая чего угодно. Но реальность, как всегда, перепрыгнула все ожидания. — Я вас знаю. Леди с темными, как ночное небо, волосами звонко засмеялась. — Разве? Надеюсь, ты слышал только хорошее, — она с притворным кокетством подмигнула ему. — Где я? — он быстрым взглядом окинул незнакомую комнату, но заметил только то, что за широким окном была глубокая ночь. — Кто вы? Как я сюда попал? Она выставила руки ладонями вперед, как бы показывая, что вопросов было слишком много. — А говорил, что знаешь меня, — с укоризной покачала головой леди. Тут она наклонилась к нему чуть ближе и, изнывая от любопытства, спросила. — А что ты помнишь? Перси наморщил лоб. Странно, но он не чувствовал себя в опасности. Скорее даже наоборот. — Ммм… если я не ошибаюсь, то был конец декабря, — он зажмурился. — А потом обрывочно. То какой-то винегрет, то Нико, то Тартар с Грецией… Знаете, забудьте, — начал бормотать под конец полубог. — Наверное, мне это все приснилось. Таинственная леди хлопнула в ладоши. — Так вот как это работает! — Что именно? Она покачала головой, довольно посмеиваясь. — Ну уж нет, давай не будем загонять тебя снова до беспамятства сразу после пробуждения, хорошо? Тем более, тебе надо объяснить твои новые обязанности. — Обязанности? — почему у него было стойкое ощущение, что ответ ему не понравится? Леди снова засмеялась. — Ну же, Перси, просыпайся. Вспоминай, вспоминай! — она поправила край свисающего одеяла, которым был укрыт юноша. — Теперь ты мой паж. Я думала, тебе уже известно о сделке, учитывая место, из которого я тебя вытащила. Джексон подумал, что он где-то умудрился повредить слух. Или голову. Это все было слишком. Перед тем, как отключиться снова, на этот раз от шока, он заметил, как на складках платья леди сверкали мириады крошечных огоньков, то угасая, то зажигаясь вновь, напоминая диск Млечного Пути.