Давняя обида

Аннабет очень нравился Новый Рим. Архитектура в нем дышала изящностью, гордостью за свое величие. Мощенные улочки, дети полукровок кормящие голубей — все это будто ластиком стирало с сердца следы Тартара. Величественные арки и дубовые дверцы, молодежь, выбежавшая из колледжа и красные лары, злобно поглядывающие на Аннабет из окон темных комнат. Солнце не обжигало, а приятно ласкало лицо, наполняя его жизненной энергией Сан-Франциско. Мела легкая поземка, руки сжимали альбом, в котором были собраны все эскизы зданий, которые Аннабет когда-либо видела. Где-то она что убрала, а где-то наоборот — добавила. Она не боялась свою мечту, не боялась, что кто-то наглым образом не даст ей вдохнуть всю прелесть идеи. Девушка дышала полной грудью, хваталась за каждый край, верила в невозможное. Бывает, правда, что некоторые люди бояться, что мечта не исполнится, останется осколком детства и ляжет на плечи не поднимаемым грузом. А ведь для того, что бы мечта исполнилась, надо просто ее отпустить. Дать ей расправить белоснежные крылья и упорхнуть в синеватую даль… Она не забудет о тебе, будет давать тебе силы бороться дальше, когда казалось, их совсем уже быть не может. Она будет поднимать тебя на ноги, даже когда у тебя ног не будет. Она будет награждать тебя восторгом, и подкидывать новые трудности, что бы ты не обленился, теша себя одной победой. Ты будешь трудится, пахать, пот будет струится в несколько ручьев, а мечта будет работать с тобою рядом, вместе. Почему? Потому что мечта — это ты, твой идеал и твоя частица, которая без тебя жить никогда не будет. Когда рядом с тобой находится мечта — ты понимаешь, что мир велик, но ему не под силу покорить тебя. Когда тобою правит мечта, ты будто стоишь на пике горы, смотришь в облака, расправив руки. Ты жадно глотаешь горный воздух, больше ничего не боясь. Но что-то Аннабет тревожило. Связь со всем Нью-Йорком оборвалась час назад, никто не отвечал. Оборвалась не просто связь, ниточка, связывающая ее сердце с Перси была натянута до предела. На губах была натянутая улыбка, а в душе беспокойство металось из одной части тела в другую. Вместо эскиза очередного здания на странице альбома появилось улыбающееся лицо парня, задорно подмигивающее. Волосы растрепаны ветром, а с губ, казалось, вот-вот сорвется искренний смех. Быстро перелистнув листок, Аннабет принялась поспешно соображать. Что-то случилось, она это чувствовала. Она не потеряла его, нет, но ниточка предательски вздрогнула. Девушка устало потерла виски. Почему ей становилось с каждой секундой только хуже? Руки стали неметь, хотя холода, как такового не было. Она вспоминала, что надо делать, что бы отвлечься от грустных мыслей. Надо приготовить себе горячего чаю, затискать кота и прочитав детскую наивную книжку с добрым концом, облегченно упасть на мягкую кровать, отпустив все тревоги прочь. Аннабет медленно стала переставлять ноги, не спеша передвигаясь по улице. Она смотрела на улыбающиеся лица, но не чувствовала того же у себя. Утренняя легкость улетела, словно туман, и уступила место тонкой грусти. Мирная и веселая Аннабет медленно превращалась в психованную истеричку, которой хотелось забиться в темный уголок и со скромной улыбочкой взорвать весь мир, только что бы не ощущать собственного бессилия. Девушка проходила мимо кучки студентов, демонстрировавших изобретение для выставки. Аннабет остановилась посмотреть презентацию машины, вокруг которой уже собралась небольшая толпа зевак. Четыре долговязых парня и две девушки, стоявшие рядом с механизмом, оказались авторами данного предмета, что выяснилось после недолгой заварушки с ведущим. Они начали что-то рассказывать, махать руками, высоко подпрыгивать и иногда тихонько визжать от предчувствия, какое впечатление произведут на случайных прохожих. Перед глазами замелькали плакаты, послышался голос ведущего, усиленный рупором. Зеваки показывали пальцами, тихонько хихикали и пораженно молчали. Не каждый день увидишь такое представление! Конопатая девушка в больших стрекозиных очках про картавила:  — Мы долго думали, что же нам взять с р-ребятами для пр-роекта. Мы пер-рерыли половину библиотеки в поисках чего-нибудь интер-ресненького, но поиски были безр-результатными… Уставшая стоять на одном и том же месте, Аннабет сдвинулась немного вправо, что бы размять ноги. От резкого движения закружилась голова, и девушка закрыла глаза. Она внимательно слушала речь конопатой, глубоко дыша и мерно раскачиваясь по системе взад-вперед. Понемногу слова презентующей становились все тише и тише, а на смену им приходили собственные, безжалостно колющую душу мысли. Она что-то слышала про начало сильного шторма в Нью-Йорке, но потом радиоприемник замолчал, а Аннабет не придала этому большого значения. Не может же шторм уничтожить все радиостанции разом? Волна беспокойства вновь захлестнула ее с головой, не давая заглотнуть хоть немного воздуха. На рушащиеся предположения тут же становились другие, еще более страшные по своему значению предыдущих. Обрывки речи конопатой звучали в голове у Аннабет. «… долго думали…», сколько бы девушка не мучилась, сколько бы не соображала, на месте строгой логической цепочки выписывали мертвые петли отдельные обрывки и неодетые факты. «…чего-нибудь интересненького…», желание узнать, что же там случилось, преследовало ее все это утро. Предположения становились безумными и нелепыми. «А вдруг его уже нет? ..» — промелькнула перед глазами пугающая мысль. Аннабет продолжала стоять на ногах, но на глазах все четче проявлялась предательски выделявшая краснота… Голос презентующей студентки выявил главную мысль состояния Аннабет: «…безрезультатными…». Пусть она промучается весь этот день, она не сможет прикоснутся к решению этой загадки. Это бессилие и безрезультатность давили на грудь изнутри, мешали нормально сделать вдох, мешали лишний раз стукнуть сердцу. Ветер неожиданно показался жестоким и наглым, порывающемуся заглянуть внутрь, прошелестеть что-то замерзшей душе и с диким хохотом улететь в небеса. Хотелось заплакать. Просто так. Упасть на холодный асфальт, глотая холодные слезы, заколотить по бесчувственному камню. Прерывисто дышать, как только в памяти едва всплывает его имя. Хотелось, что бы матери уводили от нее своих детей, принимая за сумасшедшую. Остаться одной, остаться лежать на мокром асфальте, когда метет поземка. На мокром асфальте от слез, которые ты выплакала, вспоминая о нем. Перевернуться на спину и посмотреть в это чудесное лазоревое небо, перистые облака проплывающие в недосягаемой вышине. Посмотреть на блистательное солнце, и забыть на секунду, что это - Бог, а не огромная раскаленная звезда. И лежать так. Бесконечно, насколько хватит времени стереть ее с лица Земли. Лежать и улыбаться, вспоминая о нем. Что бы из глаз внезапно полились слезы счастья, а на лицо опускались пушистые перышки из подушки Госпожи Метелицы… Протянув руку, внезапно обнаружить рядом его горячие пальцы, а повернув голову — горящие зеленые глаза. Посмотреть в два бездонных моря и без вести там утонуть… Перед глазами вдруг встал один из долговязых парней, что бы продолжить речь студентки. Вслушавшись в его слова, Аннабет поняла, что забылась и пропустила все описание машины. Парень задорно подмигнул собравшимся.  — Итак, мы представляем вам наш читатель мыслей! Конечно, в нем есть недоработки, и проектировать изображение на экран он может только в том случае, если мысли четкие и сосредоточенные. Можем продемонстрировать прямо сейчас! — он хищным взглядом обвел толпу. Головная боль накинулась с новой силой. Что случилось такого страшного, что Перси не отвечает? Ладно, у полукровок не может быть телефонов, но мама Перси? Что с ней произошло? Аннабет обхватила себя руками и стала проталкиваться через толпу подальше от изобретения молодых людей. Две мокрые дорожки прочертили путь от уголков глаз к подбородку. Внезапно, ее окликнули. - Эй, девушка в желтой куртке! Не печальтесь! В мире всегда есть место чуду! Например, наша машинка! Не хотите использовать? Глубокие зеленые глаза… Увидит ли их она когда-нибудь? Будет ли прикасаться к горячей загорелой коже? Будет ли ворошить пятерней не расчесанные темные волосы? … Не успела Аннабет отказаться, как студенты направили в ее сторону трубку, напоминающую девушке шланг от пылесоса. Гудевшая толпа мигом замолчала. Мертвая тишина проедала ткань мирного существования и укутывалась в ее складках, оставаясь там навечно. Заплакал ребенок. Кто-то охнул и отодвинулся от нее. Аннабет взглянула экран. На экране четко вырисовывалось каменное надгробие. Его оплетали грустные колокольчики, и утешал розоватый вьюнок. Изумрудная трава сочным ковром врывалась на бледное кладбище. Потрескавшийся камень пролежал уже немало лет, но даже теперь к нему кто-то принес корзинку молодой сирени… На надгробии витиеватыми буквами было выведено: Спи спокойно, наш друг, Великий Герой Олимпа, сын Посейдона — Персей Джексон. Прочитав надпись, лицо Аннабет побелело, как снег. Непонятно чему улыбнувшись, девушка резко повернулась, и медленно, словно бросая кому-то безликому вызов, побрела прочь.

* * *

В бункере номер 9 никогда больше не бывало тишины, после того как его обнаружил Лео. Каждое утро туда входила команда ребят домика Гефеста и возвращалась только поздним вечером. Что-то они чинили, что-то изобретали, взрывали бункер пару раз… Запах мокрого дерева, постоянный железный привкус во рту, глаза опаляет сотня искр, вырвавшиеся от основной массы огня. Каждый Божий день в лазарет поступали «слегка» перетрудившиеся работники с кучей ожогов, порезов и травм. Хирон плакал в платочек, а Мистеру Д. было просто по фиг. Оканчивая очередной рабочий день, дочери и сыновья Гефеста совершали ежевечерний обход. Осматривая подозрительно попискивающий предмет, Джейк Мейсон уловил еле слышный скрежет, который не могла создать ни одна машина, в данный момент находившаяся в бункере. Неслышно затаившись за стеллажом, он выглянул из-за угла и увидел… Лео. Тот что-то старательно выводил на небольшом листочке, пожелтевшего от времени и с каплями машинного масла. Приглядевшись, Джейк увидел кусочек замысловатого чертежа, когда-то бывшего единым целым. Ну что же, в конце концов этот бункер нашел Вальдес, получается, он вполне мог решать что делать со всеми этими вещами: либо создавать невозможное, либо чиркать что-то на бумагах древности. Все-таки соизволив додуматься, что подсматривать это ой как нехорошо, Джейк робко прокашлялся. Трепетно выводивший очередную завитушку письма, Лео испуганно обернулся, и стал стыдливо накрывать грязными от копоти руками листок. Появление Мейсона было до того неожиданным для Лео, что на пальцах заиграли языки пламени. Глаза у Валдеза стали круглые как блюдца, а все остальное тело всеми силами пыталось потушить огонь. Даже не электрическому чайнику было понятно, что парень офигел. Джейк, не меняя места наблюдения с интересом лицезрел эту картинку. Когда брат все же устранил проблему и повернулся в его сторону, Мейсон сказал:  — Чувак, мы уходим. И так поздновато сегодня закончили, а Мистер Д. только и ищет, как к чему придраться.  — Эм… Я… Да, сейчас, я уже собираюсь. Только последнюю строчку допишу, — запинаясь, то понижая, а то повышая голос, пробормотал Вальдес. Он не любил, когда ему заглядывали в душу. Лезли, выпирали все на показ, а потом уходили, сладко улыбаясь, будто ничего не было. Все люди из его прошлого шарили в его единственной ранимой точке, как в карманах, не забывая нежно трепать щечку и нагло утверждать, что мир, свет, война, мрак — им все одно, лишь бы не потерять такого друга. Становиться тошно, и, что самое ужасное — ты веришь им, распаляясь перед диким зверем, которого считаешь пушистым котенком. Посмотрев на стоявшее рядом мусорное ведро, до верху наполненное обрывками чертежа с непонятными каракулями Лео, Джейк понимающе хмыкнул и сказав: «Меня здесь не было, я тебя не видел», побрел к выходу, предусмотрительно умолчав о данном инциденте другим ребятам. Когда люк, скрипнув многолетними не смазанными петлями захлопнулся за последним полубогом, Лео несильно потянул себя за кучерявый вихор, мимолетной болью прогоняя сон. Голова гудела от объема информации, от незаконченный дел, от ощущения дежа вю, ставшего ежедневным, в конце концов от этого треклятого бункера! Но трезвая часть мозга еще пыталась донести до Вальдеза, что столько боли ему причиняет… Она. Он ни разу не слышал, как Она смеется. Он ни разу не видел, как Она улыбается. Он никогда не чувствовал в ней каких-либо человеческих эмоций, выдававших бы ее земное происхождение. Хотя, нет. Одна эмоция была, но за нее все заплатили слишком большую цену. Тот гнев, с которым Она смотрела на Лео, ярость, чернее ночи оплетала душу, скрытую под слоем доспехов и тоги. Он помнил момент, когда в первый раз ее увидел. Его удивила выдержка воина, так несвойственная тонкой женской натуре. Храброе лицо, говорящее прибывшим грекам: «только попробуйте сделать что-то, выходя за правила». Взгляд, без интереса скользнувший по его персоне. А вот это уже было обидно! Даже пусть выглядел без эффектно, пусть он не был таким красавчиком как Джейсон или Перси, он был человеком, со своими плюсами и минусами. Вспомнив про минусы и плюсы, Лео тут же представил себе батарейку. Нет, лучше одни плюсы! Быть трубочкой, в которой обитает запас энергии — это Грейс. Воображение Вальдеза начало скакать с одной мысли на другую. Лагерь Юпитера… Праздничный ужин… Пять когорт в строгом порядке стоявшие на линейке… Терминус… Слон Ганнибал… Хитрый и одновременно смешной Октавиан-убийца-плюшевых-мишек… Лео оживлял в памяти, как весь Лагерь ненавидел авгура, за то, что он хотел стать претором, подсидев Джейсона, Перси, а теперь и Фрэнка. Парень улыбнулся, когда вспомнил об сыне Марса, больше напоминавшего не легионера, а большую мишку панду. Они перестали соперничать, но рисоваться перед Хейзел — это стало нечто вроде обряда приветствий. Дочь Плутона тут же заливалась заразным хохотом, смотря на петушиный бой друзей. Интересно, а какой смех у Нее? .. В раздражении отогнав приятные мысли, Лео сокрушенно посмотрел на наполовину исписанный листок. Непонятные каракули, местами будто опоминались, и на их место выходил правильный, без единого изъяна почерк. Но стоило Вальдесу хоть немного забыться и полностью погрузиться в сочинение письма, как каллиграфические буковки вытеснялись сумасшедшими палочками и кружочками, гордо именуемые «Буквы английского алфавита». В очередной раз взявшись за шариковую ручку, Лео провел ею по строкам, почти не касаясь бумаги. Письмо начиналось с предложениями строительной техники Лагерю Юпитера, дабы помочь в его восстановлении. Будучи виноватым в этой ситуации, Вальдес сам вызвался написать это письмо, адресованное одному из преторов. Ну разумеется, не Фрэнку. Мгновенно представив себе, как Чжан читает его письмо, и при этом с философским видом чешет затылок, Лео засмеялся. Но за Фрэнком сразу приходила Хейзел, как напоминание о тех, кого вернуть нельзя. Воспоминания безжалостно возвращали его в лето. В то лето, когда богини Судьбы перенесли его на остров Огигия. В то жаркое лето, когда он впервые встретился с Калипсо. Когда почувствовал еле уловимый запах райских цветовов. Взгляд, в котором отражались лунные лучи, переплетаясь в прекрасном узоре с солнечными. Белое, со множествами складками платье элегантно спадало на землю, едва вороша песок у ступней. Голубые глаза, смотрящие, и одновременно не видящие в нем чего-то такого, что бы зацепило, что бы заставило крикнуть уплывающему плоту вслед: «Подожди! Не уплывай! Возьми меня с собой! …». Они препирались, заводили бессмысленные споры, и ругались, по частице уничтожая свет в друг друге. Он вспоминал о ней, возвращался, убивался огнем, бушующем внутри. Она плакала, уходила вместе с ним, отказывалась от любви и снова уходила. Мазок пасты. Новое слово. Новая мысль. Прежняя грусть. Вальдес тогда не смог понять, почему она отказалась. Он только помнил плотно сжатые губы, и ледяной взор, в котором медленно сгорала свеча привязанности, так неосторожно зажженная Лео. А после этого она просто развернулась и ушла. Ушла, забрав с собой часть парня, безумно влюбленного в нее. Он тогда еще обернулся, и встретился взглядом с той, про которую и не вспоминал, но сильно горевало сердце. А Римлянка еще смотрела на него, моргая от ярких лучей светила, и закрываясь рукой от ярких лучей машины Бога Искусств. После битвы за Олимп ее волосы были взлохмачены, неровными прядками спадая на глаза. Выдохнув, словно принимая некое решение, Она подошла к нему и попросила прощение, как выплевывая каждое слово ему в лицо. Они пожали друг другу руки, поочередно вздрогнув. Он — от тепла ее пальцев. Она — от холода его взгляда. Лео не смог ее простить. Или же… прощает сейчас? Качнув головой в такт сердцебиению, Вальдез с удивлением уставился на появившиеся строчки. Даже находясь где-то в своих мыслях, он не переставал писать. Проскользнув взглядом по последним строчкам, Лео остановился. Сердце пропустило один такт. Глаза забыли моргнуть. Машины заглохли, с беспокойством глядя на главу 9 домика. Свет мигнул от удивления. В бункере, впервые за десятилетия существования, наступила тишина. Рука с ручкой дернулась и не жалея пасты зачеркнула предложение. Потом еще. Снова. Зачеркнула так, что бы не было видно, что она написала. Душа, а не Лео. Внимательно перечитав письмо, и быстро, словно отрезая, написав прощание, он побежал наверх, отправлять письмо с ребятами из Лагеря Юпитера, гостившими во время очередного тупого поиска. Захлопнулась дверца люка. Машины затарахтели. Гаечный ключ свалился с полки. Мышка, живущая под бункером испуганно пискнула. Тишина испарилась.

* * *

Вздох. Темнота. Выдох. Воспоминания меняются со скоростью летящей машины, но смысла в них нет никакого. Огромный рекламный щит. Падающий дом. Стоны, крики, слезы. Ужасно. Ужасно страшно от того, какие потери можешь понести. Страшно. Страшно из-за того, что ты знаешь, какова причина бедствия. Вздох. Темнота. Выдох. Проблеск в сосущей черноте. Почему эти глаза смотрят так испуганно? Что с тобой? Кто ты? … Надо отсюда выныривать. Нельзя оставаться в темноте. Надо идти к свету не теряя надежды на светлое будущее, примеряя улыбку каждый день, как очередной предмет одежды. Картинка становится неожиданно четкой, мысли выстраиваются в паровозик и уезжают незнамо куда. Чух-чух!  — Салли! — рядом шепчут, просто молят откликнуться. Рядом, на краешке кровати сидит Пол. Сколько прошло часов после начала беспорядков? Целых три. А он все сидит, вырывает ее из тьмы — возвращает в свет… Мужские руки несильно сжимают ослабевшие тонкие пальцы. Она их просто сжимает в ответ. Салли разомкнула веки, увидев на потолке больничного коридора мелкие, едва заметные трещинки, и отпечаток от подошвы ботинка. Женщина про себя отметила размер. Что говорить — глаз натренированный. Противно-зеленые стены взывают к сандвичу, съеденному на ужин. В голову начинают лезть совершенно тупые вопросы: Почему у стен в больнице всегда такие ужасные цвета? Чей этот след? Съел ли Пол с Перси всю колбасу из холодильника? Крепко зажмурившись, Салли тихо спрашивает у мужа, заранее зная ответ.  — Пол… Что случилось? — голос спокойный, а руки дрожат. Нельзя выдать желаемое за действительное. Пол вглядывается в лицо, пытается увидеть хоть капельку интереса. Нет. Это просто знак, что она жива.  — Никто не знает. Кто-то поговаривает на разбушевавшуюся стихию, но такого просто быть не может. Если только это не конец света, — слова вылетают с легким хрипом, медленно, делая ударение вразнобой. Кажется, что он просто сам не понимает, про что говорит. Говорит, только что бы заполнить тишину, не дать ей заглянуть в их уютный мир один раз, что бы впоследствии остаться навечно. Ноги и руки у женщины ныли, хотелось подняться и размяться, или, на худой конец, сладко потянуться на скамейке. Решив выполнить последнее, она почувствовала тупую боль в ноге. До этого не такая заметная, сейчас боль стала наращивать упущенные секунды, с каждым мгновением делаясь все сильнее. Охнув от неожиданности, Салли сжала руку Пола до побеления костяшек пальцев. Скосив глаза на ногу, она увидела только бинты с гипсом. Женщина судорожно вздохнула, пытаясь сдержать слезы. Пол тихонько погладил ее по ноге, шепча утешительные слова. Не смотря на все усилия, прозрачные шарики воды начинают капать из глаз. Сомнения грызут изнутри, выгрызают каждый кусочек. Она боится сказать вслух то, что может быть жестокой реальностью.  — Пол… Это не может быть природа. Ты прекрасно это знаешь, — не вопрос, а утверждение. Он долго молчит, а потом отвечает, нисколько не удивившись.  — Ты думаешь, это они? Дальние родственники Перси? В ответ только слабый кивок.  — Боги Олимпа.  — Но… Такого погрома еще никогда не случалось. В конце концов, в праздник там было много полукровок, на сколько я понимаю. Они должны были усмирить Олимпийцев. Полукровки. В голове у Салли что-то щелкнуло, последние воспоминания стали возвращаться. Лучше бы они не приходили за ней, а остались и сгнили во тьме.  — Перси, где Перси? Падающий столб. Он успел убежать, конечно! Тем более с ним был Нико. Они выжили во всем этом вечернем хаосе. Пол закрывает глаза.  — Скажи мне, где они?  — Я не знаю. Неопределенность. Это еще хуже чем отрицание, потому что при неопределенности ответа нет. Мы хотим слышать только «Нет» или «Да», при этом забывая про полутона. При Белом и Черном всегда существует Серый. Цвет, который высасывает все остальные краски, становясь твоим вторым именем, лицом… Душою.  — Как… Не знаешь? — в голосе слышится недоверие.  — Он исчез. Нико, которого он встретил исчез вместе с ним. Губы начинают дрожать, слезы высыхают, но от этого становится только тяжелее.  — Он не мог умереть. Пол, скажи, что он жив! Посейдон не допустит его смерти! — с каждым словом голос затухает, хватаясь за любую соломинку, что не даст утонуть в бездонном море отчаяния. До слуха долетает убаюкивающий и умиротворенный голос. Но в некоторых местах все же проскакивает звенящая тревога.  — Конечно, он жив. Сейчас он с Нико наверняка затаился где-нибудь, что бы переждать шторм. Перси волнуется о тебе, не знает, что с тобой случилось. Но вскоре все закончится, и он обнимет тебя, держа Нико за шиворот, чтоб не убежал от неминуемого гостеприимства. Ты приготовишь прекрасный ужин, а мы все будем уплетать за обе щеки и хвалить тебя… Интересно, он сам верит, в свои суждения? Нет, скорее всего успокаивает жену, пытаясь одновременно поверить самому себе. - Спи, Салли. Я посторожу тебя. Женщина открывает рот, что бы возразить.  — Перси найдется. Я обещаю. Она верит. Если он обещает, то Перси и вправду придет, живой-здоровый… Больничный коридор. Старая скамейка. Мужчина держит за руку жену, шепча ее сокровенные мечты. Мотылек кружится вокруг лампочки на проводе. Все внешние звуки на миг затихают. Тишина. Тишина есть всегда, даже когда ее нет. Тишина в сердце.

* * *

Действия происходят за час до главы «Прерванный поцелуй». Печальный в другое время сад Персефоны выглядел, ну, мягко говоря, странно. На больших и мрачных гранатовых деревьях висели огромные красные шары, которые нельзя было различить с плодами. Повсюду, а особенно в самых не удобных местах, были натыканы маленькие фигурки эльфов и Санта Клаусов. Среди каменных и драгоценно украшенных деревьев стояли яркие леденцовые деревца. Мишура свисала со всего, с чего можно было свисать, и постоянно путалась под ногами, заставляя бедняг падать. А сама тем временем весело шелестела и переливалась яркими бликами. Елочный дождь красиво висел на культурных предметах, а не культурные он просто скрывал. Мелкий снежок, падающий с потолка щекотал шею, неприятно хрустя за воротником. Скелеты на охране нарядились в костюмы северных оленей (Так вот кто все костюмы заграбастал в норку!) и палили в каждого встречного. Салютом. Каждый встречный изливал на них свою ярость (т. е. Матерился) и шел отмечать дальше. На Полях Наказаний вместо очередной мыльной оперы был проведен дешевый Рождественский спектакль. На этот спектакль, пригласили так же автора сия произведения, до этого скромно кипятившегося в кастрюльке для фондю неподалеку. Всем гончим и Церберу нацепили на носы ярко-красные клоунские носы. Цербер очень долго смотрел на все эти прекрасно заманчивые вещи. Даже спустя несколько лет, пес не забыл про вкусного на вид сатира, психованного подростка, кидающего в Стикс ножки от кроватей, и девочку, подарившую ему первую игрушку. От печали Цербер открыл пасть, и половина душ отправилась в умопомрачительное путешествие в Лету по собачьей слюне. Никто не жаловался. Харон, надоевшему носить дорогие итальянские костюмы, надел платьице Снегурочки. Неподалеку, как бы невзначай открылся мед пункт. Все, кто видел Харона в его необычном наряде сразу получали психическую и психологическую травму в одном. Не смотря на всю серьезность ситуации, в мед отсеке тоже отмечали Рождество: шампанское с веселым плеском разливалось по бокалам, заливая ботинки и лапы; пудинги летели во всех и вся, придавая пострадавшему запах домашней выпечки. Смех переливался, оставляя в каждом сердце частичку света и тепла… Посередине Сада Персефоны стояла гигантская елка, цеплявшая верхушкой потолок. На ветки неслышно сажалась снежинка за снежинкой, звонко хрустя между иголок. Персефона достала очередной красный шар, и, с умилением рассматривая свое отражение, молвила:  — … И только тогда Аид понял, что это я поменяла шампунь и краску для волос местами! — слова богини сплетались в мелодию, от чего ее хотелось слушать и слушать. Плавные движения рук, взмах длинных ресниц и мечтательная, не сходившая с ее лица улыбка успокаивали, и заставляли вспоминать бескрайний луг, пестревшим ковром из только-только появившихся подснежников… Нико, до того спокойно вешавший елочный дождь на одну из веток ели, чуть не свалился с редкой двуногой табуретки. Благо, предмет украшения все-таки зацепился за иголки, и мальчик повис на дожде, трясясь от еле сдерживаемого хохота. Хрюкая от смеха после каждого слова, он через силу выдавил:  — И отец… Ходил три месяца блондином, в розовом пиджаке? — сдержать смех ему все-таки удалось. Простые, рождественские и совсем детские мысли завладели им, затмевая и улюлюкая вслед сбежавшему несчастью. Теперь Нико понимал радость Перси на Рождество, когда чудо может притаиться за самым обычным углом. Теперь он понимал, что за счастье, когда видишь улыбку дорогих людей, гостей, и просто незнакомых, спешащих куда-то в канун Рождества. Когда снежинка, ловко уворачиваясь от длинных и бледных пальцев залетает в нос, щекоча по самое ни хочу. И ты чихаешь. Просто так, пытаясь в этом чихе выразить свое негодование, озорство и желание самому побыть хрустальной снежинкой. Но у ажурных льдинок есть один серьезный минус: они слишком быстро тают.  — А что ты еще хочешь? Он всегда был равнодушен к зеркалу, чем и поплатился… — вид у Персефоны был до крайности кровожаден. Богиня взглянула на сына мужа. Лицо Нико выражало крайнюю степень равнодушного обращения ко всему живому, и мертвому в том числе. Но в глазах мерцал огонек рождественской свечки, дающей надежду даже в безвыходной ситуации. Иногда просто хотелось запереться ночью в комнате, и, не включая света зажечь свечу на блюдечке. Завороженно смотреть, как воск стекает тяжелыми каплями по прямой, как жизнь, свечке. Огонек не вызывает радости или горя. Он дарит спокойствие и… благоговение? Благоговение перед тем, что этот мир создало, что запустило сложный процесс человеческого общества. Это будет не обязательно Бог. Это может быть что-то другое, что заставляет делать нас хорошие поступки, сдерживать себя, когда хочется тупо наорать на кого-либо, дарить свет в этот темный и промозглый мир. Свет… Именно он заставляет нас быть человеком. Не животным, просто обладающем разумом, а существом, способное на что-то большее, чем материальное… Где-то идут войны, погибают люди, плачут покинутые дети. Где-то мрак и грязь разрастаются, а где-то наоборот — находятся люди, что очищают нашу жизнь, заставляют смеяться от каждой фразы, помогают взглянуть на мир с другой точки зрения, сойдя только немного вправо. Далеко смерть, разруха, плач. А здесь — смех, веселье и надежда. Надежда на будущее, которое светлее, чем тысячи машин Бога солнца. Почему? Потому что это будущее создаем МЫ, а МЫ — это свет…  — Как думаешь, отцу понравится, что мы, э-э-э… Немного видоизменили его дом? — Нико все-таки свалился с ветки, эпично грохнувшись в так кстати появившийся сугроб.  — Вполне логичный вопрос. Если учесть, что мы никогда не праздновали Рождество, то все это — богиня грустным движением чуть загорелой руки обвела все украшения, — ставится под вопрос, и весьма весомый. Из искрящегося сугроба выглянула любопытная мордашка, и заразительно чихнула. В следствии чего Персефона чихала минуть пять. Словив сочувственный взгляд от мальчика, она ответила на не прозвучавший вопрос:  — Я не знаю, почему мы не праздновали Рождество вот уже три тысячи лет. Но в этот день Аид от чего-то становится раздраженный и печальный. Получает официальное поздравление от Зевса, и не отвечает на звонки Посейдона. Просто смотрит в мерцающую радугу, словно видит что-то, чего не вижу я. А потом со злобой рассеивает изображение, излучая отрицательную энергетику на три мили кругом. Мои гортензии все вянут от этого… — по голосу было видно, что последнее богиню тревожит больше всего.  — Энергетика — в розетке, — легкомысленно отозвался Нико, за что был награжден далеко не пацифистским взглядом радужного пони. Поняв намек, мальчик полез обратно на двуногую табуретку, дабы украсить елочным дождем сие дерево. Персефона взяла в руки очередной красный шар и с толикой непонятной грусти посмотрела на свое отражение. Патефон кряхтел старинной мелодией. Слышались тосты, сказанные заплетающимся языком на всех языках народов — как ныне живущих, так и мертвых. Дочь Деметры опасливо взглянула на ворота, что прекрасно просматривались от ели. - Чую, маскарад охраны до добра не доведет. Как пить дать, не доведет! — уверенно прошептала она.  — Почему? — Нико с нахмуренным видом бывалого воина разглядывал елочный дождь, и сосредоточенно думал, каким концом его заматывать скотчем к ветке.  — Ты издеваешься? Посмотри на этих охранников! Да что уж там охранников — скелетов, оживленных лишь для пафоса!  — Ну и чем это тебя задевает? — решив тупо завязать дождь морским узлом (Мерси, Перси!), Нико осмелился спросить у богини в разговорном стиле и про шарить, какое у нее настроение.  — Как чем? Ну кто сейчас ходит в шкурах зверей?! Это же каменный век! — повозмущавшись по одному поводу, она решила смести в одну кучу и небесных соседей, — А на Олимпе? Вот где наверняка праздник так праздник! Сатиры в костюмах эльфов и Санта Клаусов! .. И заметь — никаких зверей! О том, что сатиры по умолчанию считаются зверями, Нико благоразумно решил промолчать. Тормоза — хорошая вещь, если конечно, не нажимать на них слишком часто. Неожиданно со стороны величественных ворот послышался залп салюта. Хорошенький такой залп. Перекрикивая шум взрыва до слуха богини и полукровки донесся отборный древнегреческий мат-перемат. На что ему отвечало поздравление с Рождеством, сказанное скелетами-охранниками выпившими не первую, и уж конечно не последнюю бутылку виски. Хлопнула хлопушка, разлетевшись на сотню разноцветных бумажек. Персефона сжала в руке елочную игрушку до побеления костяшек. Нико опасливо взглянул на ворота. Мало когда встречи с отцом проходили успешно и гладко. Всегда находился повод что бы начать, и всегда находился рядом выход, что бы убежать и закончить. Бумажечки конфетти осели на снег, превращая холодный пол Царства Мертвых в разноцветную палитру не очень аккуратного художника. В воротах стояла темная фигура. Темная не снаружи, а внутри, где у обычных людей находится душа. Небольшие проблески проскакивали между тьмой, проносились кометами светлые мысли, но тут же возвращались обратно. В темноту. Фигура опустила ногу на воздушный снежный покров, подмяв под себя льдинки и разноцветные бумажки. Снег растаял, промочив ноги владельцу. Тот поморщился, не сводя темных глаз от застывшей парочки в середине сада. Фигура сделала шаг, другой. Двигалась с хрипом, с каждым вздохом словно принимая некое решение, заставляя себя переступать через принципы. Что сейчас чувствует бог? Боль, дикую боль. От того, что только ты помнишь и понимаешь все последствия. Все играют в игру, сами придумывают правила. Но только он один понимает, что это не игра. Это жизнь. На плечо богу опустился кончик серебристой мишуры. Оторвав взгляд от парочки стоявшей у елки, он не меняя выражения лица посмотрел на украшение, нагло свисающее у него с руки. Ничего не произошло. В глазах даже не сверкнул злой огонек. Мишура просто рассыпалась пеплом, и обиженно взвихрилась богу в лицо. Лицо на мгновение исказилось, и Мрачный Владыка чихнул. За чихом незаметно пробралась гробовая тишина. Потом послышался еще один чих, более звонкий и нахальный. И… испуганный? Аид быстро взглянул сына. На него смотрели такие же, как и у него темные глаза, хранившее много воспоминаний и обид, жизней и смертей. Хранившее всплеск радости и нудный канат боли, ноющий от каждого воспоминания. Кто сказал, что отец не понимает его? Понимает. Слишком понимает, что бы сказать. Рука Персефоны дрогнула, и шар упал в снег, разбившись на миллиарды мелких осколочков. Брови Аида чуть нахмурились, а длинные и бледные руки сложились в замок за спиной. Дурацкий шар. Он напоминает слишком много, в особенности то, что хочется забыть. Разбить о стену. Удалить файл с эти воспоминанием. Стереть у всех память об этом. И стереть себе. Окинув взглядом помещение, Аид прохрипел безжизненным голосом:  — Дорогая, зачем ты так мило изуродовала наш сад? Глаза Персефоны впились в глаза супругу, ища что-то. Она ответила ему, как всегда: с гордо поднятой головой и без страха в голосе.  — Это не уродство. Это то, что не бывало у нас больше трех тысяч лет.  — А тебе не приходило в голову, что оно не бывало по каким-то важным причинам? Он знает, что она сейчас ответит. Знает, что рассердится на нее. Знает, что она только гордо вскинет подбородок, крепясь до последнего. Почему он все терпит это, прощая все, лишь бы она говорила эту фразу снова и снова? Потому что, дурак, любит.  — Важных причин не бывает. Бывают лишь ловко придуманные отмазки. Красиво сказано. Интонация, взгляд, осанка. Она была бы хорошей актрисой, если бы не ее неземное происхождение. Ей бы щедро дарили овации, кланялись в пол, поднимали бы челюсти с пола, что бы снова их уронить. Она как цветок — не может жить в темноте, его темноте, и распускается при света солнца и звона радости. Персефона единственная, кого он любил. Ну, разве, исключением была только Мария ди Анджело. Они были очень похожи. Обе храбрые, обе гордые, обе прекрасно красивые. Но что-то в них разнилось. Что-то, что нельзя выразить словами, а можно только почувствовать, прислушавшись в стук сердца. Понимание и доверие. Нет, Мария понимала и доверяла ему, но… Как бы он представил свою жизнь без Персефоны? Без мимолетных улыбок, наполнявших его день, редких шуток, проскакивавших среди рутины. Никак. Он не смог бы жить без нее. И она, пусть никогда и не признается, без него тоже жить не сможет. Почему? Ответ знает только Афродита. Но она не скажет, а только жеманно пожмет плечами и переведет разговор в другое русло.  — Тогда, я ловко отмазываюсь от ответа, прося привести наш сад в первоначальный вид, — в голосе начинает проскакивать раздражение, до этого всеми силами скрываемое за бестактным равнодушием. Глаза богини нехорошо сверкнули. Она всегда подчинялась супругу, была примером для всех дам. Но когда у милого пуделя отбирают долгожданную косточку, он может запросто отгрызть ногу, деликатно закрыв глаза на ванильное прошлое.  — Ты хочешь сказать, что бы мой сад вновь стал мрачным и угрюмым? — прошептала, сквозь плотно сомкнутые губы. Даже не прошептала, а прошипела, с болью выдыхая каждое слово. Душа Аида завязалась в тугой узел, сдавливая легкие и не давая дышать. Прошедшие часы в Зале Богов-Олимпийцев нещадно возвращались в виде воспоминаний. Гнев змейкой протекает в кровь, пробираясь по жилам. Неожиданно становится холодно, а по незащищенным рукам пробегают мурашки. Он помнит, как спорили братья, как свирепость разлеталась во все стороны, не давая войти в сердце обычному сочувствию. И у него тоже. Аид смотрел на наглую провокацию, на жестокий обман и приторную лесть, от которой в горле все слипалось. Но почему-то не испытывал к пострадавшему ни капли сочувствия. Даже не так. Он хотел, что бы тот стал пострадавшим. Бог подначивал нападающего, навеял предательские мысли, испытывая дикое безумие и злорадство, захлестнувшее его с головой. Отрадно было смотреть, как твой обидчик страдает, пытается вынырнуть из болота, будучи находясь на дне. Но ко злу примешивалась толика… Обожания? Из-за этого ужасного чувства, что он не смог отогнать, появившегося из ниоткуда и ушедшего в никуда, он не смог добить врага. Не смог, или не захотел? Аид не признавался себе, уверял, доказывал, тыкал пальцем в небо, такое лазоревое и безоблачное… Он сам начал увязать в болоте, находясь сначала по лодыжку, потом по пояс, а сейчас по шею. Ему нужен был кто-то, кто вытянет его, кто спасет без слов, не делая одолжений и неосуществимых обещаний. Кто-то, кто делал это всегда. Кто-то, кто сейчас сам находится на дне злосчастного болота. Сохранять спокойствие становится все сложнее. Воспоминания хотят вернуть его в прошлое, добить за тот грех, вытрясти плату за наказание, которое должен был ввести не он. Персефона смотрит на мужа гордым и храбрым взглядом, еле сдерживая трясущиеся коленки. Она знает, что сейчас будет буря. Страшная буря, накопившаяся за многие десятки лет, усиленная непонятным горем и вызванная дурманящим голову запахом свежей ели. - Да, я хочу, что бы сад вновь стал мрачным и угрюмым! — крик, то срывающийся на хрип, то взлетавший выше свода дворца. Шум веселья замолк, шампанское пролилось мимо бокала. Цербер впервые за вечер оторвал взгляд от красного клоунского носа, повернув все три головы на звук. Скелеты-охранники задрожали и рассыпались прахом. Потолстевший червячок тишины добрался и сюда. Голоса стихли, эмоции были просто удалены холодным разумом. По сводам пещеры, отталкиваясь от стен, как от батута, прыгал звучный, наполненный отчаянием крик. Персефона вздрогнула и поднесла ко рту руку. Ее гордая стройная фигурка стала миниатюрной и слабой. Казалось, можно было бы нажать на нее пальцем, и она бы сломалась на двое, даже не пискнув. Страх опутывает душу в непроницаемые серые ткани, сжимает до боли. Некоторые успевают вынырнуть из толстой тряпки, бегут прочь от своего же ужаса. Но он не оставит героя, будет догонять его, шелестеть на ухо наши ночные кошмары. Другие встречают страх лицом к лицу, храбро смотрят на то, что медленно убивало их долгие годы или же за одно мгновение. А последние остаются в коконе серых тканей, которые душат и сжимают сначала тело, медленно подбираясь к душе. Так может продолжаться года, недели, дни. Но когда-нибудь человек просто не выдержит давления, а бесцветная тряпка сломает его, заглатывая остатки того, что когда-то было живой душою… Но богиня не в первый раз видит гнев мужа. А как быть тем, кто сохраняет все счастливые воспоминания в тайной шкатулочке, запираемой раз и навсегда, безвозвратно? Как быть тем, у кого плохие воспоминания и мысли нещадно давят и подминают под себя хорошие, тянувшихся к самому сокровенному месту человека? Что сейчас ощущают они? Но бог с медленно вскипавшей яростью отгоняет вопросы, от которых хочется завыть. Ну, или ударить кого-нибудь. Что бы ему было так же больно, как и тебе, что бы он умирал вместе с тобой, ненавидя всею душою того, кто потянул за собой в болото. Пальцы Нико побелели еще больше, становясь одним цветом со снегом. Руки дрожат не то от холода, не от чувства, что все, что ты строил и создавал собственным трудом, может развалиться вот так просто, от легкого дуновения чужой злобы. Но разве чужой? Разве он никогда не испытывал такого слепого бессилия, ненависти, сжигающей буквально изнутри? Но одно — испытывать самому, в данный миг своей жизни, и совершенно другое — понимать того, кто испытывает это в другое время. В темных и бездонных глазах мальчика утопает испуг, неумело спрятанный за легким укором. Поистине мертвая тишина прерывается странным и глупым хихиканьем, совсем не подходящим по смыслу к картине. Мертвая душа, выписывающая невероятные пируэты в весьма нетрезвом состоянии, полетела к елочке, что бы поприветствовать шефа и поздравить его семью с праздником. Аид с безумным взглядом посмотрел на призрака. Резкие слова брата были еще слишком свежи в памяти, что бы их забыть или перестать их бояться. «Отныне каждый ваш ребенок, будь он повинен в чем-либо или нет, будет обречен на смерть!» — шипение, как у змеи, и до ужаса грозное и правдивое, что отражается даже на лицах у богов. «Тогда и твоим детям не жить!» — голоса сплетаются в тугую нить, которая обрывается, лишь при взгляде друг другу в глаза, где бушует вечная буря. Зачем он тогда вообще открыл рот? Из-за своего самолюбия, из-за ощущения того, что на него никто не обращает внимания, он навлек опасную судьбу на Нико. Какое ему дело до Джексона или Грейсов, когда вот она, маленькая жизнь, лежит в сугробе подле его ног? И сейчас к этой жизни подходит неизвестно кто. Но вдруг? .. Призрак распылился в негустой туман, протяжно взвыв в последний раз. Персефона неподвижно стоит, взахлеб глотая предательские слезы. В глазах Нико начинает просыпаться звериный ужас, скрываясь за последней пеленой придуманной эмоции. Аид вдруг осознает, что не знает даже, сколько ему лет. Двенадцать? Тринадцать? Или вообще одиннадцать? В его возрасте бог никогда не испытывал сосущей пустоты одиночества и потерянности. У него всегда был тот, кто бы его поддержал или утешил. Был… До слуха богини долетает свистящий, но твердый шепот:  — Сейчас вы быстро вернете сад в первоначальный вид. Мрачный и угрюмый, старый и темный — мне без разницы. Лишь бы тут не было этого уродства, — еще несколько участков мишуры превращаются в пепел.  — Но Аид, сегодня…  — Мне наплевать, что сегодня! — голос немного повышается. Спокойно, Аид, спокойно. Не надо вновь делать то, о чем будешь в последствии сильно жалеть. Неожиданно, словно вопреки его мыслям, из сугроба начал подниматься Нико. Айсберг в сердце начинает покрываться очередной коркой льда, больно обжигающей холодом легкие. Руки трутся друг о друга, пытаясь хоть как-то согреться, не замерзнуть в ледяной пещере из злобы. Черные волосы взлохмачены, составляя привычную прическу a la «Как встал, так и пошел». Вся его тонкая мальчишеская фигурка выражает сомнение и неверие в то, что происходит. Мы же не можем понять, почему мы влюбляемся? Вот и он не мог понять, как можно было взять, и разлюбить. Запинаясь и удрученно чихая, он начал неуверенным голосом:  — Но Рождество — это праздник. Разве праздники не надо… Зачем, зачем он вообще поднялся и начал говорить? Как будто, он, его отец, не понимает, для чего нужны праздники. Как будто он не знает, какое испытываешь ощущение, когда последние секунды старого года утекают неизвестно куда. Как будто, он не понимает, как здорово видеть улыбку напротив, не сумев при этом сдержать своей…  — А ты вообще должен спать! — в голосе нет ярости, звучит лишь безвозвратная боль и грусть. Аид не знает, как огородить сына от всеобщего божественного хаоса, который обязательно до него доберется. Только взмах холодной белой руки — и мальчик покачнувшись падает обратно в сугроб, по пути опуская потяжелевшие веки. Он упал, как кукла, которой обрезали по одной все ниточки. Снег грустно скрипнул, приняв Нико в свои снежные объятия, и стало слышно, как из носа вылетает умиротворяющее сопение.  — Что же ты делаешь? .. — она уже рыдает, видя, как ее мечта засыпает рядом с мальчиком в сугробе. Персефона внезапно перевела взгляд прямо мужу в глаза. А потом качнулась и промолвила, — Я уберу твой сад. Взвихрился подол дорого платья, окутывая фигуру. А потом она исчезла. Ушла, испарилась, растворилась. Не суть важно, как она это сделала. Главное — что сейчас ее нет. Аид с силой зажмурил глаза. Так становилось хоть немного легче, а прошедшие часы уплывали в памяти, что бы вернуться позже. Не выдержав звенящей пустоты, бог открыл глаза и подошел к сыну. Подошел, тяжело нагибаясь и дыша, но одновременно смотревший на мальчика с нескрываемой нежностью, вспоминая, как в первый раз увидел его. Присев на корточки рядом со спящим телом, Аид задумался, впервые с того времени трезво оценив ситуацию. Не доверять словам брата не стоит. Цена за это может быть слишком высока. Надо защитить детей, не дать врагам добраться до них, как до лакомого кусочка. И Хейзел. Ее тоже надо оберегать, что бы он не потерял ее… Вновь. Аид в задумчивости провел над Нико рукой. Вокруг мальчика образовался шар, на котором проскакивали магнитные импульсы. Переливаясь розоватыми и фиолетовыми оттенками, пузырь искрился от переполнявшей его энергии. «Сам он это точно не пробьет» — появилась довольная мысль. Уголки губ бога дернулись вверх, но тут же опустились, — «Теперь надо найти дочку…» Но взгляд Аида остановился на шевелюре мальчишки, такой же темной, как и у отца. С легкостью преодолев барьер разделяющий его с сыном, рука бога взлохматила непослушные волосы. Вглядываясь в лицо, он все больше находил деталей, взятых из его внешности. Лицо отца исказилось от гримасы. Ну почему этот нахальный парнишка пошел в него, а не в ту прекрасную женщину, которую он любил? Бог корил себя, упрекал, но при этом не мог отогнать блаженной мысли, что это ему весьма по душе. Минуты таяли, улетая прямо из-под носа, но он этого не замечал. Все-таки оторвавшись от сына, Аид вызвал свой меч. Красивый, с бесчисленными фресками и вырезками, витиеватыми завитушками и прочей лабудой, что мешает в бою, но безусловно эффектно смотрится на праздничных заседаниях и ужинах. Черное лезвие из стигийского льда умудрялось блестеть от абсолютного отсутствия света. Глаза утопали в бесконечной темноте лезвия, стирая все представления о времени и местонахождении…  — Отец? .. — сонный, но такой знакомый голос взывает к нему из пузыря. Нико приподнялся на локтях, удивленно уставившись в слегка искрящуюся стенку шара. Аид воровато оглянулся и задумчиво пробормотал:  — Посиди здесь всего денек, пока не закончится, —, а что он еще мог ему рассказать? Как объяснить ему, что видятся, они может быть в последний раз? Аид много думал в прошедшие минуты, создавая немыслимый план, как отомстить врагу, и одновременно сохранить последние живые огоньки, согревающие его душу. Приняв решение, которое далось богу нелегко, Аид так же, как и Персефона, растворился в материи бытия. Нико осмысленным взглядом посмотрел на то место, где доселе стоял его отец. Последние слова в се еще звучали медным колоколом в его мыслях, ударяясь нещадной болью по мозговой черепушке. Мальчик протянул руку и быстро дотронулся до поверхности пузыря. Искорка слетела к пальцу, больно его ужалив. Нико сжал губы, но больше ничем не выдал своего промаха. Надо придумать, чем бы его проткнуть… Но весь снег уже оттаял, а мишура разлетелась прахом. В голове у Нико вертелись и танцевали жигу-дрыгу быстрые и точные, словно искры, мысли. Если нельзя выйти снаружи, то тогда, можно выйти изнутри? Лицо загорелось от внезапной и безумной идеи, пришедшей спонтанно. Самому ему не выбраться, это точно. Ведь тогда бы на шаре не стояло опознающих заклинаний. Но ведь по теням может путешествовать не только он один? Губы парнишки против воли растянулись в улыбке. Как никак, а придумал, как выбраться, да и утереть носик своему папочке! Если его лишили праздника, да еще не объяснили толком причину, он испортит им всю войну! Ну, не один разумеется…  — Миссис О'Лири! Один страшный миг ничего не происходило. Все внутренности сжались, а сердце забыло стукнуть. Тишина злобно посмеивалась, убивая только проклюнувшуюся надежду… Внезапный звонкий и веселый лай накрыл растолстевшую тишину начищенным медным тазом. Бодрая адская гончая была рада, когда ее кто-нибудь звал. Облизнув Нико пару раз и затискав его в своих собачьих объятиях, гончая соизволила себе сесть и выслушать команду.  — Послушай меня, девочка. Мне срочно нужно выбраться отсюда. Ты можешь меня отправить куда-нибудь? В ответ слышится лишь радостный лай.  — Надеюсь, это «Да«… — Нико сам себя оборвал. Куда-нибудь Миссис О'Лири доставить его сможет, но вот куда? .. Мало кто жаловал детей Аида и Плутона. Все их боялись, желали отомстить или игнорировать за те или иные грехи… - Эй, девочка! Ты сможешь доставить меня к Перси? Уверен, он по тебе соскуч… — новая порция облизывания и обнимашек, и Нико все же смог залезть гончей на спину, намертво вцепившись в ошейник. - Ну, давай! Оглушительно тявкнув, для порядка, Миссис О'Лири прыгнула в какую-то малозаметную тень, сгинув из этого мертвого царства… Жирный червяк тишины заметался от призрачного лая, получая по полной, от ото всюду разразившегося воя и криков. Свернувшись в калач, червяк хотел стать незаметным и исчезнуть, как прежде исчезал всякий. Но что может тишина против голоса? Голоса правды, голоса свободы и мужества, что распирают и топчут тишину не щадя ни клочка? Тишина никогда не будет вечна. Она сгниет в веселом смехе, утонет в слезах счастья, и никогда не пробудится в тепле любви. Тишины просто… нет. Лишь прах мишуры лежал на мокрой скале, рядом с пустым энергическим пузырем.