Давняя обида

Тихое шуршание ветра, едва колыхающее редкие пучки высохшей осенней травы на берегу. Песок несмело перебирает песчинки, передвигаясь все дальше вдоль полосы прибоя, неся с собой останки древних раковин. Волны с успокаивающим плеском врываются на берег, оседая каплями воды в толщах влажной и сырой земли. Просторная водная гладь, уходящая куда-то за линию соприкосновения, туда, где заканчивается океан и начинается бесконечность. Нестойкий горизонт, все время кочевавший то к небу, то к обратно к земле, сейчас спокойно простирается в обе стороны, насколько видно глазу. Наверное, ему нравится его нынешнее положение, которое заставляет делать совсем немного: быть собой и оставаться там, где только вздумается. И тогда невольно возникает вопрос: А почему мы не можем быть такими же?.. В конечном счете, многие из людей не задаются такими «глупыми» вопросами, только отнимающие у них время. Но как может отнимать время то, что-то является частью его самого, частью мира, частью… Нас? Солнце ослепительно режет глаза, собираясь отойти ко сну и пройтись последними бликами по нестройному ряду волн. Небо плавно переходит от одного цвета к другому, передавая нам всю свою, палитру оттенков и настроения, погружая нас с головой в эту свободную и отчего-то печальную атмосферу, заставляя досадно кутаться в наспех прихваченную весеннюю кофту. Лазурный, переходящий в неожиданно яркий голубой, который медленно поглощает закатный нежно-розовый. Вот по воде блеснула красная кровавая дорожка, постеленная для тех, кто хочет вернуться назад, в прошлый день, воспользовавшись шансом. Но никто не идет вслед за обманчивым солнцем, вслед за прожитыми обидами и ранящими словами. Или просто люди еще не знают об этой дороге слез и разочарований?.. А он знает. Сколько раз он ходил по этой дороге, начинающейся неизвестно где, и уводящей неизвестно куда? Три-четыре раза? Нет, больше, намного больше. От этого понимания на сердце становиться еще больней, а дыхание идет уже не просто через силу, но так тяжело, что вздох кажется каким-то неестественным, придуманным, что бы просто не отличаться от других, сливаясь в этом вечном круговороте масок. Грустные зеленые глаза в обрамлении морщинок смотрят на темно синий океан, одновременно не видя его. По водной глади иногда пробегают голубые пятна, образованные пеной, но тут же исчезают в пучине, поглощая все больше и больше света. Легкая рубашка, разрисованная кокосами и попугаями бьется о тело, под неожиданным порывом налетевшего ветра. Рука резко хватается за воротник, прикрывая им оголенную шею. Ступни, обутые в летние сандалии из старой огрубевшей и обтрепанной кожи утопают в песке, пребывающем в своем вечном путешествии. Волны заходят на берег, тянуться к мужчине, что стоит на некотором отдалении от прибоя на небольшом, едва заметном песчаном пригорке. Но тот просто проводит по ним взором, даже не пытаясь понять, что делает сейчас. Взвихренная туча песка уносится в раскрытое настежь красное небо, медленно оседая обратно, на пляж. От нежданного песочного дождя у мужчины начинают слезиться глаза. По крайней мере, он думает, что слезятся они именно из-за этого. Внезапно, над океаном поднимается туча черных птиц, летящих кругами и гоняясь друг за дружкой в бесконечном споре и драке. Одна надломила другой хвост, та в отместку клюнула первую в глаз. Это можно прекратить, закончить и продолжить жить как прежде. Надо всего лишь остановиться и сесть рядом с другом, накрыть его своим дружественным крылом и улыбнуться. Просто так, что бы поддержать не озвученный диалог, что бы вставить свое словечко в этот погрязший под тишиной мир. Смешно, правда? Мир, погрязший под тем, чего нет. Но с каждым днем, с каждым спором и руганью, мы увеличиваем количество минут, наполненных пустотой. Несказанными словами, не произнесенными фразами и не зазвучавшим искренним смехом. Жаль, что люди понимают это слишком поздно. Поздно. Неужели для него уже все слишком поздно, и исправить ничего нельзя? Нельзя подойти к брату, попросить прощения, хоть ты ничего и не делал. Какая разница, кто виноват? Какая разница, кто первым завел разговор, кто первым сказал оскорбительное слово? Важно лишь то, что сейчас они уже не братья. Слов не произнесено, но по взгляду, мимике и адской ненависти это можно было понять. Голова вжимается в плечи, спасаясь от неминуемого холода. Черные волосы откидываются со лба ветром, а потом неожиданно ударяют по лицу, прогоняя непрошеные мысли. Но что толку просто так стоять, ни о чем не думая и не мечтая? Толку нет. А в то же время хочется и стоять вот так, просто смотря на бесконечную водную стихию, куда медленно погружается вечернее солнце, освещая последними лучами холодную землю. Мужчина прикрывает глаза, сквозь небольшую щелочку наблюдая за дневным светилом. На ярко-желтом диске иногда проскакивают черные точки ворон, сбившиеся в одну огромную тучу. «И чем мы от них отличаемся?..» Ничем. Форма, цвет, размер — это лишь цветной заманивающий фантик, который дает первое впечатление о человеке. И, как оказывается в последствии, не всегда хорошее и сказочно-идеальное, как может показаться на первый взгляд этой радужной кожурой. А когда разворачиваешь яркую обертку, видишь под ней конфету. Какую — это уже решит сам человек, кем ему хочется быть больше: твердой, но приятной карамелью, или мягкой и клейкой ириской. Вот так и с людьми. Посмотришь со стороны — какая интересная личность! И этим увлекается, и это смотрит, и разговаривает приятно. А ближе подойдешь — ба, да какой же черт в него вселился? Ссутулив плечи и тяжело втянув воздух через нос, бог пошел вдоль стороны прибоя, безучастно смотря на схватку. Шаг. Другой. Каждое движение дается с трудом, с невероятным усилием вырываешь ногу из плена песка, переставляя ее на несколько дюймов вперед. Ветер, доселе подталкивающий тебя в спину, будто опомнившись, что помогает врагу, жестоко ударил по лицу, смахивая с щек безупречные капли воды. Богу трудно поверить, что все, что они создавали столько веков, что они пережили вместе, что они поняли за всю свою и вправду короткую жизнь, сейчас лежит израненным и забытым, оглядывая мир последним взглядом сожаления. А может, оно вообще убито. Убито еще там, в Главном Зале на Олимпе, где, кажется, в последний раз его принимали словно гостя, а не как труса и врага. Но почему труса? Разве можно назвать трусостью то, что он просто не смог ударить и подвергнуть смерти одного из своих самых близких людей? Что не смог сделать больно тому, кто подначивал первого, что не смог убить их и пролить кровь? Нет. Он не просто не смог этого сделать, а не захотел. Не захотел принимать на их и свой счет того, что можно было избежать, проявив хоть каплю благоразумия. И он ее проявил. Но только каплю… Руки обхватывают плечи, растирая их под сильным и наглым натиском ветра. Конечно, он знает, что ветер это не природные шалости. Это первый ответ на его вспышку ярости и крика боли, прозвучавшего на Олимпе. Но себя он защитить сможет. Он будет биться и сражаться за свои идеалы и ценности, будет успокаивать себя и остальных не исполняемыми обещаниями… Но как поступить с тем, кого он защитить не сможет? Веки распахиваются, а сил не остается даже на то, что бы выдернуть ногу из песка. Как он мог забыть о том, кого он незаметно оберегал всю жизнь, защищал на заседаниях, пытался уберечь от ужасного старого пророчества? Как он мог забыть, кого не просто любил без памяти, но еще и уважал, как равного себе?.. Потрескавшиеся губы беззвучно зашевелились, и лишь через несколько мгновений, до мира дошел еле свистящий испуганный звук:  — Перси… Через пространство, что разделяло их, проскакивали звуки разбитых стекол, смех, переходящий в плач, рождественская елка, рассыпавшаяся прахом от удара молнией. Мужчина увидел множества лиц: мужских, женских, детских, старых, хитрых и улыбающихся… Но главного лица увидеть даже ему было не под силу. Что-то было, что-то проскальзывало, но именно, «что-то». Оно ему не нужно. Ему нужно то, чего у него в данный момент нету, что отобрали и вырвали из-под теплой пазухи дорожащего отца. Страшная угроза брата все еще звенит в ушах, будя в закромах души слепую ярость, душащую похлеще всякой петли. Он выкрикнул ответ не задумываясь о тех страшных последствиях, что могут последовать за его словами. Но только ли его? Услышав рядом родной голос, спалившийся своим дрожанием и глубокой злобой. Темный владыка не участвовал в ссоре, не произносил сквозь плотно сжатые зубы обидные фразы. Но думал… о нем? Бог закусил нижнюю губу. Он вспомнил, как в удивлении обернулся на случайного союзника, потеряв его же навеки, только раз взглянув в глаза. Ненависть кипятилась и не желала испаряться, закутываясь вихрами дыма в горячей голове среднего брата. Тот тут же замолк, спрятав глаза, жалея о вспышке. Повелитель Царства Мертвых сжал кулак и положил на подлокотник трона, будто представляя, как душит не симпатизирующих ему родственников. Тогда-то и стало понятно, что все обеты и пустые обещания и вправду давались лишь для поддержания своей партии. Каждому из них было лесом, что идет у другого в царстве, лишь бы в своем любой прохожий был на коротком поводке. Бог еще раз пошарил в ткани пространства, нащупывая ту единственную ниточку, приводящую его к сыну. Но вместо желанного, он как всегда получил крайне не интересное. Он уже хотел отключиться от разговора двух людей, как всего одно слово заставило его остановиться. — Перси, где Перси? Тишина. Досадная и извиняющая, наполненную непоправимой горечью… Почему? — Скажи мне, где они? Сквозь расстояние он может увидеть лишь повесившего голову мужчину, словно что-то обдумывающего. Женщина шепчет его имя, так, что сама не слышит своего голоса.Пол? Чем-то имя кажется знакомым… Но на ум приходит только голубая рыба. «Вот и первая стадия схождения с ума.» Отогнав тупые по своей природе мысли, он напряженно вслушивается в эту тишину. — Я не знаю. Мужчина часто моргает. В это верить не хочется совсем. Глаза останавливаются на белом барашке, бегущем по волнам, и нежданно спокойно смотрят на то, как этот барашек утопает в синей, почти черной пучине. Голова резко тряхнула черной шевелюрой, взывая к уснувшему на время разуму, так неосторожно давшему пробудиться яркому и горячему сердцу. «И с чего это они должны говорить о моем Перси?..» Мысли упорядочиваются, а разум все больше берет вверх, делая лицо непроницаемым и гордым. Но ниточка, оставшаяся в руках сознания бога нещадно выкидывает свой последний козырь: — Спи, Салли. Я посторожу тебя. Перси найдется. Я обещаю… Рука слетает с воротника и дает щеке смачную пощечину. Надо очнуться, не дать отчаянию захватить себя. Ниточка обрывается, и что произошло дальше, слышать он не мог. Да и не хочет. Ему не хочется знать, что могло случится с его сыном, зная при этом судьбу многих погибших. Погибших… А может?.. Сердце начинает щемить, представляя, что случилось с Салли, и что могло произойти с Перси. Голова гудит, а картинка становится расплывчатой. Но не от слез. Мозг перестает воспринимать информацию из внешнего мира, полностью зацикливая хозяина на внутренней. Он пытается вынырнуть из этого омута отчаяния, но хохочущая боль ударяет по разуму молотом, заставляя упасть на колени и запустить руки в волосы, со всей силой потянув их на себя. Больно, стыдно, безысходно. Как же лаконично можно описать человека, погрязшего в эмоциях. Это иногда кажется несправедливым и непонятным, а иногда верным и сильным. Но на самом деле нам глубоко плевать на тех персонажей, которые чувствуют наши мысли, удары сердца, наши эмоции и привязанности. Так что же такое справедливо, а что нет?.. Одна из мириада миниатюрных волн врывается на берег дальше, чем остальные, и обдает мужчину холодной водой, распыляя повсюду мелкие брызги. Бог отрывает голову от рук, из паханную убивающими мыслями и образами. Последние лучи солнца в надежде касаются серебристой задержавшейся дымки, играя в ее серебристых брызгах. Перед преклоненным собственными грезами мужчиной начинает медленно и величественно появляться яркая радуга, буквально ослепляя случайно посмотревшего. Бог вскакивает, отдавая преимущество дремлющему разуму, резко становясь гордым и недоступным, холодным и свободным. В искрящейся радуге проявляется Олимпийский Зал Совета, вмещающий в себя всех Олимпийцев и нескольких малых богов, в испуге прячущихся в подолах туник богов-великанов. Все главные Боги почтительно склонили головы, но так и не дождались подобного в ответ. Внешне спокойный, мужчина засмеялся во весь голос про себя. Какие актеры, какой талант! Играть общую непринужденность на пороге войны — он готов был прямо тут же зааплодировать, наплевав на странные взоры и крутящиеся пальцы у висков. Но понимание, что это может плохо обернуться для других, заставляло упрямо молчать, по возможности игнорировать каждое колкое и приставучее замечание в в свой адрес. Зевс поднялся со своего трона, протянув руки в знак мира. Мужчина на берегу незаметно усмехнулся уголком губ. «Хотя бы смотри не так кровожадно, братец. А то запалят, как Аида. Меня рядом нет, и выкручиваться тебе придется самому.» Вряд ли мысли дошли до получателя, но во взгляде злобы только прибавилось.  — Брат! — прогремел звучный голос Громовержца. «Ах и ох! Ты все еще помнишь это мнимое и лживое слово? Даже такая тварь, как ты, должна была понять, что после открытия всех карт и озвучивания имен актеров, играть сцену бесполезно и глупо».  — Ты должен немедля явиться на Олимп, дабы мы могли в последний раз обговорить нашу с тобой проблему и прийти к возможному еще согласию… «К какому, к Кроносу, согласию? Обеих сторон? Что это за согласие, дорогой брат, если оно полностью продуманно и принято лишь одним из соперников?»  — Я жду тебя. Скользнув взглядом по небрежному и до отвращения сочувственному лицу, Бог заметил тень злорадства и… Непонятный взгляд Громовержца поставил его брата в ступор. Он уже видел этот взгляд… У Аида? — Я приду. Сейчас, — собственный голос отдает хрипотцой, мгновенно определяя настроение собеседника. Радуга сама собой рассеивается, уносясь в поголубевшее на несколько секунд небо, сразу после скачка затянувшимся привычным закатным узором. Мужчина еще долго стоял на пригорке, с сомнением глядя в почерневшие небеса. А потом просто исчез, оставляя место удивленному до глубины своей ничтожной души песку. Волны бились о берег. Солнце последний раз осветило небольшой холмик. Трава зашелестела легким ветерком. Первые звезды подмигнули с небес своему отражению в океане. Даже после отбытия странного незнакомца жизнь продолжалась и шла свои чередом. Но что-то переменилось, и природа это чувствовала. Слово, означавшее так много для всего мира несло в себе двоякий смысл, которой непосвященному не понять и не обдумать. Тихая трава, шелест волн, вой ветерка. Все это несло на своих устах всего одно слово: «Начало…» Начало — это радость, рождение, новая жизнь. Но не многие догадываются, что это слово способно повергнуть в ужас и сломать. В небе гремел гром, внизу опять бесновалось море. А Тартар лишь тихо прошипел слова, заставившие замолчать даже вечно поющие звезды.  — Начало… Начало Конца.

***

На грязно-коричневом небе пролетали перистые облака. От величественных зданий поднимался дым, смешиваясь с гарью и пылью, забивая глотку случайному прохожему. Белые мраморные статуи валялись раздробленные у ног, смотря на мир пустыми грустными глазницами. Снег лежал небольшими сугробами, напоминая далматинца, с его противными пятнами по белоснежному телу. Разноцветные флажки и гирлянды развевались на ветру, осыпаясь пеплом под порывами холодного воздуха. Лавки торговцев пустели, непривычно и молчаливо скрипя от натуги. Веселые маски валялись тут и там, светясь обгорелыми краями и каплями крови. Звенящая тишина давила на мозг, уши закладывало от одного отсутствия шума. Где-то проскакивали искры пламени, мгновенно затухая в промозглом воздухе и становясь фантомом чего-то забытого — теплого и гостеприимного домашнего очага, всегда ждущего тебя назад… Ветер на Олимпе скользил по пустынным улицам, срывая со скрипучих дверей обесцветившиеся плакаты афиш. Обитель Богов пустовала, нагоняя непонятный и непостижимый ужас на случайного встречного. Все гости поспешили покинуть Олимп сразу после появления Афины. Раненых и убитых, каких нашли, отнесли в наземные мед пункты и леса, где о них заботились сатиры и дриады, ужасающиеся от рассказов о хаосе, развернувшимся на пике Эмпайр-Стейт-Билдинга. Сейчас в месте, где всего несколько минут назад бушевала неугомонная стихия, убивавшая чуть ли не каждого пятого и не щадящая второго, лишь завывал ветер, уничтожая любую радость жизни, возникшую на этом клочке, гордо именованную «Город, который простоит века!..». Это название казалось абсурдным и неправильным, украденным и сожженным от факела лести. Олимп был отстроен окончательно всего месяц назад. Месяц назад он сверкал мириадами огней и красок, переливался белоснежным мрамором и отливал чистым золотом. Сейчас, месяц спустя, Олимп был тусклым и безжизненным, светясь глазами ужаса и переливаясь лужами крови. Гора Олимпийцев и вправду выглядела пустой и заброшенной. Пустота. Она приходит вслед за тишиной, ведя под руку тихий Ужас. В обители Богов не осталось ни души, за исключением Главного Дворца, где поминутно что-то взрывалось и искрилось. Боги позаботились, что бы к началу войны все улицы были пусты, планы до противности идеально написаны, а слово «сочувствие» стерто из словаря сердца. Да, Олимпийцы предусмотрели все. Все, кроме одного. Кусок материи, рядом с храмом Зевса заколыхался. Неожиданно замерев, он содрогнулся, исторгнув приглушенный стон боли. Тряпка, когда-то бывшая пестрым лоскутом ткани задрожала, тихо охая, и едва слышно стеная. Через несколько нестерпимо долгих минут, порванный в нескольких местах кусок ткани был отброшен ослабевшей рукой. Юноша, лежавший под ним, пытался высвободить правую руку из-под каменной глыбы, сорвавшейся во время бури. Осторожными толчками, придерживая окровавленную больную руку здоровой, парень упрямо не терял надежды. Упрямство, желание доказать, что сам он может многое и без помощи его всемогущего божественного папочки. Он что-то делал, принимал важные решения, становился храбрым, когда страх готов был сломить его. Но окружающие только равнодушно, с толикой черной зависти, махали рукою, воспринимая его маленькие большие подвиги как само собой разумеющееся. Когда ты это начинал понимать, в конечном итоге выяснялось, что не так ты и нужен многим из твоих «друзей». Остаются обычно те, кому ты нужен как воздух, как непринужденная тишина, во время которой становится так хорошо… И они тебе тоже нужны. Это закон, который даже человек не смог подогнуть под себя. Тряхнув грязной светлой головой и закусив кровоточащую губу, юноша с яростью дернул руку на себя. Та неожиданно легко вырвалась из-под глыбы, неприятно хрустнув В глазах потемнело от боли, а над горой разнесся полный отчаяния крик. Стая голубей, мирно чистившая перышки рядом с храмом Афродиты, взмыла вверх, всколыхнув тучу пыли. Парень перевернулся на спину, хрипло и часто дыша, смотря пустым взглядом на отвратительное небо, иногда пересекающиеся, словно шрамами, ослепительно белыми облаками. Мысли в голове путались, сломанная рука болела приглушенной болью. Скорее инстинктивно, парень негнущимися пальцами здоровой конечности стал заматывать руку краешком фиолетовой тоги. Ткань почти сразу поменяла окраску на грязно-багровый и стала противно хлюпать, заставляя испуганно сжиматься. Парень закрыл глаза. Боль отошла на второй план, а звон в ушах стал слышен как из-за стены. Тяжело вдохнув воздух с примесью гари, он поставил перед собой вопрос, заставляя плохо работающий разум отвечать. «Что случилось?» (Действия происходят параллельно главе «Прерванный поцелуй».) … — Ты идешь на Олимп в роли претора?  — Рейна не смогла прийти на праздник, и попросила меня сходить вместо нее.  — И ты согласился?  — А что мне оставалось делать? Во-первых, Рейна — моя подруга. А во-вторых, должна же ты хотя бы один вечер не отводить от меня глаз? Короткий смешок.  — Откуда ты знаешь, что я и так не смотрю на тебя постоянно?  — Хотя бы оттуда, что у тебя еще есть Катопорис. Пайпер, право, я начинаю ревновать! Легкий подзатыльник по макушке заставляет обоих улыбнуться. Девушка открывает рот, что бы съязвить в ответ, как вдруг кабина лифта останавливается, а дверцы распахиваются настежь.  — О, святой Зевс… Джейсон стоял и не отрывая глаз смотрел на восстановленный Олимп, украшенный Рождественской атрибутикой. Пайпер схватилась за плечо парня, сжимая его новую тогу.  — Джейсон… Ты это видишь? Со стороны лишь восхищенный вздох.  — Аннабет постаралась на славу… Восхищение переливалось через край, затопляя пространство вокруг. Новые статуи, дома, храмы. И даже…  — Ой, смотри — это же Афина Парфенон! Та самая! Девушка неожиданно, совсем по-детски рассмеялась и захлопала в ладоши.  — Всё-таки здорово, когда все заканчивается хорошо, а плохое еще не скоро, правда?  — Правда, — только и смог выговорить он. Парень сам улыбался, на сколько позволял рот, а забавный огромный помпон на шапке у Пайпер заставил Грейса забыть на несколько минут, что кто-то его ждет, что надо провести какое-то жертвоприношение. Кружась вместе с девушкой по обширной, чуть заметенной снежком площади, он позволил чувству радости и детской наивности наполнить его пустой графин души. Он мог бы так кружиться вечно, танцуя непонятный танец вместе со снежинками, отвечая улыбкой, на преданный взгляд напротив…  — Грейс! — рявкнул неодобрительно голос издалека. Пелена счастья спала, а ноги пропустили очередной шаг. Запутавшись в неудобной тоге, Джейсон красиво приземлился на пятую точку. Непонятливым взглядом посмотрев в сторону храма, откуда раздавался голос, парень увидел разъяренного Октавиана. Авгур стоял, уперев руки в бока, при этом пытаясь не выронить плюшевого мишку, коего хотел отобрать маленький мальчик. Ведя неравную борьбу, Октавиан, как проигрывающая сторона полностью переключился на ребенка. Пайпер помогла Джейсону подняться.  — Неужели, это так важно?  — К сожалению, да. Иначе нам всем будет плохо. Очень, — и улыбнулся девушке. Неожиданно, в этот момент ему показалось, что эти слова за него произносит кто-то другой. Да еще и смущается… МакКлин напустила на себя скептический вид. Благо, отец научил.  — Ла-а-адно, Пайпс, хватит! — нежно чмокнув ее в нос, Джейсон не спеша побрел к храму Громовержца Октавиан все-таки проиграл плюшевого медведя, и грустным взглядом провожал ребенка с улыбающейся и счастливой игрушкой. Подойдя уже к самому входу, Грейс последний раз обернулся. Ему почему-то казалось, что уходить опасно. Как для него, так и для нее. Глаза выхватили из толпы Пайпер, разочарованно смотрящую ему в след и размеренно машущую рукой. Неожиданно, ну никак не вписываясь в лирическую сцену и расталкивая толпу, пробежали двое молодых людей. От кого-то удирая, парень тащил на буксире девушку, показывающую кулак погоне. Пробежав мимо Пайпер, парочка что-то сказала ей, не останавливаясь и не сбавляя темпа. МакКлин на автомате кивнула, круглыми от удивления глазами смотря вслед убегавшим. Приглядевшись, Джейсон неожиданно признал Клариссу и Криса. Весело усмехнувшись и подмигнув Пайпер, он вошел в храм. Монотонная речь, вялая молитва и скучающие лица — вот и ответ, нравится ли всем устраивать подобное, когда другие веселятся на празднике. Тяжело вздохнув и в надежде посмотрев на часы, Джейсон отошел к колонне. Грейс обвел взглядом толпу откровенно скучающих полукровок. Единственным, кому весь этот балаганчик нравился, был, как ни странно, Октавиан. Впрочем, Джейсон всегда знал, что авгур тот еще фанатик. Переведя взор на улицу, он посмотрел на Главный Дворец Богов-Олимпийцев. «Я объявляю войну!»  — Что? — парень непонимающе уставился на выход Дворца. Треск. Вода. Вспышка. Темнота. Глаза широко раскрываются, ловя длинными ресницами внезапно нагрянувший снег. От удивления моргая, ресницы ломают хрупкие льдинки, распыляя белую пыль. Завывающий ветер до костей наполняет холодом, постепенно заставляя коченеть израненное тело. Устрашающая правда режет и внушает какое-то непонятное сожаление к тому, кто разрушил в один миг великолепие, создававшееся не один наполненный трудом день. Попытавшись встать, Джейсон со стоном опустился обратно. Легкое головокружение, сопровождавшее его с начала воспоминаний исчезло, но чувство расколотой напополам головы все равно не отпускало. Парень вспомнил уроки Лупы. В голове, словно еще один кадр прошлого, всплыли ее слова: «Когда тебе больно, не сдавайся и не поддавайся этому лживому чувству, надеясь переждать его. Оно будет приходить вновь и вновь, пока окончательно не сломит тебя. Ты римлянин! А римляне никогда не страшились боли. Вспомни того же Сцеволу. Он не побоялся огня врага и спас свой народ. И ты тоже не должен отдаваться власти Боли и Страха. Соедини всю боль, что есть в тебе, в одну точку, а потом уничтожь ее. Безжалостно и беспощадно, как расправляешься с врагом. Ибо боль — это враг, с котором надо бороться и побеждать!..» Надо собрать всю боль в одну точку… Легко сказать! Со стороны это казалось не таким уж и сложным. Но когда каждая клеточка твоего тела разрывается от боли, а чувство сожаления к себе переваливает через край… Нет. Он не может позволить страху захватить его. Надо бороться, обходить соперников, побеждать, услаждая слух взрывом аплодисментов… Все тело напряглось, пытаясь отыскать каждую крупицу боли в израненной душе. Стиснутые зубы уже скрежетали, выдавая чудовищное напряжение владельца. Капли пота струились водопадом по телу, иногда замерзая и превращаясь в льдинки под воздействием холода. Вдруг, вся боль, что он собирал по крупицам и хотел уничтожить, сама собралась в один большой кулак ударила его. Юноша буквально вжался в камень от неожиданности и потрясения. Головокружение вернулось, тихо хихикая с пришедшим на чай Страхом. Душа стала наполнятся ужасом и безнадежностью своего положения. И сочувствием. К самому себе. Все. Он на пределе. Страх и Боль окончательно добьют его, оставив на его месте лишь тело из двух ведер глины и воды, да какие-то ненужные тряпки… Но неожиданно сквозь оркестр негативных чувств он услышал девичий смех. Он врывался в эту порабощающую тишину, обволакивал его со всех сторон, поддерживал раненную руку и преданно смотрел в глаза…  — Пайпс?.. Лицо девушки, к которой даже наполовину убитое, но еще живое, рвалось сердце. Всегда растрепанные волосы, чуть смущенная улыбка — признак ее обманчивой кротости и без обидчивости. И небесно-голубые глаза, в которые он был безумно влюблен на протяжении нескольких месяцев… Здоровая рука потянулась навстречу девушке, бессильно сжимаясь и разжимаясь, не в силах больше ничего сделать. Но как только Джейсон попытался схватить подол ее длинной майки, изображение начало медленно растворятся, оставляя в воздухе лишь слабый запах цветов и почему-то, новых фломастеров. Рука застыла в воздухе, а потом бессильно упала на камень. Глаза Грейса жадно пожирали ту часть бытия, где только-что его нагнало воспоминание. Понимание начало догонять его с услужливым опозданием, досадно кашляя в сторонке. Простая истина, которую знает каждый, но никто не хочет признавать. И он не хотел. А сейчас… просто понял. Боль и Страх не непобедимы. Да, они могут сломить нас, могут погубить, растворить, уничтожить, стереть с лица земли… Но только если ты сам хочешь этого. Хочешь потонуть в этом бесконечном океане хаоса и безысходности, проваливаясь все дальше на глубину. А он не хочет. Он будет бороться против Боли и Страха, уничтожая по крупице тьму внутри себя. Он не даст сломить себя, не даст забыть о себе. Ради себя. И ради нее. Джейсон через силу улыбнулся. Со стороны это выглядело просто ужасно, хотя бы оттого, что люди не привыкли видеть улыбку у страдающего человека. Только немногие улыбнуться в ответ, подойдут и помогут подняться, заведут беседу и окажут помощь. Но сейчас помощи ждать неоткуда. Он один. Сейчас, здесь, уже давно. И без нее. Улыбка на устах дрогнула. «Нет, только не сейчас! Не когда я начал понимать!..» — жалкий голос разума что-то пищал в темноте головы. «Заткнись», — посоветовал ему пофигистический голос сердца, так же спокойно продолжая наливать чай в кружку и ободряюще подмигивать Джейсону. Парень улыбнулся опять, но уже без той видимой напряженности, что была раньше. Простая мысль о том, что до конца его дней («Возможно, уже нескольких минут!», «Ты когда-нибудь замолкнешь, или тебя заткнуть самолично?» — голосу сердца видимо, не нравилось читать «Таймс» под нытье трусливого разума) эти двое будут вести неустанную борьбу за место управления его душою. И, ведь, именно от победителя этой партии будет зависеть: останется ли он умирать, ибо сил бороться уже нет; или же наплюет на все правила романов и начнет сражаться, черпая силы из ничего. Но почему из ничего? Ведь бороться он будет не просто так, не ради забавы и веселья. Конечно, надо биться за то, что бы на деревьях будущей весной распустились почки, холодная еще вода выплеснулась из-под сковавшего ее льда, а молодые соловьи залились прекрасной трелью… Но, что это будет за мир, если в нем не будет одного человека? Что будет за мир, для него?.. Зачем ему почки, если смотреть на их зарождения придется одному? Зачем смотреть на холодную черную воду, если Пайпс даже не сможет ее коснуться? Зачем ему волшебные трели соловьев, если она не сможет их услышать и залиться таким же звучным и звонким смехом? Зачем?.. Джейсон полной грудью вдохнул запах гари и пыли и попытался подняться. Мир шариком перевернулся в его голове, из-за чего парень чуть не шлепнулся обратно. Здоровая рука попробовала опереться об огромный кусок купола, чудом пролетевший мимо во время крушения. Холодный и прикрытый тонкой вуалью снежинок камень недовольно скрипнул подмявшимся под него снегом, но все равно дал опереться. Разбитые коленки дрожали, не в силах вынести груз неподъемного тела. Сломанная рука, все еще кровоточащая и обернутая куском фиолетовой тоги, бессильно повисла вдоль тела. Шнурок из Лагеря Полукровок с его первой бусиной перекрутился вокруг горла, сдавливая шею и мешая продохнуть и глотнуть хотя бы того грязного воздуха, что обвивал его клубами коричневого дыма. С трудом оторвав здоровую руку от приятно холодного камня, Джейсон судорожно схватился за предательски сдавливающий шнурок. Еле перебирая пальцами порвавшиеся в нескольких местах ниточки и развязывая узелки, полукровка медленно соображал, слегка прикрыв веки. «Война. Между Зевсом и Посейдоном. Между отцом и отцом друга. Между братьями и соратниками. Между Богами.» Нечаянно потянув не за ту ниточку, шнурок сдавил горло еще сильнее. Рука от неожиданности дернулась, а глаза распахнулись. Несколько пугающих секунд Джейсон не мог захватить воздуха в легкие. Из-под век непроизвольно потекли слезы, а из горла вырвался непонятный и удивленный хрип. На пыльной земле, прямо у ног полубога блеснул осколок стекла. Грязный, покрытый сетью трещин и засыпанный наполовину снежной крупой. Солнечный луч, еле пробивающийся из-за туч проскользнул вдоль острого скола стекла. Почувствовав, как что-то щелкнуло у него в голове, Джейсон молнией кинулся к осколку. Сомкнув пальцы на остром краю, Грейс из последних сил резанул по шнурку. Глиняная бусинка со звоном покатилась по видневшимся кое-где мраморным плитам. Звяк, звяк, блямц. С каждым «Звяком» мысли становились четче, цвета ярче, а небо ближе и прозрачнее… Звяк, звяк, блямц. Глаза, доселе жадно пожирающие небо, переместили взор на Дворец Богов. Точнее, где он был. Полуразвалившаяся крыша обломками камня лежала у основания холма, а большинство колонн опасно раскачивались на ветру, что казалось, вот-вот и они все обваляться через секунду. Достаточно только толкнуть. Словно повинуясь мыслям, одна из опор откинулась слишком далеко. На миг она замерла, будто обдумывая, в какую сторону падать. А потом раздался оглушительный в этой зловещей тишине грохот и во все стороны полетели остатки колонны, украшенные чудотворными фресками. Джейсон завороженно смотрел, как по склону холма и разбитым ступеням Главной лестницы катятся обломки мрамора. Они врезались в друг дружку, падали на и так разрушенный Манхэттен, подскакивали на кочках и на умопомрачительной скорости проносились мимо…  — Чтоб тебя! — громогласный и полный злобы крик разнесся по всему Олимпу. «Чтоб тебя!», «Тоб ебя!», «об я-я!», «о-я-я-я!»… — вторила ему печальная Эхо, выглянувшая из-за покрытой сажей статуи сумасшедшего сатира, держащего за руку смеющегося фавна. Но только Джейсон успел рассмотреть ее сливающуюся мордашку средь стен, как Эхо приложила палец к губам, и печально улыбнувшись, растаяла в грязном воздухе. Грейс поморгал, что бы снять наваждение и проковылял к статуе. Но за ней лежал только обрывок картины, потрепанный временем и сварливой уборщицей. Может, Эхо ему и вправду привиделась? Парень поморщился. «Как я могу быть уверен в том, что это была она? Я ведь ее даже никогда не видел, » — мысль простая и нее требующая особого внимания зацепилась за обрывок многовекового холста, одиноко лежащего меж руин. Не обращая внимания на острую боль, пронизывающую руку полностью, Джейсон схватил тряпку. Встряхнув ее и расправив на колене каменного фавна, он посмотрел на изображение. Оттуда на него смотрели и смеялись трое юношей. Искренние улыбки, озорные огоньки в глазах и сильная привязанность друг к другу. Легкие, но крупные мазки немыслимым образом передали непринужденную и давнюю дружбу, отдающую все без остатка и не просящую ничего взамен. Неожиданно сильный порыв ветра вырвал кусок холста из рук и понес к вершине Олимпа. Прогремела, оглушая в этой тишине, молния с громом. Слабость в теле, путаница в мыслях и пугающее незнание. Джейсон сощурил глаза, вглядываясь в мелкие огоньки внутри Дворца Олимпийцев. Ругань и вспышки шли именно оттуда. Парень резко обернулся. На горизонте, еле-еле то выглядывая из тумана, то опять скрываясь в нем висели обломки лифта. Остатки позолоты еще сверкали, а бриллианты перемешались со снегом. Самой кабины видно не было. Может, ее просто скрывал туман, а может скрывать было уже нечего. Но одно было понятно точно: идти он мог только вперед, на встречу вспышкам и гневным выкрикам. Обрывки мишуры зашелестели под ступнями. Обрывок шнурка бессильно висел на шее, раскачиваясь под монотонные завывания ветра. Ноги в разорванных сандалиях кровоточили и царапались об осколки стекла, разбросанные вокруг словно миллионы драгоценных камней. Из дыма нежданно вынырнули разбитые ступени. Припорошенные пеплом и разбитые недавним каменным дождем. Много ступеней, уходящих в бескрайнее небо и не поддающиеся счету и осмыслению. Бледная рука опускается на массивные перила, легко касается мраморных статуэток и скользит дальше. Стряхивая сажу со ступеней, делая один шаг, а за ним сразу второй, Джейсон мог слышать распри четче и лучше. Мог слышать внезапную вспышку телепортации и секундное гробовое молчание. Мог уловить недовольный и местами сочувствующий шепот, небрежно брошенное приветствие сквозь плотно сжатые зубы… Никто из собравшихся не заметил маленькой фигурки в фиолетовой тоге, которая буквально доползла до колонны и спрятавшись за ней, упала с тихим стоном. Перед глазами полукровки плыли круги и поминутно взрывались салюты… Или это взрывалось тут, в реальности? Послышался звук, будто кто-то ударил тростью об пол. Шепот резко смолк, огонь на секунду потух, а потом снова вспыхнул с новой силой, отбрасывая фантастические тени на пол и лица.  — Ну и зачем тебе понадобился старый моряк? — твердый, чуть хрипловатый голос разрезал тишину пополам.  — Ты знаешь, зачем. Я жду извинений! Даже не видя лица Посейдона, Джейсон уловил, как поднялись в удивлении брови бога.  — Извинений… за что?  — За вспышку твоего несдержанного характера!  — И все? Джейсон прикрыл веки. Даже идиоту было понятно, что Посейдону просто нравится доводить брата. Это была игра. Игра, проверяющая прочность нервов. Игра на самообладание. Игра на человечность. Проигрывать никто не хотел. Напряженность в зале нарастала. Запахло озоном, а в следующий миг вспыхнула молния.  — И все. Грейса пробил пот. Он заливал глаза, а капельки падали на края еще недавно трескающихся от сухости губ. Поединок, который, казалось, состоял из одних подрывающих чужое самолюбие фраз, на самом деле шел скорее в безмолвном плане и был похож на нежеланную встречу двух змиев. Один змий начинает шипеть и пытается укусить врага в шею. Другой неспешно отклоняется, изображая лень и небрежение по отношению к противнику. Медленно открывает пасть, оскалив белоснежные клыки, сверкает глазами-бусинками и ловит блики солнца чешуйками тела. Он никогда не нападет. Не потому, что не может или не хочет. Он знает. Знает, что скоро противник выдохнется, начнет психовать и в быстром темпе сдавать позиции. И именно тогда надо нанести решающий удар. Но пока не время.  — Тогда, я тоже попрошу тебя об одной услуге.  — У меня нет желания делать одолжения врагу Олимпа!  — И с давних ли пор ты нарекаешь меня врагом? Минутное молчание проедает мозг до костей, напрягает все мышцы тела. Кульминация. Даже стоя спиной к залу, он видит как Посейдон закатил глаза и сложил руки в знак примирения.  — Пожалуйста, брат. Ответной реплики не было. Морской бог быстро моргнул и принялся всматриваться до боли знакомое лицо. Знакомое до каждой черточки, до самого древнего шрама и до чертовски маленькой родинки у глаза. Знакомое всегда, какую бы гримасу он не примерял сегодня. Просто родное и близкое. Но такое чужое и холодное сейчас. «Ты забыл, кем являешься. Ты царь, которого все славят и боятся. Тебя выделяют как нечто особенное и неповторимое. Но ты забылся. Заигрался в такую приятную и комфортную игру. Ты не целое, ты часть. Часть этого мира, как я или Аид. Ты некое составляющее, которое само по себе не может просуществовать ни мига, ни единого вздоха. Но одновременно без тебя не может существовать и целое, кусочком мозаики которой ты являешься. А теперь подумай — какое это будет целое без меня, такой же части как и ты?» Никакое. Его не будет. Не будет мира, не будет людей, не будет их. В зале вновь началось перешептывание. Тихая ругань, шелест юбок и юркие взгляды на спорщиков. На братьев. На богов. На врагов  — Ты враг, Посейдон. Не смей отрицать этого, — почти неразличимое хмыканье со стороны, казалось, еще больше разъярило Громовержца. — Посмотри, что твой неуместный гнев сотворил в этом крохотном и хрупком мире! В тотчас появившейся радуге друг за дружкой начали проскакивать картины разгрома. Взгляд бога скользнул по видениям и устремились в глаза Зевса. Что он там увидел, так навсегда и осталось для всех загадкой. Но лицо Посейдона тут же ожесточилось, а веселые морщинки вокруг глаз показались приклеенными. Теперь ему стало ясно, для чего его пригласил брат в свой дворец. Потешить свое самолюбие? Нет. Помучить совестью? Нет. Показать характер? Все возможно. Подняв руку, призывая всех замолчать, Зевс поднялся с трона. Сделал несколько шагов вперед, остановился. Расправил плечи и посмотрев в глаза Посейдону, незаметно вздрогнул. Глаза — зеркало души. И отражению иногда бывает свойственно отражаться у собеседника.  — Совет порешил, что ты опасен для этого мира. Еще одна такая выходка — и править будет нечем. «О Уран, и с каких это пор тебя стали волновать смертные людишки, что путаются у тебя в ногах и сморкаются в полу твоей тоги? Ты никогда не думал о них. Или мне теперь стоит обращаться „Мистер Судья“?»  — Было проведено голосование… Сердце пропустило один такт.  — … но голоса разделились.  — Они не могли разделиться! — тут же последовал негодующий ответ, — В Олимпийском Совете двенадцать богов. Так как от решения зависит судьба члена Совета, приглашаются все кровные родственники, что когда-то имели трон на Олимпе. Плюс Аид — тринадцать. Я, как подсудимый не принимаю участия в голосовании, и ты — как обвинитель не смеешь встревать. Итого — в голосовании принимало участие одиннадцать богов! Глаза Зевса хитро блеснули.  — Видишь ли, все было так, как ты сказал, но… Аид не смог определиться с голосом. Мы долго выпрашивали у него решение, но под конец он просто оборвал с нами все связи. Решили довольствоваться тем, что есть. — заметив, что Бог морей хотел что-то вставить, он продолжил, — Конечно, мы не можем тебя судить, пока все голоса не будут подсчитаны. Но в случае нынешних обстоятельств и возможности некультурного поведения подсудимого… Мы решили, что будет уместным заключить тебя под стражу до окончания голосования.  — Прости?..  — Но к твоему сожалению, мы знаем, что вырваться из-под стражи тебе не составит особого труда. И поэтому, дорогой брат, тебе предоставляется великая честь: ждать в камере, где когда-то был заточен сам Кронос! — усмешка больше не была скрыта от посторонних, а сарказм выливался наружу бешеными потоками. Вся фигура Громовержца говорила лишь об одном: теперь никто не посмеет рявкнуть, что он слаб. Просто рявкать будет некому. В горле у Джейсона застрял комок. Он был на Олимпе всего раз — во время кровавой бойни с Геей — но никогда не слышал, что бы Грозный царь Олимпа — Зевс — Громовержец — отец — так жестоко поступал с врагами… Или братьями? Все слова и понятия перемешались, и из-за этого постановление суда не принималось всерьез. В это было сложно поверить. В это было вообще невозможно поверить. Срывающийся голос разрезал наращивающийся гул:  — Но это…  — Тартар, — в голосе было слишком много елейности и лживого сочувствия. «Ты всегда был плохим актером, Зевс, забудь про покровителя театра.» Зеленые глаза прошлись по всем лицам в зале. Мудрая Афина. Вот уж кто точно не упустил шанса поставить палку в его и так хлипкое колесо. Смущенная и как всегда прекрасная Афродита. Даже не смотря на всю свою любовь к интригам и разборкам, она всегда желала всем счастья. Может, потому что у нее самой этого счастья нет?.. Гордая Деметра. Она не любит, когда нарушают правила. Но еще больше она не любит, когда уничтожают ее посевы. Вечно юная Артемида. Указательный палец бьет нервную дробь по подлокотнику трона. Волнуется. Переживает. Строгая Гера. Было слишком сложно определить, имеет ли она ко всему этому отношение. Но по взгляду можно определить, что она даже не задумывалась о подсудимом. Лишь бы побольше насолить мужу. Богиня брака!.. Одинокий Гефест. У него нет друзей, да и нужны ли они ему? Навряд ли. Скорее всего просто наобум поставил галочку, не задумываясь о последствиях. Жаждущий крови Арес. Казалось, вот кому должна понравиться лужа свежей крови! Но нет. Даже у самых свирепых и отчаянных нет заблуждений на этот счет. Яркий Аполлон. Как и сестра, непонимающе бросает взгляды с отца на Посейдона. Не может такого быть, что бы он, прекрасный Аполлон, не смог бы исправить ситуацию!.. Скучающий Дионис. Ему наплевать на все и вся, лишь бы рядом был полный кубок вина и Ариадна. Уставший от вечной жизни эгоист, не замечающий вокруг себя ничего, дальше своего пуза. И как он мог упустить такую хорошую возможность разнообразить свою пустую жизнь? Ветреный Гермес. Возможно, Перси удалось убедить этого бога хоть в чем-то. Иметь собственное мнение, но никогда не забывать о семье. Голова бога кивнула и все подозрения отпали сами собою. Он не смог бы.  — Афина! — голос эхом отлетал от колонн и терялся где-то у потолка. Богиня Мудрости и Ремесел резко встала и приблизилась, буквально прожигая Посейдона своим взглядом.  — Афина, — Громовержец кивком указал на брата, — проводи нашего подсудимого в «зал ожидания»… До окончательного решения. Женщина сморщилась, и, ничего не сказав широкими шагами поспешила к выходу. Непонимающе обернувшись, Бог морей засеменил за ней, и, догнав у самых дверей, придержал за локоть. Афина без интереса посмотрела на его руку.  — Тут лапа чья-то прилипла.  — Только не говори, что происходящее здесь не вызывает у тебя бурю наслаждения!.. — бог не просто говорил, но утверждал, будучи полностью уверенным в происходящем. Богиня пожевала губами и бросила быстрый взгляд на своего давнего врага.  — Не вызывает, — улыбка тронула ее уста, стоило только увидеть растерянный и местами недоверчивый смешок Посейдона, — Я-то как раз была против. — она вырвала локоть из крепкой хватки пальцев, вновь примеряя маску невозмутимости. Гордо прошлась по разбитым ступеням и направив левую ладонь на мужчину что-то пробормотала на древнегреческом. Мягкий, обволакивающий свет окутал две фигуры на выходе. Джейсон, с интересом наблюдавший за вышедшей парочкой бы ослеплен на несколько секунд. Мир на несколько мгновений озарился чистым сиянием, дающем надежду и счастье любому, кто хоть раз к нему прикоснулся. Моргнув несколько раз и протерев опухшие глаза рваной тогой, Грейс увидел лишь пустое место, да услышал едва доносившийся запах моря. Из Олимпийского Зала Совета послышалась еще одна вспышка телепортации. Но на это Джейсон просто не обратил внимания. Он сидел, подперев колонну спиной, и медленно переваривал все то, что сейчас услышал. Посейдона пленили, Аид отмалчивается, а Зевс забыл где забава, а где реальность. Отлично. Честно, просто здорово! Прошептав отборное ругательство на латинском (привычка, щито поделать), Грейс неожиданно для себя отметил, что не все дома на Олимпе так уж разрушены. Некоторые все еще стояли, а храмы… Из них устояли почти все. Припоминая что-то, парень заметил, как один обломок проломил мраморный пол в храме Громовержца. Яркая мысль озарила его разум.  — Подвалы! Джейсон с опаской обернулся на Дворец Богов. Короткими перебежками, проползая под неустойчивыми укреплениями с риском для жизни, он все-таки смог добраться до огромной черной дыры в пустоту. Он стоял рядом с краем бездны, хоть смутно и понимал, что где-то там есть дно. Противоречия бились в нем, а ноющая рука неожиданно дала слабину. Вдруг, ему пришла на ум четкая фраза, объяснявшая и ужасавшая своим содержанием. Еще раз все хорошо взвесив и обдумав, Грейс пробормотал, ясно и отчетливо:  — Начало… Начало конца. И прыгнул в темноту.

***

Грандиозный закат. Бескрайнее небо расстилается на столько, сколько хватало глаз. Чистое, свободное, гордое. Тона смешиваются, переходят один в другой, поглощают и создают новые. Вечное движение, бег, спешка. Даже как-то страшно на душе, когда находишь столько общего с…  — Собой… — испуганно и покорно шепчет мужской голос. Лучезарные голубые глаза жадно поглощают небо, будто видя его впервые в жизни. Каждое облако, каждая ранняя звездочка, каждый вольный лучик — ничего не укрывалось от зорких и властных глаз. Взор блуждал по небосводу, давая мыслям свободу и простор. Обиды, разочарования, ссоры. Их слишком много накопилось за столько лет. То, что они могут понять и осознать. Более того, они это проанализировали и приняли. Просто приняли. На губах Бога засветилась едва заметная усмешка, никак не принимаемая вкупе с глазами, наполненными безграничной тоской и безысходностью. Ну конечно. А что они могли еще сделать? Попробовать извиниться, осознать вину и предотвратить это? Нет, нет, да. Предотвратить весь этот хаос было не поздно, никогда. Если просчитать, вычислить и действовать — всем вместе, а не по одиночке, — сейчас бы они пировали на Олимпе. На разрушенном почти до основания Олимпе. Дома. А они просто не захотели действовать. Не захотели отрываться от «безумно важных» дел, встретиться, взъерошить друг другу волосы и посмеяться над чьей-то старой, давно затертой шуткой… Брови мужчины сдвинулись. Нет. Неправильно. «Нет, нет, да»? Скорее уж тогда «Нет» в кубе. Ведь если на первые два вопроса мы с легкостью и без обдумывания последствий отвечаем «Нет», то как это все можно было бы предотвратить? Никак. Они сами это сделали. И не важно, хотели ли они этого осознанно, или нет. Ну, а если честно… Да, хотели! Хотели, что бы противник корчился в предсмертных судорогах у ног, молил о пощаде и никогда больше не вставал на пути. И что теперь? Они все валяются на полу, как брошенные, никому не нужные игрушки, и некому подать хоть кому-то из них руку. Потому что нужны они были только друг другу. О, Уран, как же это легко понять! Но, увы, принять это гораздо сложнее. Например, им. Солнце еще дарило последние лучи не успевшей остыть земле, но по коже пробежал холодок. Мерзкий, липкий, пронизывающий. Как от взгляда Посейдона, там, на Олимпе. Взгляда убитого горем зверя, у которого отобрали последнюю надежду, последнюю веру в других, оставляя только слепую ярость. Ярость, которую он сам передал богу морей, когда захотел показать свою независимость и справедливость. Показать свою злость. Почему же он теперь жалеет о своем решении? Голосование уже проведено, и лишь один голос отделяет его от победы над братом. Еще будучи юношей, он завидовал братьям во всей их странной небрежности, простым отношениям с матерью и огромной щедрости, с которой они раздавали детишкам из ближайшего племени самодельные игрушки. Он бы так не смог. Не смог сделать что-то без собственной выгоды, не ища кого-то подвоха или уловки. И вот теперь он остался один. Посейдон находится в заточении в Тартаре, куда он сам его затащил, а Аид закрылся в Подземном царстве, и, судя по всему, открывать ворота в его планы не входит. Он, Великий царь Олимпа, победитель Кроноса и известный на весь мир Бог грома и молний! Он, стоит сейчас на древнем утесе и высматривает среди высокой травы полуразвалившийся домишко, о котором пытался забыть всеми известными способами. О том домишке, где дергал его за уши Посейдон, кидал в голову том заклинаний Аид, кормила овсянкой Деметра, где с ним флиртовала Гера и грела своей добротой Гестия. Он пытался забыть о том времени, когда все кажется большим и добрым, когда веришь в магов и заклинания, когда прячешься под одеяло из-за грома и с нетерпением ловишь вздернутым носом запах пирога. Он пытался забыть о своем детстве. Хотя, это время было трудно назвать детством. Им всем было по семнадцать, а пятеро из них вообще впервые узнали, что такое жить. Это было первое время, а точнее сказать, первый год после того, как Зевс спас братьев и сестер из чрева Кроноса. Мало кто знал о том поистине коротком сроке, когда люди только начали вылезать из пещер, миром правили титаны, а на детей Кроноса велась охота. Об этом не сложили легенды, не рассказывали из поколения в поколения. Совсем скоро память о том времени выветрилась из памяти смертных, настолько ветреных как сам ветер. Но он это время не забудет никогда. Зевс обернулся. Рядом с краем утеса стояла сухая сосна, держалась мертвыми корнями за высохшую землю и осуждено качала желтой хвоей. Бог втянул голову в плечи. Древнее дерево, никому не известное и никем не изученное, росло здесь все эти… три тысячи лет? Почему же оно увяло лишь сегодня? Зевс перевел взгляд на ствол. Ветви плотно оплели некий деревянный предмет, прислоненный к дереву. Вокруг него некоторые листы еще были зеленоватыми, а веточки — свежими. Бог подошел поближе к сосне, трепетно и испуганно переступая корни. Приблизился, протянул руку и мягко коснулся предмета. Многовековая пыль взметнулась, а оттуда выглянула полустертая, но сохраненная неким волшебством надпись: П.ей…он Громовержец осторожно поскреб надпись ногтем. Аккуратно ощупал рукой, и, не веря своей догадке, бережно раздвинул молодые ветви погибшего дерева. Три кривые ножки, наспех прибитая полочка под тюбики и грязные остатки холста.  — Первый в мире мольберт… — восхищенно пробормотал Зевс и улыбнулся своим воспоминаниям. Присмотревшись к середине натянутого холста, он стряхнул пыль рукавом. Оттуда на него смотрело яркое красное солнце, опускавшее свои лучи в поля. Неуверенно обернувшись, Бог недоверчиво моргнул. Сзади него пылало такое же светило, как на картине. С точностью до тени, до каждого незаметного лучика и крохотного облачка у самого горизонта. Опять взглянув на холст, Громовержец заметил маленьких фигурок, копошившихся внизу, среди травы. Выполненная крупными мазками, картина не теряла свое реалистичности и мелких деталей. У фигурок можно было различить цвет одежды, позу и выражение лица. Одна была завернута в черную тунику, другая — в зеленую. А самая близкая — та, которая, казалось, махала рукой и звала вниз, — была одета в белоснежную тогу. В ладони — кривая палка, а на голове — огромный шлем, слезающий на нос. Голубые глаза задорно поглядывают на художника, внутренне сравнивая. А губы растянуты в искренней и поистине сумасшедшей улыбке. Зевс моргнул, но парнишка не пропал. Тонкий палец с крупным перстнем быстро касается изображения, с удивлением отскакивая от поверхности мольберта. Бог нахмурившись посмотрел на палец. На самом кончике белело пятно, оставшееся от тоги паренька. «За столько лет оно не могло не высохнуть!» Но это было так. Картина, написанная три тысячи лет назад, все еще была свежа и нова! Громовержец вернулся к фигуркам и насчитал пять маленьких человечков. Сдвинул брови, пересчитал. Нет, ошибки не было. Именно пять, именно нет одного. Он внимательно всмотрелся в каждого, узнал, буркнул нелестный комментарий и попытался унять бешеный стук сердца. Он понял, кого не хватает, и почему без него эта картина кажется пустой. Но почему она не высохла?.. Задумавшись, бог не заметил, как подул сильный ветер. Взметнул листву, покрутился, изображая карусель, и устремился в небеса. Неожиданно, спина Зевса застыла. Сзади послышался звонкий детский смех, а за ним последовало еще два. — Не поймаешь, не поймаешь! На утес вбежал черноволосый юноша, увлекая за собой еще двоих.  — Лови, лови его! Другой парень, завернутый в черную тунику хитро улыбнулся, и, не сдержавшись, рассмеялся. Находившийся с ним рядом стал медленно обходить сосну, ища первого. Нежданно наткнувшись на него, первый пискнул и попытался убежать. Зеленоглазый юноша, что догнал парня в белоснежной тоге повалил того на землю и принялся щекотать, иногда смеясь даже громче, чем сама жертва. «Черная туника» глупо хихикая приблизился к катавшимся по земле братьям и прыгнул сверху. Нижний истошно завопил и сделал парочку предложений, куда прыгнувший мог отправиться. Стоп. Он сказал это на древнегреческом? Зевс недоверчиво заморгал и всмотрелся в мальчишек. Сердце пропустило удар, а телу вдруг стало жарко. Он узнал парнишек. — Аид, Кронос тебя побери!  — А вот не надо, не надо было убегать!  — Я не от тебя убегал, а от Посейдона!  — Да перестань ты так орать, Зевс, а то сейчас все титаны сюда сбегутся!  — Я не могу не орать!  — Почему?  — Потому что наверху сижу я. Кстати, не только на Зевсе, но и на тебе.  — Слушай, точно. Та-а-ак, быстро сдрыснул с моей спины! В инструкции не написано, что бы она так использовалась! Аид заржал и свалился с братьев. Посейдон ласково улыбнулся и с чувством собственного достоинства уселся к нему на живот. Аид раздал нечленораздельный звук и насупился, а Зевс жадно хватал ртом воздух, не забывая ржать в перерывах. Настоящий Громовержец осторожно протянул руку, пытаясь коснуться себя. Но видение тут же растаяло, утянув за собою и других богов. Зевс было дернулся, но заставил себя посмотреть вниз, с утеса. Только сейчас он смог увидеть, как среди высокой травы и древних камней, относящиеся примерно к V-ому веку до н. э., просматривается каменная труба, а сквозь красный всполохи света виднеется соломенная крыша. Фигура бога поникла. В позе больше не было прежнего высокомерия и гордости, а в глазах никогда не было столько сожаления и испуга. «Что же я наделал?» Легкий ветерок прикатил к ногам Зевса скомканный листок пергамента. Потные пальцы трепетно подняли с черной земли листок и бережно расправили его. Громовержец увидел там еще одну надпись, сделанную кем-то недавно, со злостью вычерчивая каждую букву. Было заметно, что края листка опалены, будто его держали в каком-то огненном месте… Печи? Костре? Тартаре? Солнце окончательно опустилось за горизонт, давая волю бесшабашной и горькой ночи. Запели свои странные трели сверчки, прокаркали ночные птицы. И лишь одним огоньком светилась надпись во мгле: Начало… Конца. Зевс внимательно посмотрел на светящиеся буковки, и неожиданно почувствовал приступ боли в ногах, будто спрыгнув с огромной высоты и приземлившись на ступни.  — Джейсон! — ослепила секундная догадка. Ночь зажмурилась от яркой вспышки телепортации, а потом жадно захватила то место, где миг назад стоял Царь земли и неба.

***

(Fleur — Будь моим смыслом) Холодный и пронзительный ветер кидает в замызганные окна маленького деревянного домика крупные хлопья снега. Они ударяются о стекло и распадаются на комки поменьше. Одни цепляются за окно и держаться изо всех сил, не отрываются. А другие не такие ловкие — прилипнут на секунду к стеклу, посмотрят в теплую комнату и упадут вниз, в белое море снега. И мы такие же. Некоторые возьмут и не отступят от преграды, будут вгрызаться в нее, соскальзывать, терпеть неудачи, но держаться. А все остальные просто посмотрят на проблему, вздохнут, помнутся, и выбрав падение осуществлению мечты смешаются в огромном водовороте таких же — серых, непонятных, ни о чем не мечтающих и не о чем не сходящих с ума. Но, что мне кажется самым забавным и правильным — это то, что больше всего за свою мечту борются дети. Маленькие и не все понимающие берут и добиваются, побеждают, строят этот мир. Подают пример, как надо жить, как надо бороться, кем дорожить. Но разве на детей кто-то посмотрит серьезно? Вот малыш. Он что-то бормочет, улюлюкает, агукает и кричит. Любящие всем сердцем этого малыша взрослые улыбнуться детским наивным глазам, пробормочут что-то в ответ, а потом забудут. А вдруг, он хочет что-то сказать? Нет, не какую-нибудь бытовую просьбу, а что-то радостное и исходящее от самого сердца. Сколько раз вы говорили хоть тому же другу слова, что просто возникли в вашем сознании? Не продуманная шутка или речь, а так, от балды и с сумасшедшей улыбкой на устах? Раз? Два? Ноль? А теперь вспомните о друзьях. Насколько искренне они вам говорят?.. В теплой комнатке полутемно, и лишь в нескольких местах понатыканы наспех зажженные свечи. Воск полностью покрыл небольшие блюдечки, на которых свечи были установлены. Огонь взвивался вверх, казалось, касался своим любопытным язычком потолка и быстро возвращался на место, отбрасывать по комнате удивительные тени и отблески. Старые лавочки вот-вот превратятся в труху, а засушенные цветы и грибы рассыпятся прахом. Но они еще держатся, пытаются остаться и выжить, а не стать ничем. Почему же мы так не можем?.. Изнутри комнатки видно, как снаружи на окно прилипает слой за слоем снег. Он бьется о стекло с легким стуком, пытаясь перекричать завывающую вьюгу. Небольшой камин греет плохо, и в некоторых местах виден пробившийся сквозь дыры иней. Старенький котелок кипятит воду, побулькивая в углу. Паутина свисает то тут, то там, падает и запутывается в волосах, лезет в глаза и щекочет нагло шею. Пол покрыт старыми, но крепкими досками, которые кажутся оранжевыми при свете от камина. Вся комната пусть и не является хорошим и долгим убежищем, но создавала приятную атмосферу одиночества, так необходимую некоторым людям. Отблески от огня играют на лице, повторяют всю мимику, ослепляют попавший врасплох глаз… Это было так глупо — отказываться от приглашения на Олимп. Отказаться от уважения, что оказывают ей. Не увидеть истинное великолепие Дворца Богов, а смотреть на треснувший сосновый стол и размышлять, что она делает не так? Почему не счастлива, а наоборот, сожалеет о каждом последующем шаге? Почему вместо того, что бы улыбаться близким людям, она угрюмо смотрит в пол, пытаясь не сталкиваться с ним случайным взглядом? Хорошо, что никто не заглядывает к ней в душу, не интересуется, что ей нравится, а от чего воротит. Хорошо, что никто не знает, как она быстро влюбляется. Сколько бы насмешек это вызвало… Холодная и неприступная Рейна, претор легиона и дочь самой Беллоны, влюбляется в едва знакомых, ворвавшихся в ее жизнь людей! А ведь он и правда, ворвался. Она не ждала его месяцами и не видела вещих снов. Она просто вдруг неожиданно поняла, что он появился. Здесь. Сейчас. Рядом. Внутри . Внутри этакого маленького мирка, что может поместиться в табакерке, и может разрушиться от одного лишь дыхания. Поэтому она каждый раз опасливо накрывала его кружкой. С чаем. И весь чай проливался на нее, обжигая своим лицемерием. Как она может говорить, что любовь — это не для воина, и последнее дело в ее жизни — это именно почувствовать учащенный ритм сердцебиения?.. Но она проговаривает это про себя, как мантру, как нерушимую клятву, которую ни в коем случае нельзя нарушать. А она не просто закрыла не нее глаза, так еще и сморщив носик вытерла об нее ноги. В туфлях. На красных лакированных шпильках… Непростительная улыбка пляшет на ее губах. Почему непростительная? Да потому что улыбка это чувства, а любые чувства — это слабость. Но какая приятная!.. Слабость, от которой по телу начинает течь вместо крови радуга, а в животе вместо урчания раздается шелест от крыльев бабочек…  — Гребанные мухи, — раздраженно шепчет Рейна, пытаясь игнорировать поднявшийся уровень дофамина в крови и разбушевавшихся бабочек. Ей было холодно. Холодно от каждого дня, проведенного в гордом одиночестве, холодно от каждой выпитой кружки кофе натощак. Холодно от любой искры огня, что озорно вылетает из камина и пытается разжечь ее холодную душу. Искорка хочет коснуться ее, погладить по руке, взбежав по рукаву шерстяной кофты. Но Рейна испуганно отмахивается, зная, что даже маленькая искра может превратиться в пламя и сжечь ее. Так же, как он. Так же, сжигая ее одним своим молчанием и холодностью. «Он не такой», — отчужденно твердит себе она, вспоминая наглую ухмылку на устах и озорной всплеск в глазах. Куда все это делось? Кому он это подарил? И кто так высокомерно отказался от всего этого?.. А ей хотя бы ничтожную капельку. Только один солнечный лучик, в этом снежном и темном мире. Только один раз, и больше никогда… Пальцы нервно касаются поверхности заляпанного конверта. Что там? Письмо выпадет из упаковки, съеживаясь от страха под взглядом претора легиона. Оно просто не понимает, не знает ее. И он тоже не знает. Наверное. Взгляд быстро читает послание, проскакивая ряды разномастных букв. Но она мало заостряет на них внимание. Все самое главное она пытается читать как героини романов в мягких обложках — между строк. Но вряд ли ей это под силу. Письмо летит на пол, а голова безнадежно опускается на стол, отчаянно ища помощи в теплых рукавах кофты. Старая шаль давно не греет, и никому не нужная медленно сползает на пол. На тонких ворсинках повисают капли, сорвавшиеся с ее глаз. Она сама удивлена их появлению. Для нее это было что-то за гранью фантастики — почувствовать тяжесть на ресницах, как что-то обжигает и скатывается по щеке. Мягкая подушечка пальца аккуратно смахивает слезинку на пол, и та падает на листок бумаги, съедая букву за буквой… Спохватившись, Рейна моментально хватает письмо, пытаясь остановить расползающееся пятно чернил. А взгляд тем временем выхватывает все новые детали — наигранно небрежный почерк, серьезная тема и скомканное прощание. А так же закрашенные темными чернилами пол-страницы текста. Что-то побудило его написать, а потом отречься от этого. Или наоборот — наконец-то принять? Он явно не хотел, что Рейна это прочитала. А может быть, письмо было адресовано Фрэнку? Еще раз просмотрев начало, девушка убедилась, что письмо достигло нужного адресата. Значит, и слова тоже — ей… Любопытство охватило ее. Начало разжигаться внутри, разливаясь по телу неведанным теплом и спокойствием. Надо так же признать, она боялась прочесть зачеркнутые строки. Рейна как никто знала, как могут ранить слова, произнесенные в гневном запале. И как высоко может поднять ненароком обороненный комплимент… Рука осторожно коснулась темного пятна. Но на ощупь было невозможно определить писанину — горизонтальные линии избороздили поверхность листа, не оставляя даже намека на смысл. Слегка нахмурив тонкие брови, Рейна подошла к камину. Присела на скрипнувшие в интриге доски, поднесла письмо к огню… Сквозь черные пятна и черты начали проявляться буквы, слова, предложения. Каждая завитушка предстала в ином свете, и была чем-то настолько домашним и родным, что даже просто смотря на них, создавалось впечатление подглядывания в замочную скважину. Взгляд девушки вновь запрыгал по строкам, но уже более нетерпеливо, жадно. Удивленно… По мере прочтения глаза девушки становились больше и больше, а в конце текста, споткнувшись об неожиданное словосочетание веки быстро сомкнулись, а руки Рейны поднесли послание к губам, дрожащих от шока. Что с ней случилось? С воином, с претором, с лидером?.. На деле же все оказалось очень просто: душа неожиданно поняла, что можно жить без рамок, ступая на нетронутый никем белый лист, рисовать свой мир, даже не имея навыков художника. Душа стала живою… Дверь домишки захлопнулась, а маленькая фигурка девушки, обернутая лишь второпях накинутой шалью, выбежала на улицу. Не пробежав и пару метров, ветер сбил ее с ног, откинув в сугроб. Снег тут же попал за воротник, и тая, начал отрезвлять опьяневший от радости ум. По телу пробежали нестройным батальоном мурашки, а кости начали коченеть. Рейна свернулась калачиком, прижимая древний листок бумаги к холодному лицу. Щеки покрылись румянцем от мороза, под глазами начали проявляться скрытые во мраке комнаты тени. Сердце вновь начало покрываться корочкой льда, вслед за ресницами… А потом пролетела искра. За ней еще одна, потом другая. Они щекотали римлянке нос, залетали в уши и шептали ей нечто приятное. Ее губы начали медленно растягиваться в улыбке, а потом приоткрылись в тихом ужасе. Письмо горело! Она вскочила, раскрытыми в испуге глазами смотря на догорающий листок. Еще несколько томительных секунд и на синеватом снегу кучкой лежит пепел. Пепел от огня. Пепел от его огня. Пепел от его огня, которым он зажег ее сердце. Когда-нибудь оно догорит, оставив такую же кучку пепла. А может… Кто-то будет разжигать его снова и снова? Касаться теплыми руками, говорить приятные и местами бессмысленные слова, дарить улыбки каждый день. Подкидывать дрова и наливать бензин в разгоревшийся азарт и жажду жизни. Она бы все отдала, лишь бы так оно и было. Но так не будет… Опомнившись, Рейна быстро забегает в теплую избушку, плотно прикрывая за собою дверь. Внутри тепло. Внутри огонь. Внутри спокойствие. И не внутри комнаты, а внутри нее…  — Ты глупец, Лео Вальдез, — радостно шепчет, почти кричит шепотом девушка. Слова вырываются непроизвольно, исходят от самого сердца, срываются с губ и начинают летать по комнате. Вот заколыхались язычки свеч, вот засмеялись угольки в камине. Все это тянется к ней, дарит свою радость ей. А она просто улыбается. Без сарказма, без притворства. Просто улыбается, потому что так надо. Надо, что бы сердце горело, сгорая по сто раз на дню. Надо, что бы внутри взрывались салюты и сказка оживала хоть раз в жизни. Надо, что бы чудеса случались. Надо, что бы Золушка успела встретить принца на балу и примерила туфельку… Блики касаются ее лица, смеющихся глаз. Гуляют по рукавам, ласкают шею. Огонь тянется к ней, и впервые за столько лет она сама тянется к огню… Она тянется к нему. Рука хватает потрепанную временем и пинками сумку, а ноги выбегают на улицу. Ей надо бежать. Бежать всегда. Не оглядываясь. Не привязываясь. Просто не стоять на месте. Просто двигаться. Приближаться. Но все равно к нему…  — Все равно, когда-нибудь, я сгорю, грек. Но только от твоего огня, — глаза вновь наполняются прежней решимостью, а руки дрожат в предвкушении. — Ну… И где же он может быть? — брови хмурятся, как бы он сказал «чертовски мило». — По слухам, существует только одно место, где обитает данный вид отпрыска Гефеста, — девушка вздохнула. — Бункер №9. Или… Сегодня же Рождество, так? Скорее всего, он проводит время вместе с Джейсоном и Пайпер… На Олимпе, — ухмылка растянулась на ее губах. — Точно, туда! Шаги в скором времени скрылись в завываниях вьюги, и о ее присутствии говорили лишь едва заметенные следы и тихий шепоток, иногда прерываемый тихими смешками:  — Иди на Олимп. Иди на гору. Иди на смерть. Положи первый кирпичик, положи начало всему, — на миг голос остановился. — Начало… Конца.

***

Нью-Йорк. Известный на весь мир город-мегаполис. Нью-Йорк. Груда камней, на которых поблескивают в слабом свете рассвета осколки мечты. Слишком трудно определить, какое определение подходит больше. Большинство зданий устояло, но разрушения все равно не теряли своей глобальности. Статуи лежат обломками, стекла мерцают в первых лучах восходящего солнца. По темном бездонному ночному небу началось торжественное шествие утра. Побуждающий красный первой резкой волной огрел холодные цвета небосвода. За ним медленно, но верно шагал оранжевый, тоже быстро переходя в наступление. Сквозь плотные ряды пробивались ручейки нежно-розового, принося в этот мир надежду и необъяснимую радость. Но разве можно силой победить силу? Можно ли одержать победу, строй за строем бросая в равнодушную черную дыру солдат, конницу, борцов? Увы, если бы так оно и было, то утро никогда не побеждало бы ночь. Черная дыра, как известно, поглощает все, даже солнечный свет. И если его зажимать и беречь, то дыра вскоре засосет и тебя, вместе со всем миром. Всего можно было избежать, прибегнув к одному закону: закону бескорыстной любви. Надо отдавать все без остатка, не прося ничего взамен. Вроде бы, ничего у нас нет, а становимся лучше. А если оставлять все у себя, то иметь-то мы все будем, но лучше от этого не станем. Парадокс. Так и утро. Оно не следует какой-то определенной системе, не бережет войска для главного удара. Оно просто выплескивает весь свет во мглу, задорно смеясь и не задумываясь о конце. Ему без разницы, сколько дней в его жизни. Главное — сколько жизни в его днях. Бурным потока света и красок утро смывает звезды с небосклона. Предупреждающей и яркой полосой на горизонте появляется желтый. Он разливается по всему небу, съедает все на своем пути, выплевывая длинные сосиски облаков. Желтый — цвет жизни, позитива и солнца. Он предупреждает, кричит об этом на всех улицах, воет об этом в подворотнях. И его услышали. Воющие всю ночь сирены замолкли, кричащие и бегущие люди остановились, и только слышно было, как по серой улице прокатилась пластиковая банка… Здания отбрасывали длинные темные тени, словно пальцами обхватывая весь Нью-Йорк. Все молчало. Жизни нет. Через несколько лет, глядя на руины спросят: «Кто здесь жил? Зачем построил?» Потом пороются в обломках, поковыряют спичкой и уйдут. Навсегда. Между высоток заискрилось круглое, как блин, солнце. Из подворотни с громким «Мяу!» выбежала кошка. Годовалый ребенок сладко зевнув во сне плотнее прижался к матери. Город вновь начал оживать. Тихое бормотание, во что складывался глас всего города, разносился по венам-улицам, подпитывал органы-здания… Внезапно по широкой улице разнесся оглушительный чих. Потом послышался сладкий зевок и беспокойный шепот, сопровождаемый отборным древнегреческим ругательством. Ржавый мусорный бак, придавленный сверху деревом качнулся, и оттуда с не менее громким чихом вывалился взъерошенный темноволосый подросток. Меч из стигийского льда распорол штанину и капризно зацепился за край бака. Мальчик покачнулся, рассеянно проведя глазами по светлеющему небу. Ветерок мягко ерошил лохматые волосы, все больше давя на легкое тельце. Нарастающий порыв, казалось, мало волновал полукровку, готовясь сдуть его под откос. Мелкий мусор взлетел и закружился, пыль взметнулась плотной стеной. Сквозь завывания ветра прорвался торжествующий смех, но тут же затих, словно прерванный чьим-то приходом. Неожиданно сильные руки легли на плечи мальчика. Каждый нерв был напряжен, а позади себя Нико слышал прерывистое дыхание. Ди Анджело удивленно обернулся. Перси выглядел не как человек, отлежавшийся всю бурю в баке, а минимум, воин, только что вышедший из боя. Нижняя губа рассечена, на скуле отливал синевой синяк, под глазами темные круги, а тело в многочисленных царапинах. Сам же Нико отделался только шишкой на бледном лбу, словно раскалывающую голову надвое. Зеленые глаза Джексона уставились на сына Аида, будто смотря сквозь него. Нико чувствовал себя неудобно. Когда на тебя смотрят беззлобно, но словно упрекая в чем-то, без эмоций, хочется стать маленьким-маленьким, с соринку. И улететь подальше отсюда, лишь бы не видеть этих пронизывающих глаз. Тишину, царившую на улице, прервал голос Перси, слишком спокойный и отчего-то свистящий:  — Что-это-было, — раздельно проговорил полукровка, без вопросительной интонации, и, даже, не хотя знать, что произошло на самом деле. Со стороны ни звука. Ноги Нико ослабли, и накатило то самое настроение, которое носит в народе название «на все наплевать». Просто. Без выражений. Без надежды. Без веры. Без любви. Один.  — Нико, — голос Джексона прогоняет равнодушную ко всему живому натуру, заставляя вновь почувствовать тупую боль внутри. — Перед… этим, ты хотел мне что-то сказать. Черные глаза мальчика опустились. Говорить? Или молчать, будто ничего не было? Второе решение искрилось своей заманчивостью, буквально кричало: «Да-да-да, я — именно то, что тебе нужно!»…  — Ну, и? — холодно выплюнул слова Нико.  — Расскажи мне это. Ди Анджело с опаской метнул взгляд на сына Посейдона. Тот стоял, пристально всматриваясь в приятеля, не замечая ничего вокруг. Только он и казался сейчас единственным настоящим, что было в этом мире. Бывает, нахлынет такое ощущение: вот стоишь ты, и все кажется тебе ненастоящим, придуманным и фальшивым. Вон дом, а вроде, и не дом. Дерево склеенное. Люди — роботы. И только ты — живой. Так было и с Нико. Все дома, разрушения, жертвы — реквизит, просто декорация для некого приключенческого фильма. А они — актеры, что в нем играют. И они должны строго подчиняться сценарию. «Так кто же режиссер этого безумного фильма?» — пронеслась мгновенная мысль у мальчика. Никто. Они сами должны написать свою судьбу. Они главные актеры этой экранизации, и одновременно главные сценаристы всего этого безумства. Они напишут сценарий, хотят этого боги, или нет. Они напишут этот сценарий, могут они, или нет. Ресницы сына Аида опустились, а голос промямлил:  — Перед уходом на Олимп, отец говорил что-то о том, что я должен сидеть в Подземном Царстве, пока что-то, — Нико сделал ударение на слове. — не закончится. Старший полубог продолжал в молчании разглядывать его.  — Ну… Он выглядел немного растерянным, — пролепетал мальчик, отчего-то съеживаясь от взгляда Джексона. — Пытался защитить меня больше обычного… — аргументы неожиданно быстро закончились, и Нико отчаянно вдохнул угарный дым, оставшийся после катастрофы. Глаза заслезились от отравленного воздуха, а в горле запершило. От безысходности своего положения, стали появляться и силы вести дискуссию дальше. — Что-то случилось на Олимпе, Перси. Что-то такое, что заставило богов зашевелиться и вспомнить о нас — полукровках. Это не просто обыденная катастрофа, произошедшая из-за обижулек каких-то малых божественных существ. Это был спор Олимпийцев, — Ди Анджело осмелился поднять глаза на друга. Прямая, как спица, спина, пустое выражение лица — такое ощущение, что Джексон не воспринимал реальность всерьез. Для него это все было лишь дурным сном, который завершится с первыми трелями будильника. — Это правда, Перси, — тихонько добавил Нико.  — Это все не может быть правдой, — покачав головой, так же тихо ответил полубог. Глаза сына Аида заприметили несколько седых прядок на висках Перси, оставшихся после битвы с Геей. В полутьме еще не наступившего утра сын Посейдона казался старше своих лет. И тут до Нико дошло, почему к нему он испытывал нечто вроде благоговейного страха. С каждым днем, с каждым годом и каждой встречей, Джексон все больше начинал походить на отца. Все больше в нем начинал закипать такой же океан, что уже больше трех тысяч лет кипел в Посейдоне. Материнские черты начали откладываться из внешности в душу, придавая ему почти моментальное сходство с Богом Морей. Нико вспомнил одну из экскурсий в школе, где он учился вместе с Бьянкой. Они ходили в исторический музей, где проходила выставка древнегреческих штуковин — доспехов, полотен, статуй. Тогда он еще долго разглядывал Аида, долго сравнивая его с собой. Тогда, он еще не знал, почему симпатизировал именно мрачному Владыке Подземного царства. Наверное, потому что уже тогда подсознательно чувствовал родство с ним. Или, интерес возбуждала фигурка, что так и не очутилась в его коллекции… Экскурсовод что-то возбужденно рассказывал, поминутно впрыскивая себе в ноздри капли от насморка, что бы не говорить в нос. Перед ними предстало полотно неизвестного художника, жившего задолго до нашей эры. На картине стояли трое молодых людей, улыбающихся на сколько хватало рта и закинувших руки друг другу на плечи. Зеленоглазый с озорством подставлял голубоглазому рожки, а юноша с черными бездонными глазами лишь хмыкал на проделки. Это оказались молодые Боги старшего поколения — Зевс, Посейдон и Аид. Тогда они не очень запомнились маленькому Нико, больше восхищавшемуся старыми двуручными мечами. А теперь он вспомнил: вспомнил, почему Перси и Джейсон в последнее время вызывали у него приступ дежа вю. Те боги на картине полностью повторяли внешность его кузенов, только с небольшими отличиями. Первое — у Джейсона не темные волосы, и второе — Перси сейчас не улыбался, как его отец на полотне. Поток мыслей прервал очередной чих. Нико моргнул, вернулся в реальность и не сдерживая страха за друга, прокричал:  — Тогда давай спросим других, что случилось с ними? Это не сон, Перси, проснись! — Джексон покачнулся. Что-то творилось в его бунтарской голове, что-то сражалось, мешая включиться чувствам на полную мощь. — Перси! — никакого ответа. — Давай позвоним кому-нибудь? Гроуверу, Аннабет, Рейчел… Джейсону! — нашелся мальчик. На миг в глазах Джексона промелькнула искорка разума.  — Джейсону?.. — казалось, он совсем не слушал, уловив только последнее имя.  — Да! — Нико обрадовался, заметив перемну настроения друга. — Давай воспользуемся почтой Ириды. Сын Посейдона взглянул в черные глаза кузена, запустив пальцы в волосы. Голова болела, просто раскалывалась от мыслей, дум и пророков. Полукровка заметил замешательство мальчика. Нико волновался за него. Наверное, впервые за несколько лет он испытал поистине огромную тревогу за ближнего. Как это там называется? Страх потерять? Привязанность? Привычка? У него вошло в привычку находиться в обществе Перси. Вошло в привычку отказываться от оказанного гостеприимства, что бы под конец усесться за один стол с Блофисами-Джексонами. Вошло в привычку, иметь все эти привычки. Звучит глупо. Но это так.  — Давай, — согласился Перси и осмелился чуть улыбнуться Ди Анджело. Мальчик не улыбнулся в ответ и на лице не дрогнул не один мускул, но до того бледная кожа слегка порозовела, ведая об облегчении владельца. Из кармана сверкнула на солнце монетка, а от одного повиновения руки еще не успевшая высохнуть лужа взметнулась фонтаном брызг. Молитва богине Радуги запела по молчаливым улицам, встряхивая угрюмых личностей и давая надежду отчаявшимся. Лучи только вставшего солнца с радостью запрыгали по капелькам, даря этому миру чудо природы — радугу. Двое полубогов уставились в появившееся изображение, ожидая увидеть праздный Олимп. Но вместо этого их встретила абсолютная чернота. Черный экран, в котором, если присмотреться, что-то двигалось…  — Джейсон, это ты? — осторожно позвал Перси. В темноте что дернулось, послышался чирк о коробок. И тут же в пальцах появившегося полукровки расцвел огненный цветок. Глаза Нико расширились. Грейс выглядел не лучше, чем они, а с правой руки свисал краешек тоги, которая старательно скрывала кисть. Вся одежда изорвана, а на ногах свежие синяки, словно он падал с высоты. Глаза сына Юпитера сощурились от внезапной вспышки огня, но зрачки неотрывно следили за появившимися людьми по ту сторону радуги.  — Нико, Перси? — шепотом отозвался он.  — Что с тобой случилось? — так же шепотом спросил Ди Анджело. Грейс поморщился, метнув взгляд в сторону, и вновь вглядевшись на изображение братьев, доложил:  — Долгая история, и рассказывать у меня ее нет времени. Я расскажу только главное и в двух словах, хорошо? — в ответ два настороженных кивка. Джейсон вздохнул, прикрыв глаза. — Все плохо. Праздник был сорван, много погибших. Началось то, чего нам удавалось избежать многие годы — война богов, — полубог заметил замешательство на лицах друзей и взглядом приказав не перебивать, продолжил. — С Олимпа были все эвакуированы. По крайней мере, все живые, — его лицо омрачилось. — Меня не заметили, посчитали за труп. Понятия не имею, сколько прошло времени с конца хаоса, но я начал свой путь в Дворец Богов, — в темноте что хрустнуло, и Джейсон молнией метнулся туда. Спичка в его руках осветила кучку песка и струйку, по которой он прибывал в подвал. Грейс вскинул голову наверх и тихо выругавшись, потушил спичку. Через мгновения в его руках опять расцвел огонь, но уже на новом куске дерева. — Они не хотят, что в их планы кто-то встревал. Я уже как полчаса бегаю по подвалам Олимпа, и они до сих пор меня ищут. Не думаю, что они подозревают, кто я. — задумчиво добавил парень. — Но зажигать огонь опасно сразу по нескольким причинам: так меня быстрее найти, и тут все такое трухлявое, что одной искры хватит, что бы все это обрушилось.  — Тогда тебе нельзя терять ни минуты, — подвел итог Перси. — Рассказывай дальше.  — В Дворце Богов проводился суд. Голоса разделились, и…  — Погоди, — сын Аида изобразил руками «тайм-аут». — Какой суд? Над кем? Джейсон метнул странный взгляд на Джексона.  — Зевс предложил свергнуть Посейдона. Повисла тишина. Перси застыл. Он смотрел не на Грейса, как сначала казалось, а, скорее, в область возле его плеча. Информация показалась ему не то что бы смехотворной, но где-то из области фантастики. Хотелось рассмеяться сумасшедшим смехом и икая спросить: «Прости, что?» Но лицо Джейсона оставалось серьезным, и теперь на Джексона было направлено два обеспокоенных и выжидающих взгляда. Все ждали, как он воспримет эту новость. Грейс поменял еще одну спичку. Наконец, Перси спокойно спросил:  — Что решил суд? — голос был настолько тихим, что полубог в подвале поморщился, старясь расслышать сказанное. Сын Юпитера замялся.  — Голоса разделились, — признал он.  — Они не могли разделиться… — начал было Нико, но Джейсон его прервал.  — Да знаю я, знаю! Проголосовали все, кроме одного, — Грейс повернулся к Ди Анджело. — Аид закрылся в Подземном Царстве и не желает так скоро давать ответа.  — Ты не ответил на вопрос. Что решил суд? — еще тише добивался Перси. Только спустя несколько секунд Нико понял, что за маской спокойствия бушует буря эмоций и зла.  — Зевс принял решение заключить обвиняемого под стражу, до окончания судебного процесса, — искрящиеся голубые глаза Грейса померкли. — Перси, они заключили твоего отца в Тартар. Джексон судорожно сглотнул. Он помнил то место. Погибшее, мертвое, где никогда не будет жизни. Просто потому, что оно заведомо умерло до рождения. Он с Аннабет еле выжил там прошлым летом. Конечно, можно поставить на ставку то, что Посейдон — Бог…  — Ты сам знаешь, что это ему не поможет, — тихонько проговорил Нико, словно прочитав его мысли.  — Нико прав. Тем более, вы с Аннабет постоянно двигались, ища разные пути спасения. А его оставили на одном месте. В бывшей камере Кроноса. Лицо Перси на миг отразило разъяренную гримасу. Как они посмели сравнивать Посейдона с этой сволочью? С тем, кто с самого начал выступал против Богов и никогда не брезговал отведать своих детишек?  — Перси, — успокаивающий голос Джейсона убаюкивал. — Еще не все потерянно. Аид еще не проголосовал, все может измениться! — Нико поджал губы. Сын Юпитера нахмурился. — Что-то не так?  — Прямо перед катастрофой Персефона говорила мне, что Аид никогда не был в дружеских отношениях с Посейдоном. Он избегал его, словно тая обиду на брата.  — Когда-то они были друзьями, если смогли свергнуть титанов!  — Возможно. Но это было слишком давно, раз Персефона не помнит. А может, этого и не было… Перси выпрямился.  — Надо узнать, из-за чего Аид так зол на отца. Иначе, если Посейдона пленят окончательно, то война Богов развернется до победного конца.  — Думаешь, его освобождение все исправит? — Нико недоверчиво усмехнулся.  — По крайней мере, стимул к войне пропадет. И тогда мы сможем выдвинуть прошение о мире. Джейсон еще раз повернулся в темноту, вглядываясь в дрожащий потолок. Веко дернулось, и полукровка заметил:  — Надо действовать быстрее. Тут ходили слухи, что Зевс отправился в Грецию, на родину.  — На храм еще раз взглянуть? — непроизвольная улыбка.  — Нет. На родину, где выросло старшее поколение богов, — две пары округлившихся глаз уставились на Грейса. Тот кивнул, подтверждая подозрения. — Зевс, Посейдон, Аид, Гера, Деметра и Гестия. Поговаривают, что там еще остались руины того домишки, где они жили с Реей.  — Надо отправляться туда, — отчеканил Джексон, как нечто уже решенное. — Только на месте их молодости мы сможем узнать, чем же так провинился Посейдон. Ведь в то время Персефона еще не была рождена? Бывший претор хотел ответить, но тут часть потолка обвалилась, и в подвал ударил яркий свет.  — Покажись, Джейсон Грейс! — рявкнул голос, больше напоминавший небесный гром. Послание Ириды растаяло, оставив двух полукровок отупело смотреть в пустоту. Нико опасливо взглянул на Перси.  — Как думаешь, с ним все будет в порядке? Перси молча взглянул на него и отошел в сторонку. Потоптавшись, посмотрел на видневшуюся отсюда верхушку Эмпайр-Стейт-Билдинга и ответил:  — Я не знаю. Мальчик упорно не хотел терять надежды.  — Неужели, ты просто так сдашься? Ты всегда дрался до победного конца, наполовину мертвый и наполовину живой! Просто шел к своей цели, желая защитить других!.. И теперь ты останавливаешься? — он кричал на всю улицу, надрывал до хрипоты голос. Перси медленно обернулся. Из лица исчезло прежнее равнодушие. В глазах бурлило море — живое, разозленное и обжигающее. Кончики губ дрогнули в попытке улыбнуться.  — Во-первых, сдаются только слабаки и квартиры, а во-вторых, ты стал слишком наивным. С чего ты решил, что я сдаюсь? Нико застыл.  — Так, ты говоришь, приехал сюда на Миссис О’Лири? — неуверенный кивок. — Тогда все решено! — Джексон оглушительно свистнул. Если бы это был обычный день, то к нему бы подъехали такси со всего верхнего Ист-Сайда. Но вместо ругани шоферов и свиста тормозов к полубогам с оглушительным лаем подбежала огромная адская гончая. Лизнула в лицо Нико и со спокойной совестью придавила своей тушкой Перси. — Девочка, прекрати! — на лице сына Посейдона появилось подобие улыбки. — Мы позвали тебя не играть. Помнишь наше увлекательное путешествие по теням? — собака восторженно гавкнула. — Ну, понятно, что тебе оно понравилось больше, чем мне. А теперь, — голос стал серьезным. — ты должна совершить очень большой прыжок. Ты сможешь доставить нас в Грецию? — Миссис О’Лири повела ухом и неуверенно поскулила. — Сможешь, — решил Перси. Он утихомирил собаку и повернулся лицом к Нико.  — Забирайся. Тот покачала головой.  — Я сам.  — Неужели ты не понимаешь? — вздохнул Джексон. — Сейчас силы богов ослабли, особенно старших. Тебе навряд ли удастся положительно закончить путешествие по теням. Тем более, надо держаться вместе. Нико неуверенно посмотрел Перси в глаза. Секунду он ломался, представляя, какой нагоняй ему устроит отец за такое. Но потом Ди Анджело подумал: какой толк будет от его нагоняя, если мир просто разрушится? А так, есть шанс избежать кары.  — Давай, — легко согласился Нико. Джексон подсадил его, забравшись вслед за другом на спину адской гончей. Сын Аида крепко ухватился за спину Перси. Путешествие обещало быть долгим и не самым приятным. Миссис О’Лири гавкнула для порядка, и, оттолкнувшись ногами, прыгнула в ближайшую тень здания. *** В полете по теням Нико все не покидало чувство, что что-то не так. Тени — владения отца, как же он мог их так просто отпустить? Но все шло хорошо… До определенного момента. Чьи-то холодные руки вцепились в плечи мальчика, заставив того вскрикнуть. Перси попытался обернуться, но ему удалось схватить лишь край кожаной куртки. Ди Анджело почувствовал, что мягкая шерсть адской гончей уже не согревает тело, а по щекам бьют холодные струи ветра. Перси прокричал что-то — кажется, его имя — но звук потонул в массе других. Пролетев еще несколько метров, Нико почувствовал, что они вышли из тени. Неизвестный ослабил хватку когтей, и мальчик плюхнулся на пол. Голова закружилась, глаза подернулись мутной пленкой. Перед собой мальчик увидел длинный подол черной туники, и с трудом подняв глаза, встретился с Аидом.  — Ну здравствуй, сынок, — прошипел отец. Нико сморщился от неожиданной боли и потерял сознание. *** Миссис О’Лири спокойно спала в зарослях высокой травы. Она не заметила пропажи одного из пассажиров и совесть ее не мучила. Поодаль, найдя широкий и высокий камень, стоял Перси. Сам того не подозревая, он точно приземлился в то место, куда несколько минут назад смотрел Зевс. Но Верховного Бога здесь уже не было. Он был на Олимпе, обнаружив своего сына в подвалах храма. Джексон размышлял, смотря, как первые звезды складываются в созвездия. В отличии от Нью-Йорка, здесь только что наступил вечер. Это было странно — недавно видеть восход солнца и буквально через несколько минут лицезреть его закат. Полукровке казалось, что один день просто вычеркнули из его жизни. И это обманное чувство злило еще больше ситуации. Теперь он один, без поддержки. Нико пропал, Джейсона обнаружили, а отец томится в Тартаре. И все это надо исправить. Ему оному. Однако, поддержка чаще всего приходит оттуда, где ее не ждут. И поэтому приходилось только ждать. За спиной полубога зашелестела трава. Ветерок давно прекратился, и Перси юркнул в заросли, откуда доносился ветер. От увиденного брови быстро поползли вверх. На небольшом, буквально, метр на метр, кусочке земли, не поросшим травой, была расщелина. Не просто трещина в земле, каких на всей планете миллионы, а именно…  — Вход в Тартар, — прошептал Перси. Гамма эмоций и чувств заполнила его. Теперь у него был шанс незаметно пробраться в Тартар, что бы спасти отца. Но, как выбраться?.. Джексон тряхнул головой, ругая себя за слабину. Сейчас важнее было узнать тайну Аида, почему он так ненавидит брата. Кусая губу до крови и уже заранее жалея, Перси отошел от расщелины. Куда же теперь? Из-под земли в самых неожиданных местах потекли ручейки, направляясь в одну сторону. Сверчки заиграли свои мелодии громче прежнего, а вместо штиля подул теплый порыв ветра. Обернувшись в сторону, куда текла вода, полукровка замер на месте. Сквозь траву он увидел развалины старого ветхого домика, а через несколько шагов перед ним стояла крепкая деревянная дверь, изъеденная многими жуками и термитами. На двери висела самодельная табличка, подписанная непонятным размашистым почерком. На картонке были обведены несколько ладоней, раскрашенные в разные цвета. Отряхнув пыль, Джексон приложил свою руку к синей ладошке. Контуры соприкоснулись и идеально совпали. Засветившись, дверь отворилась. Перси удивился. Хорошенький замочек! В комнате было темно, но некоторые очертания предметов все же виднелись. Так и не попробовав их рассмотреть, полубог осторожно вошел в домик. Джексон почему-то был уверен, что пол более крепкий и менее изъеден временем, чем дверь. Но вот скрипнули старые половицы, и, не выдержав груза, обвалились вместе с полукровкой. Поднялось облако пыли, старая доска больно колола ребро. Куда бы Перси не ставил ногу — везде в него что-то втыкалось, оставляло синяки и царапины. Выбравшись из обломков пола, полубог понял, что в доме кроме первого и второго этажа был подвал. Попытавшись увидеть край сломанного пола и первый этаж сквозь пыль, Джексон заметил его в двух метрах над собой. Досадно сплюнув, он зашагал по подвалу. Сначала лучше обследовать этот участок дома, а потом уже выбираться из него. Он шел вслепую поминутно натыкаясь на какие-то предметы. Темнота — хоть глаз выколи, только лучше станет! Вдруг, впереди замерцал огонек. Перси недоверчиво моргнул. Какой огонек в доме, где никто не появлялся уже более трех тысяч лет? Быстро направившись к нему, Джексон остановился, не дойдя пары шагов. Перед ним на столике стояла свечка, сгоревшая только наполовину. Рядом со столиком, подперев стену, стояло зеркало, в котором можно было увидеть себя в полный рост. Рама была выполнена искусным мастером: словно лозы и цветы росли по берегам пруда… Ради озорства, полубог заглянул в зеркало. Но… Там не отражалось ничего. Обычная темная поверхность, словно рядом и не стояла горящая свеча. Отблеск не просто отсутствовал на поверхности зеркала — он тонул в нем, не давая распространяться по подвалу. Не веря тому, что говорят глаза, Перси протянул руку, намереваясь прикоснуться к темной поверхности. Та неожиданно ожила, и, словно вода охватила кисть руки. Испугавшись, Джексон одернул руку. Ожившее покрытие зеркала вернулось на свое место и начало медленно закручиваться вокруг точки, к которой прикоснулся полубог. Зеркало закручивалось, гипнотизируя взгляд Перси. Он не ни о чем не думал, а просто всматривался в ту точку, где твердая поверхность превратилась в жидкость. Спустя несколько минут отражение задрожало, грозясь рассыпаться миллиардом осколков. Но вместо того, что бы разбиться, темная поверхность подернулась рябью, будто вода, и на ней медленно начало проглядываться изображение. Отражение все больше светлело, и вскоре округлившимся глазам полукровки предстал летний денек на утесе. Молодое дерево раскидало свои ветви, укрывая листвой молодых людей, сидящих под ними. Одни смеялись, другой что-то старательно выводил на мольберте, другой начищал до блеска меч… Но сейчас это было не главным. Он узнал их. Узнал беззаботных юношей и девушек. Узнал по лицам, выражениям, мимике. Это были они. Боги Олимпа. Перси Вновь попытался прикоснуться к зеркалу, удивляясь своей догадке. И точно — поверхность вновь захватила руку в плен. Джексон затаил дыхание. Либо сейчас — либо никогда. От его выбора зависит, будет ли тайна раскрыта, или их импровизированный поиск обречен на провал. Пришлось рисковать.  — Как всегда, — констатировал юноша. И с разбегу прыгнул в зеркало. Поверхность затянула его, сомкнувшись так же просто как вода… …А из расщелины донесся тихий смех. Несколько половиц в домике повалились за своими собратьями, руша пол. Домик, не выдержав, рухнул полностью, по гребя под собою подвал. Сквозь смех донеслось слабое:  — Перси… нет… Но тут же смолкло. А Тартар расхохотался на полную, вспугнув спавшую Миссис О’Лири.  — Молодец, Персей Джексон, — прошелестел замысловатый голос божества. — Конец близок, дружок. Тишину ослепила новая вспышка дьявольского хохота. А Перси надеялся на правильность своего решения…