Давняя обида

Яркий свет ослепил привыкшие к темноте глаза Джейсона. Наверху стоял темный силуэт, грозно смотревший на полубога. - Ёлки... - обреченно пробормотал Грейс. Фигура Бога вскинула руку, указывая на юношу. - Выйди из мрака, бывший претор Лагеря Юпитера! Глаза медленно начали привыкать и различать отдельные детали. Несколькими ярусами выше, на верхней плите храма Громовержца стоял Зевс. Его всегда опрятный полосатый костюм заменяла древнегреческая туника с натянутыми поверх доспехами. Волосы взлохмачены, на ногах прибавилось царапин. Сандалии изрядно потрепались, а ремешки были застегнуты до предела. Если бы полукровка не знал отца, он бы подумал, что тот намеренно доставляет себе боль, желая сгладить муки совести. Но очи Зевса блеснули яростной вспышкой молнии, и все подозрения о его чувствах тут же испарились. Бог был зол. Аура, окружавшая его, доходила волнами даже до нижних этажей подвалов. Солнце на секунду померкло, закрывшись черной печальной тучей. Губы Джейсона задрожали. Навряд ли он еще в своей жизни когда-либо видел, как может злиться отец. Тело, до этого нуждавшееся хоть в капельке тепла, теперь изнывало от жары, а грязная туника прилипала к груди. Глаза отчаянно щурились, пытаясь разглядеть лицо Зевса из своего укрытия. Конечно, Бог его видел. Юношу интересовало другое: почему тот не хотел нападать?.. Громовержец в нетерпении топнул ногой и прокричал: - Разве ты меня не расслышал, полукровка? Выходи на свет, как повелевает тебе собственный отец! - голос дрожал, а вместе с ним задрожали крепления. Несколько струек песка вырвалось из-под тяжелых мраморных плит. Шок стал медленно сменяться таким же необузданным гневом. Мысли вертелись в голове, рвались наружу, желая стать реальностью с помощью губ полубога. Божественная кровь в жилах стала брать над ним вверх. Грейс вдруг почувствовал, что сможет вызвать молнию огромного заряда, которым можно было бы осветить весь Нью-Йорк. Но думал парень совсем не об этом. Он размышлял о наглости, которая лилась потоками из слов отца. Да и можно ли было назвать его отцом? С биологической точки зрения, да. Ну а с моральной? Кто такой, этот вид, носящий гордое звание «Отец»? Джейсон этого никогда не знал. Но многое слышал от других, часто забывая про реальность и предаваясь собственным мечтаниям... Папа Аннабет всегда помогал делать дочери уроки. Особенно не возникало никаких неприятностей с историей. Они брали муляжи древних и современных зданий, расставляли фигурки людей и представляли, будто находятся в эпицентре событий. Потом еще долго размышляли «А как», «А что», «А зачем»... Отец Гроувера каждый раз перед сном играл сыну на дудочках, при этом, в промежутках между произведениями не забывая рассказывать сыну различные истории из мира Богов. Иногда забываясь, они сидели до полуночи и рассматривали гербарий дядюшки Френдинанда, который совсем недавно ушел на поиски Пана, но в скором времени обещал вернуться... Но больше всего, Джейсон удивлялся семье Перси. Как можно ужиться за столь короткое время, с совершенно незнакомым человеком? Просто принять, рассеянно поставив галочку в голове узнать его получше? Или же, Джексон долго не мог привыкнуть к тому, что в гостиной допоздна засиживается Блофис, проверяя тетради учеников? Может быть, а может, и нет. Но факт оставался фактом: если Перси получал какую-нибудь травму во время учебного года, то в больницу его вел Пол, а не зажатая строгим начальником Салли. Если полубогу становилось тоскливо или скучно, то рядом всегда, как-то невзначай, оказывался Блофис. И с лица сына Посейдона еще долго не сходила широкая ухмылка... А что было у него? Сошедшая с ума мать, да и то — в три года его забрали к Лупе. Лупа, белая волчица. Лупа, воспитавшая Ромула и Рема. Лупа, ставшая его новой матерью. Но отца ему никто заменить не смог. Не смог поддерживать в трудные моменты. Не обнимая и пуская скупую слезу, а сухо, одним кивком головы и обеспокоенным взглядом. Но даже этого он не смог добиться в этой жизни. А потом он неожиданно узнал, что отец у него все-таки есть. Бог Олимпа — Юпитер. Бог, почитаемый всеми. Бог, которого словно бы и не было. Но сейчас он стоял здесь, неожиданно заинтересовавшись судьбой сына. «Какого черта?» - хотелось крикнуть Джейсону, но он не мог. Не мог оторвать взгляд своих голубых глаз, от таких же, голубых и искрящихся глаз напротив. Ему казалось, что Зевс сейчас проткнет его своей мощной молнией и тут же забудет. Но Громовержец не двигался с места. При нем не было никакого оружия, но тем не менее он не представлял собою существо, которого не стоило бы бояться. Что бы там не говорили завистливые дети, а иногда братья да сестры, но власть, данная Зевсу при разделе владений давала ему несокрушимою мощь... Отчасти. Гордыня. Это чувство всегда ломало Бога, и всегда тому приходилось звать на помощь братьев. А теперь гордыня мешала ему спокойно позвать сына. Без пафоса, без всей этой наигранной важности. Просто попробовать объяснить, успокоить его страхи. А заодно и свои. Но даже представить это было трудно. Когда Громовержец последний раз говорил по душам со своими детьми? Тысячу лет назад? Две? Три? Никогда. Для Бога было в новинку то, что в нем кто-то нуждался. Нуждался без какой-либо выгоды, без планов со вторым дном. Он просто был нужен. Зевс быстро сглотнул. Его неожиданно посетила мысль, что с этого все и начиналось. Все его дети когда-то верили в него, считались с его мнениями, уважали. А потом наступал переломный момент, когда отпрыскам нужна была помощь, умелая рука мастера, чтобы не сломаться. Но вместо того, чтобы помочь, Зевс всегда оставался за кулисами. И дети ломались. Все до одного, словно покинутые игрушки. И вместе с этим ломалась вера в отца, такого великого и могущественного. Все они в скором времени обращались против него, стараясь сбить, подсадить, указать свое место. Их тоже захватывала несокрушимая гордыня. «Неужели, он тоже скоро станет таким?» - тоскливо подумал Громовержец, разглядывая светлый вихор волос где-то там, внизу. Напряжение все нарастало. Деревянные балки, изрядно проеденные термитами, скрипели от натуги. Небо заволокло тучами, а солнечные лучи еле-еле пробивались сквозь их плотные ряды. Каждая из сторон выжидала, обдумывая ситуацию и возможный выход. Но вот только одна из сторон успокаивалась, готовясь исправиться ошибку, а в другой все быстрее закипал гнев, готовый эту ошибку совершить. Зевс набрал воздуха в легкие. Это будет непросто. - Джейсон, послушай меня, - голос был неровным. То подскакивал вверх, то опускался до самого низу, выдавая волнение владельца, - Сделай так, как я тебя прошу. В ответ ему скрипнула не смазанная открытая дверь. Нутро подвала высказалось вызывающей тишиной. Терпение никогда не было главной чертой характера Громовержца. Но сейчас он должен переступить через себя, игнорируя слепую злость снизу. Отпустить свое эгоистичное «Я» хоть раз в жизни. Зевс скрестил руки на груди. Наверху дул слабый, но прохладный ветер. Почему он раньше никогда не замечал, как холодно и одиноко на этом Олимпе?.. Внизу упала часть подвала. Поднялась пыль, кто-то откашлялся. Бог быстро метнул взгляд на сына и с облегчением понял, что тот избежал оползня. Светлая голова сквозь пелену тумана и песка взглянула на отца, досадно щуря глаза. Зевс подумал, что самое время начать переговоры. Уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться. Но он ошибся. Лицо Грейса исказилось. Вечно спокойный, правильный, с чувством собственного достоинства. Но теперь юноше стало как-то плевать на то, кем он раньше был. Плевать на прошлое, сосредоточившись лишь на этой улыбке сверху... Парню казалось, что Бог потешается над его беспомощностью. А что тот еще мог делать? Сочувствовать? Переживать? Попробовать договориться? Это было настолько глупо и нелепо, что Джейсон рассмеялся безумным смехом, разрывая создавшуюся тишину. Фигура Бога дернулась. Что он там говорил? Выслушать его? Выйти из мрака на свет? На свет его тщеславия, или на свет мира? Слушаться отца?.. Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Теперь и самому Джейсону он казался чем-то неправильным и лишним. Но отступать было поздно. Он выбрал путь, и теперь оставалось только одно — идти по нему. Полукровка еще раз вгляделся в лицо отца. Но увидеть отдельные черты не представлялось возможным из-за нежданно выглянувшего солнца. Оно ослепляло, выгодно выделяя фигуру Бога. Сквозь лучи светила, Грейсу почудилась снисходительная улыбка. Разозленный, уставший и голодный, Джейсон прокричал что есть мочи: - У меня нет отца! На несколько мгновений тишина вернулась в этот мир. Но в то же время исчезла вновь, услышав хруст балок. Крепления осыпались, погребая друг дружку под собой. Стены не выдержали сильного, пусть слегка и хрипящего крика. Крика, наполненного отчаянием и болью. Но пусть где-то в глубине и слышалось сожаление, Грейс об этом не думал. Одно из бревен чуть было не задело его по голове, а каменная крошка сыпалась со всех сторон. Полубог был в западне. В ушах Громовержца стучала последняя фраза полукровки. Сколько раз он проглатывал ее, даже не задумываясь о последствиях? Столько же, сколько у него было детей. Каждый когда-нибудь хотя бы думал об этом, а выкрикивал и подавно. Но все то были либо божественные детишки, изнеженные и возомнившие себя пупом земли, и их слова мало когда западали в самую душу. А этот маленький, тощий и израненный смертный, потерявший все, выкрикнул то, что теперь отскакивает от стенок головы Бога, цепляется за сердце и прочно обосновывается в сознании. Этот крик не разочаровывает и не огорчает. Он просто сжигает изнутри безжалостным греческим пламенем. Зевс отчаянно всматривался в пыльную стену, что отделяла его от сына. Не было слышно криков боли, а только стук падающих креплений. Пол под ним покрылся трещинами, но Бог просто не обращал на них внимания. Все его существо следило за едва различимой фигуркой, которая слегка замешкавшись, юркнула в некую щель.

***

Джексону казалось, что он летит по коридору, полному золотого вещества. Это вещество было похоже на сахарную вату, оно цеплялось за полукровку, но почти тут же таяло. Сотни изображений мелькали перед глазами, впитывались в мозг, просто проносились мимо. Он не знал, куда летит. Даже цель его прибытия стала медленно покрываться пылью. Золотое вещество ослепляло, но, не смотря на это, Перси широко распахнул глаза, вглядываясь в светлеющую с каждой секундой точку впереди. На стенках коридора начали появляться пузыри, которые лопались, стоило Перси на них взглянуть. Но даже несмотря на это, он улавливал тихий шепот или громогласный окрик. Чем больше лопалось пузырей, тем ярче становилась реальность, а линии все больше размывались. Наконец, дошло до того, что веки против воли сомкнулись, не выдерживая натиска света. Джексона тряхнуло, а потом нечто толкнуло его в стену золотого коридора. Она была вязкая и пахла приторно-сладким лекарством, что дают малышам при кашле. Полукровка попробовал задержать дыхание, но понял, что не может прекратить вдыхать аромат. Тело расслабилось, и, пройдя сквозь стену, бросилось вниз, наземь. Запах лекарства начал выветриваться из организма, уступая место запаху сухой летней травы и тонкому аромату хвои. Подул легкий ветерок, зашелестели, весело смеясь, травинки. К временно ослепшему и оглушенному Перси начали возвращаться чувства. Тело не болело, хотя упало с большой высоты. По носу забегала какая-то букашка, но полубог лениво сдул ее. Последние события покрылись прозрачной завесой, словно спрятавшись за шторой из тюля. Звуки приглушенны, а на черноволосую макушку ощутимо пригревает солнышко. Боковым зрением Перси уловил движение слева. Внезапно обострившийся слух донес мягкую поступь по травяному покрову и еле слышимый смех. Джексон перевернулся на спину, готовясь, если надо, отражать удары. Но их не последовало. Перси обнаружил, что находится на краю утеса. Рядом росла молодая сосна, раскинувшая свои ветви во все стороны. Иголки, некоторые еще мягкие и светло-зеленые, жадно ловили лучи солнца, пригревавшего сверху. Где-то на верхушке дерева распевала свои трели неизвестная Джексону птица. Полубог медленно встал, наблюдая за ранней пташкой. Грудь ее вздымалась, рождая новые звуки, сплетавшиеся в незамысловатую мелодию. Казалось, что каждая травинка, каждый цветочек, росший на утесе, внимал этой чудесной песне. Ноты напоминали капельки, падающие с карнизов крыш на влажный асфальт после дождя. Перед глазами пронеслась картина: спокойный летний денек, в огромном городе-мегаполисе... Как же он назывался? Йорк? Нью-Йорк?.. - По-о-о-ол, ну купи, ну пожалуйста! - Перси, мы это уже обсуждали. Зачем она тебе? - Я буду о ней заботится и перестану заваливать тебя глупыми разговорами. - Ага, то есть, теперь ты будешь разговаривать с ней? Нет уж, спасибо. Мне хватает, что ты разговариваешь с огромной адской гончей, которая чуть больше нашей квартиры. - Я передам твои слова Миссис О'Лири. - Нет-нет-нет, это делать совсем ни к чему. - Я все равно ей скажу. О да-а-а-а, а еще добавлю что-нибудь от себя. - Ладно, что мне сделать, чтобы твой острый язычок оставался за зубами? - Ты знаешь. Как уже было сказано, «Мы это уже обсуждали...» - Перси, нет! - Пол, да! - Хорошо, тогда задам тебе вопрос в лоб: Джексон, зачем тебе нужна пальма?!... - Что бы бананы есть, ясельный пень! - пробормотал Перси, отчужденно наблюдая за умолкнувшей птичкой. Ветер попробовал потрепать полубога по волосам, но встретил только взмахнувшую руку, прикрывающую лицо от потоков воздуха. Обидевшись, ветер толкнул Перси в плечо и полетел резвиться среди иголок сосны. Глаза Джексона начали вновь слипаться, и ему казалось, что он уже чувствует приторно-сладкий запах золотого вещества... Но наваждение исчезло, стоило полукровке услышать приятную слуху песнь. Звуки легко отскакивали от дерева, от травы, от цветов. И в каждом находило отклик. От этого мелодия начинала журчать еще радостней, будто радуясь вместе с природой. Вскоре к солисту присоединились еще два голоса, слившихся в одну целую трель... Девичьи голоса распевались на все лады, и, вслушавшись, можно было услышать слова о бескрайних полях дикой ржи, о необузданных и непокоренных морях, о смущавшийся каждое утро заре. Бывало, какой-нибудь из голосов остановится и разобьется звонким, словно первая весенняя капель, смехом. Так беззаботно не могли петь и смеяться даже нимфы. Всех их — наяд, дриад, нереид — постоянно одолевало сомнение, некая озабоченность. А здесь... Здесь не было ничего. Просто песня, зовущая душу петь и улетать ввысь вместе с ней. И душа отзывалась, устремляясь в лазоревые небеса... Мелодия прервалась разочарованным юношеским вскриком. Другой мальчишеский голос втихую выругался на древнегреческом. Уже успевший встать с теплой травы Перси удивленно воззрился на открывшуюся картину, которую раньше не замечал. Устремив взгляд на верхушку дерева, он совсем позабыл о подножии и странном копошении внизу. И теперь, он понял, кто мог так петь, позабыв о всех бедах. Чуть вдалеке от края утеса, усевшись на траву, болтали девушки. Тонкие пальцы ловко вплетали яркие цветы в венки, что венчали головы красавиц. Подолы туник легко колыхались на редком ветерке, заставляя девушек смущенно хихикать. Платья их не отличались особой чистотой: кое-где порванные, с пятнами от земли и травы. Из причесок выбивались отдельные прядки, что порождало мысль о неряшливости обладательниц. Одна из девиц вытянула вперед руку, слегка качнув ею над землею. Почва задрожала, и подарила девушке колос, сверкавший, словно золото, на солнце. Другие восторженно и завистливо ахнули. А потом воровато оглянулись к сосне. У дерева сидело трое юношей, то споря о чем-то, то непринужденно молча. Перси осторожно подошел к парням. Но никто даже не посмотрел в его сторону. Так, словно Джексона здесь не было. А может... Его здесь просто не может быть? Руки вцепились в рукава толстовки, и с облегчением опустились. Да, он был здесь. Но почему его никто не видит? Взгляд украдкой скользнул по пальцами рук. Кисть непроизвольно сжалась, а самого полубога прошиб пот. Все его тело было... Прозрачно. Он был здесь, одновременно пребывая в каком-то другом месте. Он вспомнил все: зачем он здесь, как сюда попал, темную поверхность зеркала... Он вспомнил отражение, что увидел на поверхности в последний миг: такой же летний денек, и точно таких же молодых людей. Он так же вспомнил, что узнал их. И даже... - Отец, - удивленно прошептал Перси. Он стоял здесь, совсем рядом. Полукровке даже казалось, что он мог уловить слабый запах моря, хотя и понимал, что это не может быть правдой. В то время, Посейдон еще не был Богом Морей. И глаза не были цвета морской волны. Джексон взглянул Богу в лицо. Правильный греческий профиль, непослушные черные волосы на макушке. Веселые морщинки около глаз отсутствуют, а вместо них на лице широкая и пошловатая улыбка. Перед Посейдоном стоит, прислонившись к дереву, мольберт. Хоть язык и не поворачивался назвать этот предмет так, но сомнений не оставалось: это было что-то вроде нуль-предмета — прародителя всех последующих. В руках у Бога брусок дерева, с ворсинками покрова некого животного на конце. В ней почти сразу признавалась кисть, а в разноцветных жидкостях, что покоились в глиняных чашечках — краски. На мольберт было натянуто сотканное полотно, с несколькими мазками на нем. Приглядевшись, Перси выделил красное солнце, заходящее в поля, старенький домик внизу, который легко просматривался отсюда, с утеса, и шесть фигурок, копошащихся на лугу. Рядом с мольбертом, на траве, подперев дерево спиной, сидел брат Посейдона — в будущем мрачный повелитель Царства Мертвых Аид. Туника, черная пока не от душ грешников, а от пыли бесконечных дорог (которые через несколько сотен лет будут вести в Рим), плотно облегало тело, будто бы, даже в этот солнечный день ему было холодно. Но лицо его было не бледно, а покрыто ровным загаром. Черные блестящие глаза щурились от лучей солнца, а руки установили на коленях сплетенную корзину, полную красных ягод. Эти ягоды одна за другой пропадали в утробе другого Бога — расположившегося рядышком, иногда задумчиво оглядывавшегося на одну из девушек. Брюнетка, на которую был обращен этот взгляд, смущалась, покрываясь многочисленными красными пятнами, ходившими по ее лицу, словно льдины, и быстро отворачивалась, под звонкий хохот сестер. Перси моментально признал в них Зевса и Геру. Девушка, которая вызвала колос из земли, со вздохом упала на спину. Ее зеленая туника слилась с травой, а цветы, вплетенные в венок, быстренько пустили корни. Хитро улыбнувшись, она аккуратно срезала спрятанным кинжалом только что выросший под ее взглядом гриб, и, хорошенько прицелившись, кинула его в Аида. Гриб попал точно в ягоды, от которых во все стороны полетело содержимое . Румяное лицо Бога окрасилось в красный спелый сок, а сама кожа побелела от негодования. - Деметра, хватит! - злобно выкрикнул он. Будущая Богиня плодородия хихикнула. - Ну уж нет, братец. Сопротивление Кроноса с каждым днем все слабее и слабее, так что, скоро придется вести войну с другими титанами. А когда победим, поделим территорию, - она вопрошающе посмотрела на старшего Посейдона. Тот рассеянно кивнул, проводя очередную линию на холсте, - А значит, нам придется расстаться! И я больше никогда тебя не увижу... Тишь да гладь! - Богиня мечтательно вздохнула. - Сам не дождусь этого момента, - пробормотал Аид. Другая девушка, русые волосы которой были сплетены в толстую косу, заинтересованно подошла к Посейдону и заглянула ему через плечо. - Что рисуешь? Ответ был прост и краток: - Наш закат. Богиня удивленно воззрилась на него. - Это как? - У всего есть свой закат. И у нас он тоже будет. - Хочешь сказать, что мы... Умрем? Посейдон вздохнул и отложил кисть. - Нет. Почему ты так решила? Смерть — это лишь глава в самом начале истории, которая никогда не закончится. Но есть то, что не может существовать вечно. Например, доверие. Любовь. Дружба. Понимание. Когда-нибудь, мы все это утратим, - голос становился все тише и тише, - и тогда начнется война. Сестра невесело рассмеялась. - Какая война? Ты о чем? - Если мы победим Кроноса, то на нас ляжет большая ответственность. И что бы удержать ее на плечах, нам придется разделится. А без частого общения, поддерживать все это будет трудно, - глаза Бога очертили круг над местностью, - Между нами, - его взгляд метнулся к братьям, весело болтающим о всякой чепухе, - поселятся Ложь, Недопонимание, Сомнение, Предательство. Так всегда бывает, - грустно добавил он. Девушка покачала головой. - Я этого не допущу. Я люблю вас всех больше себя. Все, что ты говоришь — может случится, но я не хочу этого. Остановлю вас. Хотя бы попробую! - Тогда скажи мне, Гестия, - взгляд зеленых очей Посейдона устремился в огненные глаза сестры, - если так произойдет, и мы рассоримся, на чьей стороне ты будешь? Всем не угодишь, и придется выбирать. Не понравишься одному — он тебя выгонит. Ты же знаешь. Аид не терпит предателей. Он разорвет любые контакты с тобой. Зевс не любит, когда его союзники братаются с его врагами. Он выгонит тебя. Богиня неотрывно смотрела брату в глаза. Затем неожиданно, и даже как-то отчаянно вцепилась в его руку. - А ты? Ты тоже меня бросишь? Посейдон на миг прикрыл глаза, а потом нежно прошептал, как шепчут только самым дорогим людям: - Я слишком дорожу тобой, что бы бросить, - на его печальном лице появилась легкая улыбка, - Как я смогу оставить тебя, свою самую любимую сестру? - он аккуратно поцеловал ее в нос. Богиня сморщилась, и, кинув последний озабоченный взгляд на Посейдона, ушла к сестрам, напоследок прошептав: - Я никогда не буду участвовать в ваших ссорах. Меня никогда не будет видно, все обо мне забудут. Но при этом я все равно всегда буду с тобой, братец. На твоем плече всегда будет лежать моя рука. И даже если весь мир обозлится на тебя, я буду молча стоять за твоей спиной и тихо подавать тебе снаряды. Проводив Гестию взглядом, Перси неожиданно понял, что улыбается. По-настоящему, без того притворства, что нужно было, что бы успокоить Нико. Он внезапно понял, почему Гестия помогала им в войне против Кроноса. И понял, что отец не один. Аид и Зевс, до этого спокойно разговаривающие и уплетающие ягоды, заметили пустые глаза брата. Аид чуть отклонился от ствола. - Эй, ты чего? Посейдон вздрогнул, будто бы только сейчас понимая, что был застигнут врасплох. Глаза заметались, а улыбка приняла виноватый вид. - Да так, задумался... По нахмуренным бровям Аида можно было понять, что он не поверил. Перси заметил в нем нечто знакомое — точно так же хмурился Нико, когда беспокоился о нем, там, на Верхнем Ист-Сайде. В мозг Перси медленно вкралась мысль: «Что же такое могло случится, что обернуло Аида против брата?» Но тут Посейдон неожиданно хмыкнул, глядя за плечо мрачного братца. Зевс, не участвующий в разговоре, приподнялся на локте. Очарованный, он уже не скрываясь, во все глаза рассматривал Геру. Та, не замечая взгляда, рассказывала сестрам какую-то историю, жестикулируя и строя разные гримасы. Такой богиня нравилась Перси намного больше Теперь уже два бога ехидно посматривали на брата. Посейдон, подмигнув Аиду, тихонько подошел к Зевсу, и, присев на корточки, томно прошептал ему на ухо: - Гера так красива сегодня... Юный Громовержец вздрогнул и отшатнулся от брата. Расширенные от ужаса глаза уставились на Посейдона. И только через несколько минут, сопровождаемый звонким хохотом братьев, поднялся с травы, отряхиваясь от пыли. - Не понимаю, чего здесь смешного. Когда-нибудь и вы влюбитесь! - недовольно пробурчал он. Было понятно, что тема поднималась не раз. Посейдон возвел глаза к небесам. - О нет, мой друг влюбленный. Я не спорю с тобой, что Эрос коварен, и всякое может произойти в жизни, но только не с нами! Мы с Аидом, как-нибудь перебьемся, и умрем гордыми холостяками!.. - Иногда приударяющими за нимфами, - тихо добавил Аид. Посейдон театрально развел руками: мол, что поделаешь. А Перси тем временем внимательно разглядывал будущего повелителя мертвых. Тот не выглядел обозленным и даже расстроенным. Обожающий взгляд направлен на старшего брата, а из легких все порывается вырваться смешок. Да и Зевса, кажется, не особо зацепила шутка: вот он уже смеется вместе со всеми. - Здесь мне больше делать нечего, - непонятно кому отвечает Перси. Он решил для себя, что находится в неком хранилище памяти, которое впустило его в свои закутки. Деметра достала из-за пазухи зеркало. Поймала им солнечный зайчик и пустила на лицо Аида. Юноша раздраженно чихнул. Богиня засмеялась, не замечая, как брат с недоброй ухмылкой крадется к ней. Аид приблизился к сестре, и, протянув холодные руки, громко вскрикнул и схватил Деметру за шею. Девушка испуганно охнула, выронив зеркальце в искусной оправе. Глаз Перси отметил, что рама у зеркальца была выполнена в том же стиле, что и огромное зерцало в подвале. Полукровка подбежал и схватил его, упорно вглядываясь в ставшую отчего-то матовой поверхность. Гладь начала темнеть, но Джексон опять, как в прошлый раз, аккуратно коснулся поверхности пальцем. Она закрутилась, порождая маленькую белую точку, вскоре превратившуюся в новое изображение. Сквозь пространство и время, сосредоточенных у него в руках, была видна часть комнаты, где на деревянном настиле сопел Зевс. Рядом, варила что-то в котелке Гестия, поминутно отвлекаясь на помогавшего ей Посейдона. Перси глубоко вздохнул. Здесь он не узнал нужной информации, и поэтому надо двигаться вперед. Вперед, в будущее. Зеркальце немыслимым образом поглотило юношу, упав на траву. Матовая поверхность исчезла, и на блестящей глади вновь скакали лучи искрящегося солнца.