Давняя обида

Джейсон дождался, пока близнецы закроют и опечатают заклинаниями дверь, и направился в направлении огромной, занимающей половину помещения, кровати. Многослойная перина услужливо прогнулась, стоило полубогу сесть на нее. Свет из окна пытался осветить оформленную в темных тонах комнату, светлыми полосами оседая на стенах и полу. Потолок был невообразимо высок и украшен красочными фресками. Джейсон в задумчивости провел кончиками пальцев по черной глади шелковой простыни, разглядывая размытые блики, подобно морским барашкам спрятавшихся в складках волн. Море. Перси. Нельзя исключать того, что в ОХИ-как-там-дальше сейчас находится именно Джексон. И как поступят Олимпийцы? Все равно попробуют миролюбиво выпроводить полукровку или же, желая еще больше навредить Посейдону, попробуют захватить его? Перси не сдастся без боя — это Джейсон мог гарантировать со стопроцентной уверенностью, - но вдруг он все-таки отдался во власть эмоций и слишком углубился в дела отца? Грейс не обманывал себя, признавая, что в прошлом бога Морей наверняка затесалось много темных и неприятных моментов, раскрывающих Посейдона не с лучшей стороны. Но ведь Джексон не отступится, не бросит мир, верно? У каждого есть маленький чуланчик с белыми улыбающимися скелетами, и угнетать кого-то только по причине более кровожадных ухмылок черепов... В последний раз, когда сын Юпитера видел Персея, у него же была голова на плечах, да? «Это же Перси», - Грейс устало помассировал виски. - «Он ориентируется на чувства, обычно игнорируя очевидную логику». А если Олимпийцы обнаружат там сына не Посейдона, но Аида? Это не Джейсон, с головы которого не должно упасть ни единого волоска, иначе босс настучит по кумполу. Конечно, от Аида тоже получить не особо охота, но он не имеет никакой власти над богами и, значит, в иерархии страха стоит на ступень ниже Зевса. Для Нико это не есть хорошо. Измученный своими догадками и предположениями, которые постепенно начали скатываться в беспросветную тьму, Джейсон со вздохом откинулся на кровать. Атакуемый миллиардом мыслей, поверяющих его отсутствующие давно нервы на прочность, сын Юпитера не испытывал ничего кроме неприятно острого комка беспокойства внутри и огромной усталости, тяжелыми железными кандалами закрепленной на его теле. Ноги нещадно ныли и зудели, одновременно поражая болью и волной облегчения. Слава Аполлону, перебинтованная рука больше не причиняла особых неудобств. Искушение прикрыть глаза и соскользнуть в сон было столь велико... Балдахин аккуратной стопочкой лежал в углу, и перед юношей во всем своем великолепие раскинулся расписанный фресками потолок. Грейс не знал, отстраивали эту комнату после войны с Кроносом или же она так и оставалась нетронутой уже порядочный промежуток времени, но его поразила сохранившаяся насыщенность красок и четкость контуров. Они были выполнены мастером, и бывшему претору подумалось, что Рейчел, в отличии от него, смогла бы оценить проделанную работу по достоинству. В основе сюжета многих фресок лежали знакомые Джейсону древнегреческие мифы. Юноша расслабился, с нарастающим с каждым мгновением интересом рассматривая удивительные картины. Один образ плавно и незаметно перетекал в другой, создавая с ним, а заодно и со всем потолком, единую гармонию. Изумрудная трава, примятая босыми ступнями прекрасной Персефоны, чуть правее становится каменными ступенями, по которым ступает безнадежно влюбленный Орфей. Все картины так или иначе связаны с Подземным Царством и Аидом, но, что странно: ни одна из них не вызвала у Грейса ни намека на страх и неприязнь. Даже Харон, перевозящий на своем пароме угрюмые души, - и тот лишь увлекал, а взгляд терялся среди многочисленных складок плаща. «Наверное», - подумал юноша. - «именно в этой комнате останавливается Аид на время заседания Совета в зимнее солнцестояние». Внимание полубога привлек темный угол под потолком, докуда не могли достать бледные лучи солнца, отдельными прядками прорывающимися сквозь плотные заслоны грязных туч. Несколько силуэтов, по каким-то неведомым причинам знакомые ему, вызывали странное смятение. Охваченный непреодолимым чувством любопытства, Джейсон, собрав оставшиеся силы, перекатился к краю кровати и уже оттуда вновь взглянул в угол, напрягая собственное слабое зрение. Сквозь размытые контуры и легкую пелену он смог разглядеть две мужских, или, скорее, юношеских, фигуры. Сын Юпитера попытался различить лица, но те так и остались безличными бежевыми овалами. По оставшимся видимым штрихам Джейсон предположил, что руки юношей лежат на плечах друг друга, выдавая в них закадычных друзей. Полукровка никак не мог определить цвет волос, полагая, что тень сгущается к верхней части фрески, пока его не озарило, что изображены брюнеты. Бывший претор, даже напряв всю свою память, не сумел вспомнить подходящего мифа или персон, подходящих под описание. Однако... «Если бы я не был наслышан об Аиде, то решил бы, что в черной тунике стоит сам Повелитель Мертвых, а рядом — кажется, в чуть зеленоватой — отец Перси», - размышлял Грейс. Но, будь они так близки, Аид бы заступился за брата, не так ли? Или, если допустить, что они по крайней мере были в хороших отношениях, то что же должно было произойти, чтобы так разлить их дружбу? «Легче принять для себя, что они лишь создавали видимость», - продолжал думать Джейсон, блуждая взглядом по круговороту красок и почти что живых лиц, утягивающему его куда-то вниз, к мягким перинам и гладкому шелку... - Джейсон. Голос отца — непривычно мягкий, не сотрясающий своды, будит его. «Когда это я успел заснуть?» - даже мысленная речь звучит невнятно. - «Тоже, нашел место и время для...» Юноша обрывает сам себя, не услышав никакого шума со стороны бога. Джейсон разлепил слипшиеся веки и сквозь мутный занавес увидел стоящую в дверном проеме фигуру Громовержца. Кажущаяся неподъемной тяжестью голова слишком медленно обрабатывала приходящую информацию. До полукровки очень долго доходило, что перед ним — действующим представителем Лагеря Юпитера — стоит Царь Олимпа и смотрит, как он, его сын, доставивший ему определенные хлопоты, растянулся на кровати его брата, замарав грязными сапогами прекрасные шелковые простыни, и сонными глазами бесстыдно таращится на отца. Но даже после окончательного пробуждения Джейсон не откликается ни на собственное имя, ни на вопросительный взгляд. Он сам до конца не понимает, чем обусловлено его хамское поведение: то ли проснувшийся эгоизм, то ли его замечательное упрямство. Ему просто хочется отомстить за все те годы, когда отец намеренно игнорировал его, заставить его прочувствовать то же, что чувствовал новичок Джейсон Грейс, вступивший в лузерную Пятую Когорту. Юноша попытался вместить в свой взгляд все обиды, испытанные им на протяжение жизни... И только увидев искорку счастья в глазах Громовержца, понял, что нарушил собственный завет не пересекаться взглядом с отцом. Бог прошел вглубь помещения и присел на краешек кровати, не сводя при этом своего взгляда с Грейса. Полукровка, не мигая, пытался выдержать божественный взгляд, но, почувствовав влагу в уголках глаз, быстро заморгал. Под пристальным взором Зевса Джейсон снова почувствовал себя маленьким и ни на что не годным — будто нашкодивший котенок, застывший перед отчитывающим хозяином. Грейс ждал взбучки. Сокрушительной и беспощадной, возможно, даже с летальным исходом. Надеяться на то, что его просто поставят в угол было бы по-детски нелепо. Он ведь уже вышел из этого возраста и прекрасно понимает, что отец не станет его жалеть — не в характере Громовержца менять сложившиеся тысячелетия назад привычки. Юноше показалось, что он уже сейчас может почувствовать электрический ток, пущенный по его телу... Организм, поддавшись самовнушению, немедленно отреагировал и отправил батальоны мурашек в экспедиции по различным частям тела. Руки, на которых со всеми удобствами устроилась голова Джейсона, не стали исключением. Светлые волоски, обычно заметные при загаре, встали дыбом, а плечи дернулись в попытке скинуть наваждение. Зевс, заметив перемены в состоянии сына, тут же предпринял соответствующие действия. Почувствовав движение со стороны отца, Грейс стыдливо зажмурился — он представлял свою смерть совсем не так. Стоя перед врагом с прямой спиной и вызывающим взглядом, не оказавшись сломленным даже на краю жизненного пути... Но никак не лежащим на приятных черных простынях, вместе с Зевсом, сидящем здесь же и испытывающим его выдержку на прочность. Следующим, что почувствовал Грейс, было мягкое прикосновение плотной ткани, еще сохранившей тепло владельца. Крепкие руки, прекрасно ощущающиеся сквозь плащ, аккуратно укрыли полукровку и неспешными движениями разгладили получившиеся складки. - Стекла выбило, - почему-то извиняющим шепотом объяснил Громовержец. Джейсон промолчал, не открывая глаз. Напряженность в теле спала — плащ был настолько приятным, и юноша понял, что не признается ни под какими пытками, каким умиротворяющим мог быть его отец. Его тепло, его запах, его голос — невероятно родные и странно новые одновременно. - Я пришел... - начал было бог, но непривычно запнулся и замолк, уставившись на светлую грязную макушку, обладатель которой уютно свернулся калачиком у него под боком. Зевс думал, идя сюда, что это идеальный момент, чтобы наладить контакт с сыном, но... в его воображении все происходило по совершенно другому сценарию. Ведь Джейсон был очень зол — это было ясно всем и каждому, - и ни на кого-нибудь, а именно на него. Та неприятная ситуация перед обвалом некоторых этажей подвала это подтверждала. У Грейса было несколько часов, чтобы прокрутить тот злосчастный разговор не одну сотню раз и интерпретировать по-своему, сделать выводы и дать подпитку пожару ненависти в груди в виде собственных соображений. «Подростки,» - думал Зевс, глядя, как полубог пытается подглядывать и притворяться спящим одновременно. - «вечно все преувеличивают и усложняют». Что же он делает неправильно? Он видел, как радуются дети Гермеса или Аполлона, стоит папашкам заглянуть на огонек в Лагеря, вешаются им на шеи и хвастаются той головной болью, что они причинили остальным постояльцам. Конечно, ему совсем не хочется, чтобы его благовоспитанный сын пытался задушить отца в объятьях при всякой подвернувшейся возможности — как это делал несносный сын Посейдона, - но ведь... ему тоже хочется хотя бы частичку тепла. Джейсон, кажется, начал это потихоньку понимать. Бывший претор перекатился с живота на спину, все так же продолжая изучать идеальный греческий профиль Громовержца из-под полуопущенных век. Но Зевс пришел сюда не только ради признания юноши. В первую очередь он — Царь Олимпа, у которого есть долг, требующий своего исполнения. - Джейсон, - снова попробовал начать бог, в этот раз твердым, но не угрожающим голосом. - Давай расставим точки над i, хоть это и мне, и тебе неприятно, - даже не получив ответной реакции со стороны полукровки, Громовержец ощутил, что тот навострил слух. - Мне известно, что тогда, в подвале, ты что-то обсуждал с Джексоном и Ди Анджело. И у меня также есть все основания полагать, что это «что-то» было направлено против меня... то есть, Олимпа. Так или иначе, все угрозы будут устранены. Казалось бы, вот истинный облик бога Грома и Молний — холодный расчет и ни капли гуманности. Только вот Джейсон все еще укутан в мягкий плащ, источающий настолько большую заботу, что теперь эта обманчивая оболочка не мешает его взору и он видит настоящего отца. Может, немного не такого, какого он рисовал в своих мечтах, но живого и теплого. Но вещи, которые он говорит... Это заходит за все возможные пределы. Отец дорожит им, но его любовь к сыну не должна затмевать и так ослепленный любовью к себе взор. - Джейсон, - продолжил, словно и не замечая поменявшегося настроения полукровки, Зевс. - Если ты согласишься добровольно сотрудничать, я могу дать тебе обещание, что угрозы... могут быть ликвидированы и без смертей, - Громовержец вновь кинул короткий взгляд в сторону юноши, открывшего глаза и внимательно следившего за мужчиной. - Тебе надо лишь находиться рядом пока конфликт не разрешится. «И, может быть, ты сможешь скрасить то одиночество, на которое я сам себя обрёк». На несколько коварных секунд повисло колючее молчание, коим воспользовался холодный ветер, проскользнувший сквозь пустые рамы окон и сделавший обстановку еще мрачнее. Такой противный мерзкий холод, который находится сейчас в сердцах всех, кто замешан в этом грязном неблагородном деле. А в холод так хочется хоть немного тепла, верно? Так не будем отказывать в этом обмерзшим беднягам. Джейсон молча сел на кровати, кутаясь в отцовский плащ и глядя прямо в полные замешательства глаза Зевса. Брови юноши были чуть нахмурены, а на лице слабый отпечаток беспокойства. Только сейчас он был направлен отнюдь не на друзей. - Отец, - обратился к богу хриплый из-за продолжительного молчания голос полукровки. Громовержец встрепенулся.- Хорошо, давай расставим все точки над i, раз без них очевидное тебе непонятно, - Зевс нахмурился, непроизвольно копируя выражение лица напротив. - Раз все мои попытки достучаться до твоего разума оказались безрезультатны. Отец, - голос, не желая подчиняться полубогу, треснул. Бог продолжал впиваться взглядом в молодое смертное лицо, и в данный момент было бы проблематичным сказать, о чем он думает. Но что ощущали оба, так это тонкую нить понимания, дрожащую между ними, словно натянутая струна гитары. Боясь потерять уверенность, Грейс продолжил. - Ты предлагаешь мне остаться взамен на что-то там, - юноша мотнул подбородком. - Но я не понимаю, зачем. Зевс застыл, сжав бледными длинными пальцами шелковую ткань, делающую кожу еще на тон белее. Губы приоткрылись, словно он хотел что-то возразить, но от удивления еще не придумал, что именно. - Повелитель, - полубог приподнялся. - Отец, - поправился он, упершись коленями в мягкую перину и нагнувшись вперед. - Папа, - еле слышно выдавил из себя Джейсон, наклоняясь и, поддавшись непонятному порыву, обвивая шею застывшего бога здоровой рукой. - Не пытайся купить то, что я и так отдам тебе даром. Тепло, исходящее от разгоряченного тела, коснулось прохладной кожи и на всех парах помчалось прямиком в сердце. Если бы Зевса попросили описать ту гамму чувств, что он испытывал, - тот восторг, неверие и необъятную благодарность, - то он бы растерянно развел руками и расплылся в глупой неумелой улыбке, вспоминая приятные прикосновения. Что же ему еще нужно для того, чтобы полноправно ощутить себя счастливым? Наверное, чтобы его план насчет Посейдона удался. Или чтобы Гера снова кокетливо улыбнулась ему, как тогда, в молодости. Или чтобы Талия напугала его из-за угла и залилась своим чудесным смехом. Или чтобы этот ослепительный свет хоть на немного померк... «Свет?» - вынырнул из своего миниатюрного рая Громовержец, только тогда замечая трещины, расползающиеся по комнате. Одна из них перечеркнула окно, вместо бледного солнца освещая неприлично ярким сиянием помещение. Грейс не подавал никаких признаков замешательства, и мужчина подумал, что, возможно, сын закрыл глаза, пытаясь хоть как-то отдохнуть. - Джейсон, - чуть слышно пробормотал бог. - Что-то проис... - не успев договорить, Зевс почувствовал, как вздрогнул Грейс, тоже заметив трещины. Где-то на границе сознания у обоих начинала нарастать необъяснимая паника, немного притупляемая редким моментом близости. Юноша впился ногтями в спину отца, испугавшись, что он не успеет закончить фразу. Он не понимал до конца, что происходит сейчас с миром, что будет происходить с ним после — слишком велико было потрясения от внезапного откровения, - и поэтому он осторожно сместился, касаясь потрескавшимися губами уха бога. - Только не лги самому себе, ладно? - умоляющий голос сына впивался в душу Громовержца подобно когтями араи, и отец болезненно поморщился, понимая, что он не в силах хоть как-то помочь ему и обезопасить. - Я прошу тебя, играй аккуратней, - плечо юноши, на котором до этого устроился небритый подбородок Зевса, начало медленно отстраняться, и бог в ужасе распахнул глаза, вцепившись в талию полукровки, словно поверив на мгновение, что тот хочет покинуть его. Но тот лишь посмотрел блеснувшим взглядом на отца, и их лица оказались еще ближе, чем у входа в подвал. Странная смесь боли и нежности в глазах юноши, которая напомнила богу взгляды братьев в молодости, защемила где-то в груди. Как же ему не хватало этого... Джейсон улыбнулся уголками губ. - Аккуратней, - повторил полукровка. - Ради любви, которую, может быть, еще не поздно вернуть обратно. Последнее, что запомнил Громовержец — как сухие губы сына поцеловали его в лоб, а родное тепло выскользнуло вслед за телом юноши в одну из трещин.