Улыбку!

Одри снятся кошмары. Каждый раз одно и тоже. Она видит свои похороны. Закрытый гроб, утопающий в белых цветах. Мужчина с козлиной бородкой качает головой, наводя объектив на процессию. — Там нет лица. Гримёр сказал, что сплошная кровавая каша. Одри хочет закричать: я здесь! Кого вы хороните, кретины?! Но у неё не шевелится распухший язык. Она открывает рот, не чувствуя его. И на ладони падают ошмётки крови и выбитые зубы. Одри снятся кошмары. Она не вскакивает, не кричит. Лишь открывает глаза, чувствуя, как грохочет внутри сердце. Комната утопает в сумеречном сплетении фиолетовых теней. В углу копошится Менделеева. Как обычно пренебрегает ночным сном. Одри поднимается и идёт в ванную. Только перед зеркалом она выдыхает. Ей не нравится увиденное. Мешки под глазами, волосы отросли и распушились — она похожа на себя в студенческие годы. Не хватает уродливых очков и веснушек. Ей до тошноты становится жаль себя. И она отворачивается. Пробираясь обратно по тёмному коридору, она натыкается на очередного любителя не спать ночами. В нос ударяет удушливая буддистская нелепость, смешанная с бодрым уличным воздухом. — Одри? Его глаза даже в темноте — кусочки отражённого в воде неба. Буржуа находит там плавающий вопрос, некоторого рода удивление. — Бессонница, — бросает она, отодвигаясь. — Старею. Он тихо смеётся. Ей думается, что он из тех самых людей, что смеются редко. Чаще лишь усмехаются, так, совсем беззвучно. Мелькнуло что-то в воздухе, так иди ищи в чистом поле. — Значит, я давно состарился. — Я думала здесь полы ни к чёрту, а оказывается это твои кости, — Одри прислоняется плечом к стене. Разглядывает чужие очертания мимоходом. Он вновь бросается смехом, опуская голову. — Справедливости ради, — выдаёт он после, косясь на доски под ногами, — полы здесь действительно ужасные. Одри кивает, не зная, будет ли это движение считано в полутьме. Она спрашивает: — Где ты был? — Пытался связаться с Жаном. Одри выдерживает лёгкую паузу, чтобы не позволить голосу дрогнуть. — У них всё в порядке? — Хлоя держится. Этого пока достаточно. Одри шумно выдыхает. Безумие не будет продолжаться вечно. Они всё вернут на свои места, найдут того, кто это затеял, и… Она отталкивается от стены, мимолётно касается чужого плеча. — Доброй ночи, Лука. Он не отвечает. Никогда не отвечает.

*

Они её присутствию не совсем рады. На лице отца рисуется непонимание и детское удивление. Мамино выплывает из-за широкого плеча — сонное и озадаченное. — Мы можем вам чем-то помочь? Они её не узнают. Видят схожесть, но не родство. Маринетт растерянно замирает. Прогоняя мысль по черепу, усмехается и протискивается внутрь, не обращая внимания на поражённые вздохи. — Это Бриджит, да? — она заглядывает в гостиную и бегло ищет какое-нибудь доказательство. Фотографии! Точно… — Она вам мозги запудрила? Маринетт берёт в руки фотографию в рамке. Тычет пальцем на себя. — Здесь мне пятнадцать. Мы все отправились к бабушке в Испанию. — Девушка, мы не понимаем, что всё это значит, — лепечет Сабин. — Кто вы вообще, простите, такая? — Том хмурится. Маринетт опускает взгляд обратно на снимок под стеклом. Внутри лопается досада. Бриджит куда больше тянет на ту девочку из прошлого. Кто бы не подослал двойника, он сделал это расчётливо. Она ставит фотографию обратно на полку. — Маринетт. Я ваша дочь. Настоящая. В гостиной вязнет тишина. В неё больно впивается знакомое тиканье часов. — Что значит настоящая? — растерянно спрашивает мама. — Мы не знаем никакой Маринетт, — бормочет Том, всё больше мрачнея. — Слушайте, это какая-то ошибка. Ошибка. Коротенькое слово, простое, всего шесть букв. Вот во что её превратили — в ошибку. Маринетт чувствует, как пропахший пряностями и лавандовым саше воздух пачкается её присутствием. Она болезненно сглатывает недошедшие до глаз слёзы. Хочет сказать: «Папа, у тебя шрам на левом предплечье. Когда мне было десять, я случайно уронила на тебя подставку с кухонными ножами. Тебе накладывали швы в больнице. И ты смеялся почти всё время». Но слова крошатся, как кукурузные хлопья, которые забыли разбавить молоком. Они застревают и саднят в гортани. Маринетт молча выметается прочь.

*

Левый берег уставился на неё протестующими плакатами. Остатками баррикад, которые кажется, никто и не думал убирать. Они превратились в своего рода монумент. Память о борьбе за свободу, которая погасла, едва начавшись. Свора из художников собралась прямо на бульваре. Они передавали друг другу стаканчики. Один из парней в запачканном краской пальто держал картонную коробку с вином. Он же и крикнул задорным, как горсть спелых абрикосов, голосом: — За Натаниэля! — За Натаниэля, — вторили остальные. Маринетт хмыкнула, не решаясь вникнуть в происходящее. Она спрятала руки в карманы, защищаясь от холода, что вновь начал донимать. Раньше — год назад — улицы Сен-Жермен буквально утопали в россыпи звонких кафе épicerie, зазывающе молчали витрины книжных. Теперь Маринетт натыкается взглядом на серые плотно закрытые жалюзи и щиты «сдаётся в аренду» с красными цифрами телефонных номеров — как отчаянный крик. Усталость отдаёт ломотой в ногах. Маринетт плюхается на скамейку опустевшей террасы. Над головой тоскливо пылятся лампочки, в которые больше не для чего пускать электричество. В голове всплывает встреча с Хлоей. Маринетт громко хмыкает. Кто бы мог подумать, что они обе опустятся до такого? Успешная дизайнер будет шляться по улицам, разыскивая круглосуточный ломбард, а Буржуа, лишних эпитетов не нужно, достаточно одной лишь фамилии — обратится к ней за помощью. «Нам нужно спасти Париж», — слова жвачкой пристают к извилинам. Раз уж Хлоя признаётся в подобном, то дела совсем плохи. Более кратко и красноречиво — они все в заднице. Маринетт всего на секунду прикрывает глаза, с горечью осознавая, что сил на то чтобы бороться у неё будто и не осталось. Разговор с родителями выжег всё что там было. Спектр нынешних желаний был худосочным и экстравагантным. Маринетт одновременно хотела улечься в мягкую постель и сдохнуть. Одно другому не мешало. Ещё хотелось курить. Больше, чем есть. Меньше, чем пить. От долгой ходьбы пересохло во рту. Она поднялась и побрела дальше, замыленным взглядом плутая по вывескам. Под одной из них, небрежно подпирая угол дома спиной, стоял парень. В одной руке он держал листовки, в другой сигарету, которую время от времени скучающе подносил к губам. Маринетт подумала, что он выглядит как человек, который наверняка знает всё о подозрительных местах не только в районе Сен-Жермен, но и на всём левом берегу в целом. Она приблизилась и кивнула на брошюры: — Помочь? Парень медленно перевёл на неё взгляд, словно возвращаясь в реальность. Он оглядел её, сделав это настолько незаметно, что не страдай Дюпен-Чен от чрезмерной бдительности — не заметила бы. — Валяй, — неожиданно согласился он, протягивая листовки. Его запястье обвивала татуировка змеи и потрёпанный временем браслет. Видимо, ему эта работа даром не сдалась, раз он так легко уступил ей. И кто вообще занимается этим ночью? Впрочем, может, это бзик у владельца этого бара, что весьма сухо предлагал свои услуги с глянцевой поверхности брошюры. Да и название какое-то дурное — C2H5OH. Маринетт вручила по листовке проходившей мимо парочке подростков. Женщине в наушниках. И хмурому ребёнку, плетущемуся позади ругающихся родителей. На этом её удача иссякла. Недобросовестный промоутер к тому времени успел расправиться с сигаретой и теперь наблюдал за ней, как за уличным шутом. Маринетт вернулась. Вручила ему оставшуюся стопку. — Ты не знаешь, где здесь работающий ломбард поблизости? — без лишних церемоний спросила она. Парень вильнул плечом. — Может, и знаю... Зачем тебе? В груди вспыхнуло раздражение. — Деньги нужны. На сей раз насмешливые и будто безразличные ко всему глаза юноши не скрываясь прошлись по ней. — Это заметно, — он слегка кивнул. — Слушай, как тебя зовут? Дюпен-Чен уже по-настоящему начала жалеть, что вообще подошла к нему. И всё-таки процедила своё имя сквозь зубы. — Маринетт, — повторил он и чуть улыбнулся. — Могу помочь. Я знаю, кому можно сбагрить твоё барахло, — он достал пачку и протянул ей. — Будешь? Отказываться Маринетт не стала. Она задумалась. Когда она рассматривала его правильное лицо, исподволь возникало сомнение: такие как он не раздают листовки на улицах. Нацепи на него претенцезионное шмотьё, подведи глаза — и можно выпускать на подиум. — Ты не представился, — щёлкая зажигалкой, напомнила Маринетт. — Лука Куффен, — бросил тот вместе со струйкой дыма. — Ну так, что скажешь? — Зачем тебе мне помогать? — Дюпен-Чен прищурилась, сбрасывая пепел в сторону. Лука улыбнулся, словно они давние приятели, которым так неожиданно повезло случайно встретиться. — Ну, я помогу тебе, а ты ответишь на пару моих вопросов. Маринетт вздохнула, чувствуя что ей морочат голову. Жадно затянулась. Дым стиснул горло. — Каких? — голос мгновенно осип. Лицо Луки словно потемнело. Даже светлые глаза растеряли всю свою насмешливость. Будто лампочки выбили. — Ты — Маринетт Дюпен-Чен, бывший дизайнер, — заговорил изменившимся, серьёзным тоном. — Восстание на правом берегу, недельный митинг… Тебя задержали той же весной. И затем о тебе больше ничего не было известно. Но ты здесь. А оттуда, куда тебя засунули, ещё никто не возвращался. Из бара вывалились двое мужчин. Они весело гигикнули и поковыляли в сторону Монмартра. Маринетт моргнула. В груди осело какое-то тяжелое чувство, после того как Лука озвучил последние события из её жизни. Она словно увидела всё перед глазами. — И… Что ты хочешь узнать? Как я очутилась на свободе? Он едва заметно выдохнул, бросая окурок в урну. — Я предлагаю сначала разобраться с твоей проблемой. Он оттолкнулся от стены и отступил в разукрашенную неоном темноту переулка. Маринетт слабо усмехнулась. — Только без шуток. — Ну что ты, — вторил её тону Куффен. — Я бы не стал шутить с кем-то вроде тебя. Ты идёшь? Это недалеко. Маринетт не услышала в его словах упрёка. Или снисхождения. Она тихо вздохнула. — Иду. Терять ей, в общем-то, нечего.

*

Зал плавает в мягком нарочито-небрежном свету. В воздухе тает запах табака (на балкон то и дело уплывают люди), чего-то сладкого, вроде petit fours, которые игриво сидят на блестящих подносах, и арабикой, смешанной с коньяком. Но всё это исчезает, блекнет на фоне удушливого, громкого аромата роз. Они здесь всюду. Белые, как шапки снега, и похожие на ванильный мусс, сладко-розовые как рот влюбленной девицы, прозаично красные, и тёмные-тёмные, — в тон помаде, которую сегодня выбрала Хлоя, чтобы хоть как-то скрыть искусанные губы. И в этой цветочной ловушке она медленно начинает терять связь с реальностью. Сколько прошло часов? Может ли она уже уйти или должна дождаться, когда появится Фред? — Это мужчина, — шепчутся гости в углу, мучая фужеры с шампанским. — Я уверена, что это мужчина. — А я слышал, что это женщина. Преклонных лет. Все они до безобразия одинаковые. Все эти люди. Божество высосало из них мозги, и теперь в их черепушках серпантин и лепестки роз. Хлоя продолжает бесцельно блуждать по залу. Ловить расхлябанные улыбки. Когда взгляд падает на отца, ей тут же хочется отвернуться. Буржуа сталкивается с женщиной, которой она на подобных вечерах никогда не видела. Та подслеповато щурит на неё пронзительно голубые, таким показывают тихий океан в документальных фильмах, глаза. — Простите, — голос у неё сухой, весь в песке. Лицо острое, над верхней губой, будто желая добавить облику нежности — сидит чёрная родинка. — Да ничего, — Хлоя ведёт плечом и кривит губы в улыбке. — Классные волосы. Женщина тут же вскидывает ладонь, приглаживая короткие торчащие фиолетовые пряди. Хлоя думает, что ей здесь не место. И дело даже не в том, что она явилась на светский приём в растянутой рубашке и самых неподходящих к блестящим паркетам брюках. Слишком уж много электричества в глазах. Так и тянет спросить, что она тут забыла. Но Хлою трогают за плечо. Она оборачивается, и сердце валится вниз. — Милая, — от этого сладкого голоса хочется продавить себе барабанные перепонки коктейльной соломинкой. — Ты снова в чёрном. Хлоя сохраняет на лице беспристрастность. Только чуть теснится в бок, обрывая тягостное прикосновение. — Рада, что ты ещё способна различать цвета. На лице женщины возникает печаль. — Хлоя… Эти расстроенные интонации! Хлоя ненавидит их самой зрелой ненавистью из всех имеющихся в наличии. — Одри! Дорогая, — к ним подпрыгивает отец. Он дарит дочери дежурную улыбку и наклоняется к жене. — Там репортёры. Спасай. Гнев вполсилы бьёт по ребрам. Хлоя злится на отца. На то, как быстро он вытравил из памяти скорбь. Как в его голове не осталось искорёженных кусков металла, тонущего в цветах гроба. Злится за то, с какой лёгкостью он забыл настоящую Одри. Ту, которая лучше бы съела таракана живьём, чем вышла бы на публику без длинных перчаток. Мама обожала перчатки. Она стеснялась своих рук, почему-то всерьёз считая, что они дряблые и старческие. Хлоя не помнит, как они выглядели. Хлое хочется броситься на отца с кулаками и обвинениями. Это ведь он виноват. Во всём случившемся. Вечер вязнет в злости и гадком удушении. Хлоя забывает про обещания Фреду не вести себя «несоответствующе». Она выпивает больше, чем привыкла. Выхватывает Жана, чуть было не устраивая погром, но он удерживает поднос и бровью не ведёт. — Женщина с фиолетовыми волосами, — шепчет Хлоя, заставляя его наклониться. — Кто она, Жан? Ты ведь всех здесь знаешь, кто она? Он выпрямляется. Тёмно-зелёные глаза полны какого-то заскорузлого сочувствия. — Я не знаю о ком вы, — он наклоняет голову. — Простите. Хлоя отпускает его, потом и вовсе теряет из виду. Люди вокруг смеются. Уж не над нею ли? Ей бы убежать. Раствориться в синем воздухе улиц. Не вспоминать театральную сцену и круглый стол, на котором стоит стеклянная сфера, а в ней клубится пучеглазое божество. Хлоя вспоминает лишённый тепла взгляд Дюпен-Чен. Её отяжелевший рот, на котором кажется больше никогда не мелькнёт даже призрак прежней дурацкой улыбки. Хлоя не убегает. Даже когда не-Одри подходит к ней и обнимает за плечи. Глаза слепят вспышки фотокамер. — Улыбку, милая, — в голосе «матери» нет американского акцента. Это режет в очередной раз слух. Хлоя давится улыбкой. Смотрит в объектив. Она не может позволить себе оказаться там же, где её мама. Думая об этом, она улыбается шире. До боли в скулах. Вечер вязнет.