Улыбку!

Над крыльцом дома мерно покачивался мадэн — красный фонарь. Маринетт запретила себе вспоминать, как они с мамой обычно украшали пекарню и весь дом к Чунь Цзе. Запретила, но всё равно внутри щёлкнуло. Замкнуло. Лука постучался. Три коротких, один длинный. Маринетт различила тонкий аромат бамбуковых палочек, что выбирался на улицу из приоткрытого окна. Звякнул замок. На пороге появился невысокий старичок, весь до трогательного безобидный, щуплый, хромой, но глаза у него по-лисьи хитрили. Он тонко улыбнулся. — Лука… Какой ветер тебя сюда занёс и твоего очаровательного спутника? Куффен издал некое подобие усмешки. — Вообще-то это спутница. Маринетт, — он посмотрел на неё и указал ладонью на хозяина дома. — Это Ван Фу. Тот ничуть не смутился допущенной оплошности. Кивнул и отошёл в сторону, пропуская их в дом. Он отвёл их в гостиную. В маленькой комнате запах благовоний ощущался ещё сильнее. — Чаю? — предложил Ван Фу с какой-то надеждой. На полу уже дожидалась чабань, на которой сидел маленький глиняный чайник, и гнездились аккуратные чашки. — Вы кого-то ждали? — спросила Маринетт, кивая на доску. — Получается, что вас и ждал, — прищурился Фу и отбросив трость, ловко уселся на полу. — Ну да, — безобидным тоном промолвил Лука, но сразу стало понятно, что он усомнился. — Гуйцэ никогда не врёт, — и не подумав обижаться, отозвался Ван Фу и принялся разливать чай. Маринетт опустилась напротив. Ноздри уловили тонкий запах улуна. Лука с явной неохотой последовал её примеру. — У нас не так много времени, Ван Фу. — Тогда выкладывайте, зачем пожаловали, — безразличным тоном предложил тот, словно готовый к любому развитию разговора. Маринетт запустила руку во внутренний карман куртки. Драгоценности слабо звякнули, когда она положила их на доску. Ван Фу неторопливо опустошил свою чашку. Лука едва слышно вздохнул. — Хм… Да, — начал бормотать Фу, когда расправился с чаем и принялся осматривать принесённое. — Это очень интересно. Он сгрёб самое ценное в сторону и с неподдельным любопытством разглядывал пару самых обычных серёжек. Маринетт ощутила, как кровь стынет. Это был подарок дяди Ван Чена, он рассказывал на избитом французском, что нашёл их на уличном рынке в Шанхае. — Безделушка, — заключил наконец Ван Фу, аккуратно передвигая серьги в сторону Маринетт. Глаза его при этом просияли непонятной радостью. — А всё остальное? — Всё остальное годится, я беру, — закивал Фу, живо вскакивая. Будто забывшись, он тут же ссутулился и схватился за трость. — Пятьсот. Хорошая цена? — Нормальная, — недолго подумав, согласилась Маринетт. Ван Фу кивнул и поковылял в другую комнату. От запаха дыма начинала кружиться голова. Словно согласившись с её мыслями, Лука отошёл поближе к окну. — Странно, что он не стал покупать серьги, — бросил он. — Обычно Фу берёт всё. Маринетт пожала плечами. Она не видела ничего в этом странного. Серьги смотрелись и впрямь просто. Совсем не впечатляюще. Когда дядя вручал их, то сильно расстроился. Он уверял, что на прилавке они выглядели иначе. «Они делали свет», — повторял он, всплёскивая руками. Ван Фу вернулся с деньгами. Вручая их, он произнёс: — Хоть они и безделица, — он опустил взгляд на серёжки, которые Маринетт продолжала держать в руках. — Но ты береги их. — Что?.. Ван Фу блаженно улыбнулся. — Было приятно иметь с тобой дело, Маринетт. На улице окончательно стемнело. Воздух остыл и стал колючим, напоминая о скором приближении октября. Маринетт запоздало заозиралась по сторонам. Она не помнила этих тускло-жёлтых домов, направляясь к Ван Фу — они шли другой дорогой. В голову ударил звон. Дурное предчувствие взвилось как огненный язык зажигалки. Маринетт резко остановилась. Когда Лука обернулся с вежливым недоумением, она буквально почувствовала, как плечи свело, а ноги полоснуло готовностью бежать. — Куда мы идём? — жёстким тоном спросила Дюпен-Чен. Она подумала, что её голос звучал так, будто кто-то провёл жестяной щёткой по дну кастрюли. Лука помолчал некоторое время, разглядывая её. В светлых глазах разлилось понимание. И Маринетт стало тошно. — Мне кажется, говорить на улице — не самая лучшая идея, — пояснил он и тут же добавил. — Но если ты всё ещё не доверяешь мне... — он осёкся. — Ну да. С чего бы тебе мне доверять, верно? Усмешка, с которой он произнёс последнее, вышла горькой и пресной. Маринетт медленно кивнула. — Спрашивай, что хотел. Лука осмотрелся по сторонам. Так пристально, словно подозревал каждый кирпич в прослушке. — Я хочу знать, как тебе удалось сбежать. Ожидаемо. Маринетт повела плечами. Озноб напоминал о белых стенах камеры. Когда она прикрыла глаза, ей показалось, что она видит размеренное мигание красного глаза видеокамеры. — Я не сбегала, — ответила Маринетт. — Кое-кто оплатил залог. Лука нахмурился. Кажется, что этот ответ лишь сильнее его запутал. — И… Сколько они потребовали? — Я не знаю. Послышался вздох. Маринетт перевела на него взгляд. С лица Куффена словно смыли грим невозмутимости. Он выглядел расстроенно. И, наверное, до такой степени, что даже не нашёл в себе сил что-либо ответить. Он просто кивнул. — Они посадили кого-то, кто тебе дорог? — вдруг вырвалось у Маринетт. Она не заметила, как соскребла налипшее расстояние. — Мою маму, — тихо отозвался Куффен. Он взмахнул головой и улыбнулся. — Тебе повезло, Маринетт. Наверное, у тебя очень влиятельные друзья. — Наверное. Его глаза всё ещё тлели разочарованием. Но губы продолжали лепиться улыбкой. — Я буду рад, если ты присоединишься к нам, — выдал он. Маринетт озадаченно нахмурилась. — Присоединюсь… К кому?

*

Последний раз она видела её злой и раздражённой. Она поднималась по лестнице, выстреливая с каждой ступенью новое ругательство на английском. Наткнувшись на Хлою, Одри резко изменилась в лице. Её глаза вспыхнули так, словно сейчас последует какой-нибудь выговор. Но она, подлетев ближе, крепко вцепилась в её плечи. — Не верь никому. Даже отцу. Особенно отцу! — её губы со следами стёртой помады искривились. — Что происходит? — голос Хлои жалко задрожал. — Мама… Одри обхватила обеими ладонями её лицо. — Я никогда этого не говорила, но я тебя люблю. Прости. Резкая и приземистая боль обрушилась на рёбра. Стиснула изнутри. — Ты меня пугаешь, мам, — прохрипела Хлоя. Мама бегло, рвано улыбнулась. Она провела большим пальцем по её щеке, пытаясь стереть сбежавшую слезу, но лишь оцарапала. — Ничему не верь. И нико... — она отступила. — Никому, кроме Жана. Ему можно. Хлоя ничего не понимала. Причём тут Жан? И к чему эти все параноидальные выражения? Но предчувствия грядущей катастрофы родились в тот же вечер. А ночью… Хлоя не может вспомнить, кто именно принёс зловещую новость, пахнущую бензином и раскалённым металлом. Одри не стало. Авария. Закрытый гроб. И всё потом оказалось непонятным, отвратительным, страшным. Люди на улицах. Выбитые окна мэрии. Огонь… Аресты. Чужие люди дома. Хлоя плачет ровно раз в день. Сидя на краю медленно наполняющейся ванны. И то задушено, вполсилы. Давится воздухом и чувством, которое давно утеряло лицо. Какая-то расплывчатая образина… Горе? Ужас? Безнадёга? Всё одно. Никаких различий. Потому что божество не видит ничего, кроме картин недалёкого прошлого, в которых ей было нормально. Не плохо, не хорошо. Слабое умиротворение. Тогда оно тянулось как жвачка, казалось, что так и будет всю жизнь. За спиной Буржуа малиновая рябь бархатного занавеса. На губах смола улыбки. — Сегодня мы все стали ещё на шаг ближе к абсолютному счастью. Она поднимает глаза к галереям. Видит полосатую ленту — отец опирается на балюстраду, в его руке бокал. Замечает блеклую медь — не-Одри сидит рядом, к ней, шепча что-то на ухо, наклоняется… Невозможно! — … И мы б-будем. — улыбка разваливается. Хлоя рисует её заново, через участившийся ритм сердца, надеясь, что никто этого не заметил. — Блаженны, как нам и завещано. Зал опьянённо смеётся. Хлоя сбегает со сцены. Она видела Маринетт. Следом за ней уже наверняка торопится Фред. Ей наплевать. Она не собирается делать ничего противозаконного. Она хочет просто… Хлоя бегом взбирается и почему-то медлит. Она вжимается в гладкую поверхность колонны. Лопатки обнимает холод. — Ох, милая Бриджит… — голос не-Одри полон богемного лоска. — Наша мама будет гордиться тем, какую работу мы делаем каждый день. Бриджит… Хлоя выдыхает. Это не Маринетт. — Вы правы, — её голос похож на щебетание птиц. — Я так благодарна маме за то, что она создала меня. Хлоя хмурится. Что за вздор они несут? Она отодвигается, отступает назад и в тень. Бриджит — это копия идеальной формы. Гипертрофированная Дюпен-Чен из прошлого. Откуда они её взяли? От туда же, где взяли её поддельную мать? Хлоя чувствует, как сердце падает с обрыва, когда на плечо опускается чужая рука. — Что вы здесь делаете? — голос Апрэля сыпется раздражением. Буржуа оборачивается, навешивая на себя безобидный вид. — Хотела поздороваться с родителями. — Угу, — он ей не верит. Хмурится. — У вас ещё торжественная речь в Сорбонне. Мы должны поторопиться. Но подслушанный разговор не желает выходить из головы. Хлоя прокручивает его по пути к автомобилю и продолжает потрошить уже внутри. Она наклоняется к Фреду и тихо спрашивает: — Кто создаёт их? Тот переводит на неё рассеянный взгляд. У него под глазами налитые синевой тени. — Кого? — Двойников. Он поджимает губы. По уставу он, наверное, должен глупо улыбнуться и сказать, что никаких двойников не существует. — Вам лучше больше не спрашивать меня или кого-нибудь ещё об этом. Понятно? Хлоя усмехается и откидывается на сиденье. — Иначе меня тоже заменят? — лениво интересуется она. Апрэль не отвечает.

*

Дом был старым. Маринетт, не будь она такой уставшей, смогла бы даже приблизительно назвать дату его постройки, но у неё в голове лежала лишь мешанина прошедшего дня. Лука куда-то ретировался, оставив её блуждать по нижнему этажу неприкаянной душой. Здесь повсюду можно было наткнуться на что-нибудь неожиданное, вроде арфы, стоящей за растущей в горшке пальмой, или шкафа, уставленного самыми разными туфлями. Роднило их одно — длина и тонкость шпильки. Другой стеллаж упирался в самый потолок, и он был набит литературой всяческого толка и содержания. Бегло облизав взглядом пёстрые корешки, Маринетт насчитала как минимум три языка. — А! — послышался позади смутно знакомый голос. А потом череда цокающих, быстро приближающихся шагов. Маринетт обернулась. Она удивлённо вздёрнула брови, хотя совсем недавно думала, что больше ничему удивиться не сможет. — Меня зовут Оксана Менделеева. Мы уже встречались, не так ли? У неё за съезжающими с переносицы очками прятались пронзительные голубые глаза, которые смотрели по-птичьи. — Эм. Да, — Дюпен-Чен запоздало пожала протянутую ладонь. Та оказалась крепкой и сухой. — Спасибо ещё раз. — Ерунда, — бросила Оксана. — Знаешь, я ведь тогда тебя не признала. Но спасибо Луке. Маринетт не успела ничего ответить, и когда Менделеева неожиданно хлопнула её по спине, слова вылетели. — Мы все тебе рады! Теперь у нас ещё больше шансов провернуть кое-какое дельце. Маринетт осталось лишь подчиниться, когда её потащили наверх по скрипучей, деревянной лестнице. — Дельце? — переспросила она, терпя цепкую хватку на предплечье. Оксана не ответила сразу. Они дошли до комнаты, в которой были плотно зашторенные окна, и было бы совсем темно, если не свет ламп. Маринетт благодаря нему увидела стенд с картой всего Парижа. И бесчисленный ворох заметок, фотографий и газетных вырезок. — Мы собираемся грохнуть божество. Маринетт заметила приоткрытую дверь, из которой тянуло запахом горелых тряпок, а на пол падали тёмно-розовые полосы света. — Туда нельзя, — Менделеева подскочила и захлопнула дверь. — Это моя лаборатория. Маринетт зажмурилась, пытаясь уложить всё это в голове. — Так... Что именно вы собираетесь сделать? — Хороший вопрос! — Оксана приблизилась к стенду и постучала пальцем по фотографии, на которой легко можно было угадать нынешнего мэра. — Можно сначала взять в заложники Андре Буржуа, но трудновато в выполнении. У нас там есть свой человек, разумеется. Но этого явно недостаточно, — она нахмурилась и переместилась. — Театр! Устроить саботаж посреди бела дня? А почему нет… Маринетт сделала шаг назад, нервно и дёргано улыбаясь. Эта женщина явно… — Спятила, — послышалось со стороны дверей недовольное шипение. — Четыре часа ночи, а ты тут орёшь. — Это мой дом, Одри, — незамедлительно откликнулась Менделеева, оборачиваясь. — И вообще уже утро. Маринетт застыла, глядя на вошедшую… Одри Буржуа. Самым неприличным в данном ситуации было бы вот так уставиться, но Маринетт именно это и сделала. Одри не сразу обратила на неё внимание. Она вздрогнула и слабое недовольство на её лице сменилось точно таким же, как у Маринетт, — невежливым удивлением. — Дюпен-Чен?!