Улыбку!

Оплывшее жиром заката небо расцеловали фейерверки. Свист, короткое затишье, выстрел, шуршание искр. Истеричное буйство красок отразилось на дряблой чёрной коже реки. Хлоя крепко держалась за ограждение. Не по причине разыгравшейся морской болезни. А по причине сильного искушения встать на нижнюю перекладину, перегнуться, расцепить пальцы и рухнуть вниз. Она представляла это снова и снова. Снова и снова. Перекладина, сгиб, волосы под порывом встречного ветра лезут в рот и глаза, падение, вода плотным целлофаном смыкается над головой… На этот раз представила слишком красочно: мурашки покрыли кожу. Люди на яхте громко ликовали. Кажется, праздновали чей-то день рождения. Хлоя заставила себя повернуться к ним. Хорошо, что вечеринка частная, нет репортёров, а значит не нужно думать о том, со всей ли искренностью ты улыбаешься. Затянули песню «Happy birthday», с таким акцентом, что у Буржуа покраснели уши. Вынесли трёхэтажный торт в виде Пизанской башни — Хлоя закатила глаза — как оригинально! Именинница, загорелая, с каплей-ямочкой на подбородке очень убедительно сверкала растроганными до слёз глазами. — Вы знали, что она посадила свою мать за решётку? — спросил Жан, оказавшийся рядом. Странно было видеть его не занятого каким-нибудь делом. Он неловко улыбнулся и протянул Хлое тарелку с её любимым пирожным. Хлоя пожала плечами. — А кто здесь может похвастаться совестью ягнёнка? — неопределённо хмыкнула она, думая о том, что полураздавленная клубника на меренге напоминает вытекшую из-под головы кровь. Жан беспристрастно смотрел на неё, словно отвечая на вопрос именно так — взглядом. — О, и не думай! — она сунула ему пирожное обратно. — Я в тысячу раз хуже таких как она, — Хлоя осеклась, призадумавшись. — Ладно, не в тысячу, и не хуже, но… Буржуа исподтишка посмотрела на именинницу. Выглядела ли та счастливой? — Я не лучше. Думала ли она о том, чтобы бросить подключенный к сети фен в ванну? Или о дверной ручке не как о дверной ручке? Хлоя видела дорогу, которой в голову приходят эти страшные мысли. Она не знала, как их остановить, из чего строить баррикаду, и нужно ли вообще? Может, это нормально и со всяким случается? Но Хлоя знала, что не хочет идти у мыслей на поводу. Её мама была какой угодно, но не слабой. Жан спрашивает, всё ли у неё в порядке. Она слышит его голос сквозь шум в ушах. Хлоя отводит Жана ещё дальше. Она всё ещё не уверена, что ей следует просить об этом. Сейчас есть люди, которым хуже. Хуже, чем борьба с желанием утопить себя в раковине или очень сильно затянуть обмотанный вокруг шеи шарф. «С другой стороны, — думает Буржуа, принявшись по старой привычке грызть кожу вокруг ногтя большого пальца, — станет ли этим людям лучше, если я… Если я. Чёрт.» Мягкое прикосновение к запястью вытаскивает с ринга её мечущихся по разным углам мыслей. Жан смотрит на неё так, словно всё давно в её голове прочёл. Хлоя почти верит в это, и ей почти становится стыдно за оставленный там бардак. Ох, воспоминания из старших классов точно не должны валяться на виду. — Кхм, — Хлое захотелось утопиться ещё больше, чем до этого. — Такое дело, Жан. Мне нужен мозгоправ. Сможешь найти? На лице Жана мелькает задумчивость, но не проходит и минуты, как та сменяется деловой сосредоточенностью. — Я знаю психотерапевта, к которому ходила… — зелёные глаза трогает тёплая печаль. — Ваша мама. Она очень хорошо отзывалась о докторе Агрест. Хлоя быстро кивает, ощущая, как с плеч словно скинули тройной слой тяжёлой шубы. Она думала, будет сложнее. Что Жан начнёт задавать уточняющие вопросы, а потом обо всём узнает Фред, и тогда уж точно милости просим — клуб суицидников. Вход бесплатный, а выход в окно. Хлоя морщится своим мыслям. Устроили балаган! Медленно подступала ночь.

*

Одри сначала не поверила. Маринетт говорила тихо и виновато прятала глаза. Куда делась бойкая, лезущая везде невыносимая Дюпен-Чен? Хлоя. Это не в её духе. Рисковать так сильно ради крохотного шанса на успех. Но глядя на Оксану, суетящуюся вокруг Маринетт, Одри приходит к выводу, что и не знала свою дочь настолько хорошо, чтобы бросаться заявлениями в стиле «Хлоя бы так не поступила». — Кто ещё в курсе, что она тебя вытащила? — спрашивает Буржуа. — Только Жан, — Маринетт отвечает почти сразу. Под кухонными лампами она напоминает жертву таблеток для похудения. В растянутом свитере Куффена, с влажными после душа волосами, никакого сходства с той Дюпен-Чен, которую знала Одри. — Не надо так на меня смотреть, — голос Маринетт неожиданно твёрдый, почти зычный. Она отмахивается от Менделеевой с тарелкой супа. — Я знаю, что ты думаешь. Тебе в глубине души, наверное, даже жаль. Но мне... Противна чья бы то ни было жалость, — Дюпен-Чен качает головой и поднимается на ноги. Её ладонь указывает в неопределённом направлении. — Там люди. Живые люди, которые страдают только потому что отказались проповедовать религию какого-то сраного психа, — Маринетт вздрагивает от собственных слов, но тут же выпрямляет плечи. — Ты знала что с ними делают? Пускают разряды тока за малейшую провинность. Бьют. Маринетт вытягивает трясущуюся кисть. — Мне ломали пальцы. Каждый день по одному, пока я не… — она сжимает ладонь в кулак и неуклюже прячет за спину. — Пока я не выучила слова утренней молитвы. До левой руки они не дошли. Менделеева хватается за сигареты. Прячет глаза, в которых стоит влага. Одри набирает в грудь побольше воздуха. Пахнет базиликом. — Мне не нужна жалость, — шепчет Маринетт, ниже склоняя голову. Одри несмело подходит ближе и как-то неловко кладёт ладонь ей на плечо. Маринетт крупно вздрагивает, чуть дёргаясь в сторону. — Прости, — Буржуа отходит назад. — Я не жалела. Если честно, я опасалась, что от тебя ничего не осталось. Только эта высушенная оболочка. — Вы когда-нибудь видели что случается с мухами, когда их сжирает паук? — Менделеева выдыхает дым в сторону форточки. Маринетт слабо фыркает. — Я не муха. Твои опасения напрасны, Одри. И той остаётся только улыбнуться. Оксана расправляется с вонючей сигаретой и предлагает Маринетт вздремнуть. — У меня осталась ещё прекрасная комната на чердаке. Идём, идём. Одри дожидается, когда они уйдут и только после этого словно надламывается. Она плюхается на табурет и сжимает голову противными слишком холодными руками. Это всё её вина. — Нас ждут великие перемены, — голос Андре сочился ликованием. Одри пришлось делать вид, что она поддерживает этот бред. Да и на дне светлых глаз мужа уж очень заметно — а от того красноречиво — плескался страх. Перед глазами обрывки того, что Одри никогда не видела. Но природа одарила её сильным воображением, а поэтому Буржуа вновь и вновь наблюдает за тем, как ломаются чужие кости. Это всё её вина. В горле липкая грязь. И тошнота подступает незаметно. Запах специй сливается с вонью подпалённой кожи. Одри успевает добежать до раковины. Господи, как это отвратительно. В нос ударяет запах хлорки. Отвратительно. — Ты в порядке? О нет, только его не хватало. Брызги воды холодят как будто воспалённое лицо. Одри полощет рот, и кажется что тщетно. Горько-кислый вкус желчи скребёт носоглотку. Она оборачивается. Из крана продолжает бить вода. — Нет. Я не в порядке. Как я могу быть в порядке? Лука не спешит изображать на своём лице долбанное участие. Одри не знает, радует её это или раздражает. Он зачем-то подходит почти вплотную. От него пахнет холодом. Лука заводит руку ей за спину и шум воды исчезает. — В чём дело? — Куффен заглядывает ей в глаза. Нарочно, чтобы сбить с толку. Он хочет, чтобы она поделилась своими мыслями. Вечно разыгрывает из себя спасителя. Одри прикрывает веки, чтобы не поддаться искушению. Лука отходит. Воздух вновь становится душным и тяжёлым. — Я... Не могу перестать думать о плохих вещах. О том, что это моя вина... Я боюсь за Хлою. Какого дьявола? Буржуа открывает глаза и проводит рукой по волосам, тут же отбрасывая. На кой чёрт она это говорит? — Это не твоя вина, — тон Луки серьёзный, словно он уверен в том, что говорит. — Это вообще ничья вина, кроме того, кто это затеял. — Ты не понимаешь... Я должна была убить Андре. Его уже всё равно не переубедить, — Одри усмехается и отходит в сторону. — У него слабое сердце. Я могла подстроить всё так, словно это приступ или вроде того. Оксана бы помогла. Странно, но ей становится легче, пока она вслух размышляет об этом. Куффен не пытается её прервать со словами: «Одумайся, убийство — это в любом случае убийство». — Ты уже думала об этом, ещё тогда, до всего? — в голосе Луки непонятная тоска. Он смотрит куда-то в стену. На кафель в глупых расписных ирисах. Одри сначала кивает, а потом говорит. — Каждый день. Иногда я боялась, что не выдержу и задушу его подушкой во сне, — она смотрит на Куффена до тех пор, пока он не обращает на неё взгляд. — Скажи, Лука… Я плохой человек? Она видит в его глазах, что он так не думает. Он вообще людей на такие категории не делит. Чёртов святоша. От его правильности даже дышать порой неловко. Или это от того, что его плутоватая улыбка совсем не соответствует мягкому свету в глазах? Одри не знает. И, наверное, не хочет знать. — Ты просто ужасный человек, Одри, — говорит он таким тоном, что это напоминает комплимент. — Но Андре ты всё-таки оставила в живых. Одри отворачивается. Чёртовы слёзы. — Но измарать руки придётся, — тихо, как змей искуситель, говорит Лука. Спасибо, что хоть на ухо не нашёптывает. Одри медленно оборачивается. — О чём ты?.. — Мне кажется, тебе пора возвращаться, Одри, — Лука, к счастью, игнорирует её влажное от слёз лицо. — Высшему обществу явно не хватает твоих советов по стилю. Одри бросается бесцветным смешком. Он летит мимо. — Ты это серьёзно? Лука ещё пару секунд морочит ей голову этим всё говорящим взглядом, а затем опускает веки. Одри становится душно. Так, что хочется высунуться в окно. — Более чем! Более чем серьёзно, — голос Менделеевой режет затянувшийся узел тишины. — Так что хватит киснуть. Наваждение словно в кислоте растворяется. Одри складывает руки на груди. — Я не ки... — Я слышала, убийства бодрят, — Оксана становится рядом и начинает греметь посудой. — Кто-нибудь будет суп?

*

Хлоя себе всегда кабинеты психологов представляла иначе. Стены цвета чая с молоком, стеллажи с аккуратно расставленными книгами, и обязательно та самая кушетка рядом со столом. Здесь же царит нарочитый до каждого валяющегося на полу атласа бардак. Пахнет табачным дымом и почему-то порохом. Хлоя нерешительно застывает и запоздало стучит по двери, которую только что прикрыла за собой. Никого. За столом сидит белозубый скелет в пиратской шляпе, на его плечах кружева женского пеньюара. Нелепо. Хлоя осторожно обходит лежащие на полу рисунки. Что на них изображено — сложно сказать. — Здравствуйте? Эм… Мадам Агрест? Взгляд цепляется за слабо трепещущуюся на ветру штору, за которой, судя по всему, лоджия. Уместно ли будет, если Хлоя туда заглянет? — Та-дам! Хлоя подскакивает. Агрест выпрыгивает из-за занавеса, словно чёрт из табакерки. — Извини, наблюдение в телескоп всегда так затягивает, — она подскакивает к креслу, похороненному под горой одежды и сваливает её на пол. — Там женщина, в доме напротив, совершенно голая. Не поверишь, что она делает. Присаживайся! Играет на виолончели. Хлоя усаживается на краешек кресла. Ей кажется, что оно сейчас протянет подлокотники и обнимет её... или ещё чего хуже. — Мадам Агрест… — Зови меня Эмили, — надувает губы психолог и валится в свободное кресло напротив. — Жан сказал, что раньше ты никогда не прибегала к помощи специалиста. Что тебя вынудило оказаться здесь? Глаза у Эмили блестят каким-то колдовским варевом. Зелёные, с по-кошачьи убегающими к виску уголками. Она не похожа на доктора. Хлое вообще кажется, что она попала в какое-то очень странное кино. Вот-вот выбежит раскрасневшийся от криков режиссёр и завизжит: «Буржуа! Где эмоции! Заново, всё заново…» Хлоя едва заметно мотает головой, избавляя себя от этих глупых мыслей. Эмили подставляет к губам длинную тонкую трубку. — Не возражаешь? — Нет, нет, — Хлоя усмехается и уводит взгляд в сторону. Скелет ехидно смеётся. — Скажите, Эмили, вы… Вы верующая? — Нет, — выпустив дым отвечает Агрест. — Только никому не говори. Она подмигивает и вновь затягивается. Хлоя выдыхает. Это хорошо. Она поводит плечом и складывает руки на коленях. — Дело в том, что божество мне не помогает. Я думаю о плохих вещах. Я думаю о том, как… — Хлоя запинается. Горло стягивает удавкой. Она слышит, как Эмили откладывает трубку. Оказывается рядом, окутывая запахом цветов. — О чём ты думаешь? Озвучь, выпусти эти мысли на волю. Хлоя давится. Словами. Воздухом. Тем, что прорывается сквозь этот мерзкий комок — слезами. — Я хочу покончить с собой. Но не хочу. Вы понимаете? Я ведь не… Я хочу жить. Эмили гладит её по волосам. Осознавая это, Хлоя замирает и поднимает заплаканные глаза. Наверняка она выглядит ужасно. — И ты будешь жить. Ты обязательно будешь, Хлоя Буржуа. Эмили отходит легко, будто танцуя. — Мы убьём ту часть тебя, которая порождает эти мысли. И ты будешь свободна. По спине почему-то ползёт дрожь. Эмили снимает со скелета шляпу и надевает на себя. Её взгляд смеётся непробиваемой решительностью. Хлоя вытирает влажные щёки. — Ч-что значит убьём?