Улыбку!

Маринетт просыпается от боли в кисти правой руки. Будет дождь. Она усмехается. Она теперь ходячий прогноз погоды. Холодно. Во время сна Маринетт как обычно металась во все стороны от судорог: плед свалился на пол. Дюпен-Чен почему-то подрывается с постели. Запоздало приходит понимание, что за лишние минуты и даже часы сна никто не будет бить её электрошокером. Она медленно, растирая пальцы, приближается к чердачному окну. Там плещется дневной свет, и мыльно-синее небо болтается в сетях проводов. В куртке вместе с сигаретами находятся серёжки. Слова Ван Фу всплывают на поверхность памяти, которая будто отрицает произошедшее вчера. Маринетт надевает серьги. Ей просто некуда их девать. А они оказываются единственной ниточкой, что связывает её с прошлым. Дядя, наверное, уже видел Бриджит. И тоже успел поверить в этот бред. Единственная ли ниточка эти серьги? Хлоя ведь тоже своего рода привет из прошлого. Не самый приятный, возможно. Потому что старые школьные обиды и козни, выраженные колкостями, пролитыми на одежду напитками, толчками и насмешками — превращаются в чепуху. Маринетт даже чувствует нечто вроде запаха ностальгии. Она была бы счастлива иметь такие же карликовые проблемы, что были в её жизни тогда. — О, вот и ты! Менделеева сама бодрость. Она хлопает её по плечу и начинает вводить в курс дела, на ходу вручая кофе. Дело — сумасшествие. — Как только Одри окажется в стае волков, — пальцы Оксаны пауками бегают по доске, — мы сможем приблизиться к разгадке того, что есть такое это божество. И тогда…! Выражение лица Менделеевой становится почти зловещим. — Мы убьём его. — Зачем? — спрашивает Маринетт, осторожно ставя чашку на подоконник. — Я имею ввиду, разве проблема в нём? Оксана поправляет очки и прячет руки за спину. — Не понимаю. — Не лучше ли найти того, кто всё это затеял? — Маринетт прячет за рукавом дёрнувшиеся пальцы. — Понять, откуда берутся эти двойники. Менделеева выпускает тяжёлый вздох. — Думаешь, мы не пытались? Но это невозможно. Все цепочки ведут в тупик. Маринетт подходит к доске. Здесь и фотография Хлои есть. Рядом какой-то тип с нервно-напряжённым взглядом. — Фред Апрэль? — К каждому публичному лицу приставляют вот таких, они называют их агентами, — тон Менделеевой сочится презрением, она кривит губы. — Крысы хреновы. Следят, чтобы обложка была идеальной. Маринетт кивает. Заработавшие шестерёнки в голове отвлекают от боли. Она смотрит на Хлою. Фотография старая. Она на ней выглядит даже счастливой. — Возможно, если мы найдём способ приблизиться к этому Апрэлю... — неуверенно проговаривает Маринетт. Оксана живо схватывает её мысль. — Сможем приблизиться к Покровителю! — Покровителю? — Это то, как они называют. Ты поняла. Того, кто стоит за всем. Оксана суетливо размахивает руками и выбегает прочь, на ходу набирая кого-то по телефону. Маринетт приходит в голову безумная мысль. Видимо, сумасшествие Менделеевой заразно.

*

Хлоя уже не пытается понять, кому сдался этот грёбаный цирк. Цирк. Циркуль. Как-то Дюпен-Чен грозилась воткнуть Хлое циркуль в руку. Хорошие были времена. Божество выглядит чуть иначе. Оно растолстело. Уже занимает всю стеклянную банку. Хлоя вспоминает, как Дюпен-Чен надела на её покрытые засосами плечи куртку, и всё спрашивала злым — совсем не пряничным голосом — спрашивала: «Кто это сделал?». Ктоэтосделалктоэтосделалкто Хлоя вздрагивает, судорожно пытаясь найти мысль, которую только что обмусоливала. Интересно, божеству тесно? В голове чего-то не хватает. Перед глазами маячит школьный коридор, ряды синих шкафчиков. Но воспоминание приносит потустороннее леденящее ничего. Хлоя окидывает взглядом толпу. Режется об улыбки, словно у каждого из прихожан торчат клыки. Нет, всё-таки это не цирк. Это спектакль. Достаточно очевидно, учитывая локацию. Воздух пропитан сухим деревом. Фред вручает ей в руки бумажки. — День грядущий будет слаще и светлее предыдущего. Божеству удалось украсть одно из тёмных воспоминаний. Наверное, одно из тех, что призывно лежало на виду. Хлое стыдно, что она позволила этому случиться. Она ведь обещала, клялась самой себе, что сохранит всё. Не станет уподобляться этим болванам. Перед глазами возникает расплывчатая морось. — Скажи, Хлоя, — Эмили подтянула колени к груди и положила на них острый подбородок. — Какая она —счастливая версия тебя? Голос искривляется. Дьявол. — Свободная, — Хлоя ответила после минутной паузы. На бумаге проступает мокрое пятно. — Самый мерзкий из всех грехов, — Буржуа продолжает как ни в чём не бывало. — Это неспособность чувствовать себя счастливым. Чушь хренова. Чушь! Кто это писал? Хлоя прячет трясущиеся от злобы руки, опуская их ниже. На сцену вдруг запрыгивает девочка. От неё пахнет апельсинами. Девочка тянет Буржуа за рукав пиджака. — Почему вы плачете? Серые глаза смотрят из-под чёлки со смесью сожаления и потрясения. Хлоя знает, что должна ответить. От счастья, должна ответить она. Вместо этого она наклоняется и шепчет: — Потому что это всё ложь. И на губы лезет такая широкая улыбка, что лицо Хлои вот-вот порвётся.

*

У неё даже не спрашивают, кто она и откуда. Хватает просто «Маринетт» и глуповатой улыбки, после которой болят пересохшие губы. В доме Буржуа что ни день, то званый вечер. И это отвратительно, но как нельзя кстати. Нужно просто прикинуться прислугой, наврать про объявление, и про то, что её сюда направила мадам Менделеева... И последнее вообще-то правда. — Радость нового дня лежит в нынешнем, — говорит Дюпен-Чен. — Да будем счастливы, — женщина с цветами в волосах выдаёт ей какой-то пропуск и добавляет: — Найди Жана. Жан даже не пытается изобразить удивление. — Как там Одри? — Нормально, — Маринетт пожимает плечами. — Мне нужно поговорить с Хлоей. Жан мнётся. Он рвано выдыхает и просит не говорить ничего об Одри. Маринетт ни черта не понимает. Но раз это условие, то… Это ведь достаточно просто. Просто не говорить об Одри. Она с этим справится. Жан ведёт её к запятнанной красными коврами лестнице. Двери, комнаты, светлые лабиринты чужих коридоров. Запоминать дорогу не получается. Маринетт вспоминает, как плутала по внутренностям парома. Наконец, они останавливаются. — Я послежу, чтобы Фред об этом не узнал, — бросает Жан и удаляется. Маринетт набирает в грудь побольше воздуха и стучится. Затея больше не кажется удачной. Что если Хлоя смирилась с происходящим? Что если… Если Маринетт тоже смирилась, но никак не хочет этого признать, продолжая делать то, что от неё все ждут. Кто все? Хлоя открывает дверь, не бросив взгляда на того, кто снаружи. Она уходит вглубь. — Я никуда не пойду. Меня тошнит. Я не пойду! Ясно? Маринетт осторожно прикрывает дверь и пилит взглядом обнажённую спину Буржуа. Позвоночный столб режет кожу, когда она наклоняется. Где-то приглушённо вьётся вторая фуга Баха. Хлоя набрасывает на себя чёрную рубашку и наконец оборачивается, нервно застёгивая пуговицы. — Чёрт!… Маринетт? — Вроде бы. Пока что. Почему-то становится неловко. Неловкость жирная и густая. Хочется выйти под палящее солнце и нырнуть в море. — Эм... Да. Прости, я немного не ожидала. — Понимаю. Хлоя извиняется? Какого хрена. Маринетт прячет руки за спиной. Боль от ноющих пальцев стекает к запястью. — Я тогда так и не сказала спасибо. Хлоя вскидывает на неё взгляд, в котором проскакивает удивление. — Не сказала. Маринетт выпрямляется и бросает: — Спасибо. На Хлою смотреть приятно, хотя бы потому, что она окутана в непроницаемый чёрный. Ничто не царапает мозг. — Я надеюсь, ты явилась сюда не только за этим, — Буржуа почти возвращается на привычную октаву высокомерности. Маринетт мотает головой, делает несколько шагов вперёд и говорит тише. — Хотела спросить про Фреда Апрэля. — Извини? — Что тебе известно о нём? По лицу Хлои пробегает какая-то рябь. Она медленно опускается на край кровати. — Он агент. И это даёт ему привилегию. Им позволено не представать перед взглядом божьим. Маринетт морщится. Она до сих пор ничего не смыслит во всех этих церемониях кретинизма. — Как это происходит? Хлоя опускает взгляд. Изломанная улыбка на её губах достаётся паркету. — Ну… Мы подходим к божеству и смотрим ему в глаза. Я стараюсь делать вид, что смотрю, — последняя фраза звучит как оправдание. — Думаю о всяком, чтобы оно не утащило важные воспоминания. Маринетт ведёт ладонью по лицу. Делает несколько неразборчивых шагов туда-сюда. Значит, это божество стирает воспоминания. Наверное, именно это и произошло с родителями. Божество просто стёрло память о ней. Удалило. Вычистило. На руке неожиданно смыкаются чьи-то пальцы. Вспышка белого. Привкус железа во рту. Маринетт застывает. Хлоя смотрит на неё с непонятным выражением, которому чертовски трудно подобрать значение. — Я думаю, Фред знает, кто создаёт двойников. Прикосновение исчезает. Хлоя порывисто встаёт и уходит куда-то вглубь комнаты, скрываясь за колонной. Маринетт слышит какое-то бряцанье. Если они смогут добраться до создателя двойников, то скорее всего выйдут и на… Как его там? Спасителя? Покровителя? Буржуа возвращается, и от неё пахнет джином. Она собирает волосы в хвост и подходит к зеркалу. — Эта Бриджит ужасна. Не лучше, чем замена моей матери. Маринетт моргает. Этого она не ожидала. — Одри тоже заменили? Впрочем, это может многое объяснить, например то, почему Одри прячется в доме Менделеевой и ведёт себя так странно. — Не просто заменили, — Хлоя оборачивается. — Маму… — вздох протыкает тонкий пласт тишины иголкой. Хлоя делается жутко безразличной и обращается к своему отражению: — Убили. У Маринетт начинает кружиться голова. Она понимает, что имел ввиду Жан, но не понимает, почему… — Я… Не знала. — Ещё бы ты знала, — Хлоя холодно, неровно фыркает. — Всё скрыли. Маринетт приходиться сцепить зубы, чтобы не вырвалось правды. Буржуа поворачивается к ней. Глаза блестят не очень здоровым глянцем. На губах клеится улыбка, в которую Маринет не верит. Но она догадывается, что эта гримаса не для неё. Не для этой комнаты. Даже не для самоуспокоения. Это условность. Билет в приторную жизнь. В кукольном доме. Маринетт хмурится. — Хлоя… Ты. Улыбка крошится. — Мне нравится, как ты произносишь моё имя, — проговаривает она и хохочет. — Забей! Я напилась. Маринетт застывает на секунду. Потому что такой Буржуа она никогда не видела. И это странно до какого-то саднящего чувства под рёбрами. — Ты сможешь выцепить что-нибудь из Фреда? — голос спотыкается. — Я пойму, если… Хлоя вытаскивает из хвоста локон и оставляет его болтаться у лица. Глаза стекленеют, словно она действительно представляет — сможет ли? Дюпен-Чен ждёт ответа. Чувствует, что это очень важно. Время отягощённой тенью нависает над ними. Хлоя хмыкает, отмирая. — Я постараюсь. Маринетт ей верит. — Хорошо, — хочется и не хочется сделать шаг ближе. Словно мысли её тянут в разные стороны. — Знаешь, это очень смело. Всё, что ты делаешь. Хлоя вскидывает на неё потерянный взгляд. Медленно на её губах закипает улыбка, кривая, ломкая. Та самая нить из прошлого. И Маринетт отводит глаза, чтобы не уцепиться, чтобы… — Я знаю, — говорит Хлоя и вдруг сама делает шаг навстречу. — Но если бы не… Дверь распахивается. — Мадемуазель Дюпен-Чен, здесь для вас больше небезопасно, — Жан чуть клонит голову вниз. — Я вас выведу. Оборванная на полуслове речь Хлои не даёт покоя. Что она собиралась сказать? Дюпен-Чен даже немного смешно: с каких пор её это волнует так сильно? Жан вновь ведёт её по этим вылизанным кукольным коридорам. По пути им, к счастью, никто не попадается. Маринетт тормозит Жана, хватая его за локоть, когда они почти добрались до чёрного выхода. — Почему вы скрываете от Хлои правду? — шипит Маринетт. Жан дёргает бровью, и к нему вновь возвращается невозмутимый вид. — Потому что это приказ Одри. Простите… и, кстати, — он достаёт из внутреннего кармана пиджака какой-то сложенный листок. — Передайте ей это. Маринетт всё ещё чувствует злобу к нему, поэтому вырывает записку резко, не церемонясь. Боль прошивает суставы. — Дальше можете не провожать. — Вас будет ждать у выхода такси. Какая учтивость! Маринетт бесится. Ей стыдно перед Хлоей. Она была перед ней прозрачно честна. До вывернутых наружу рёбер. Возникшее желание вернуться и всё рассказать глушит голос рассудка. Он боится сделать всё ещё хуже. Маринетт долго стоит под бубнящим козырьком, гоня прочь назойливые мысли. Куда хуже? — поют они. На улице злится осенний дождь. Куда хуже.