Улыбку!

Одри устала. Она устала очень давно, лет пятнадцать назад. Тогда она могла убежать. Наверное, может и сейчас. Убежать и замуровать себя в чувстве вины, за всё что сделала и чего не сделала. Одри устала бегать. Сначала она бежала от распятий в доме. Потом от семьи. Потом бежала от страха старости, потом… «Беги, Одри, беги», — должны писать на белых кусках ватмана преследующие её страхи и опасения. Одри устала. День похорон шаблонно-типично пасмурный и серый. Одри никак не может справиться с зажигалкой и поджечь чёртову свечу. Какой в этом смысл? Молодой Андре ласково улыбается с фотографии. Одри ничего не чувствует. Свеча наконец обзаводится пламенем. Одри выдыхает. Позади шепчутся люди. Город без мэра. Жена без мужа. Дочь без отца. Сплошные карикатурные «без». Люди шепчутся. У них теперь есть лишний повод поглазеть на уродца в банке. Над головой распахиваются чёрные края зонта. Одри поднимает глаза. Жан едва заметно вздыхает. — Он любил дождь, — слабо усмехается Одри, берясь за чужой локоть. — Забавное совпадение. Ей легко говорить об этом с Жаном. Именно он всегда становился тем самым свидетелем её полуночных истерик, во время которых Одри проклинала Андре всеми известными словами. Она так жалела свою молодость, свою беззаботность… — Как вы, мадам? Одри вздрогнула. На секунду показалось, что кладбище исчезло. Дождь усиливался под злобными порывами ветра. Пахло свежей землёй и дешёвыми духами. Тётка Андре очень сильно надушилась. Одри нашла Хлою. Она стояла поодаль, и агент Апрэль всучивал ей в руки раскрытый зонт. Одри посмотрела на Жана, терпеливо, как и всегда, ожидавшего ответа. — Хреново, — слова прошелестели. — Мне казалось, это будет иначе. — Что именно? — уцепился Жан. Его отзывчивость порой пугала. — Смерть Андре. Я думала, что буду чувствовать себя свободной... Одри вновь обернулась, чтобы посмотреть на дочь. Хлоя продолжала пялиться в одну точку. Хрупкие пальцы лежащие на ручке зонта казались мертвенно бледными. — Но я чувствую, будто поводок затянули ещё туже, — прошипела Одри и выдохнула, стараясь привести мысли в порядок. Она сделала шаг назад и отдала зонт Жану. Его взгляд осыпал её взволнованным удивлением. — Мне нужно пройтись, — объяснилась Одри, на секунду она вернулась, чтобы накрыть его пальцы своими. — Спасибо. В спину ударил ветер. Брусчатка под ногами успела вымокнуть до черноты. — Это бесчеловечно. — Ты не представляешь сколько проблем это решит, дорогая. Одри ощетинилась, как кошка, и сбросила с себя руку Андре. Она смотрела на него и видела чужого человека. Колокол разбивается о шелест дождя. За воротами шевелятся люди. Чёрная липкая масса. Одри жалеет, что не может сейчас спрятаться за тёмными линзами очков. Позади раздаются быстрые шаги. Одри разворачивается и натыкается взглядом на Хлою. Она тяжело дышит. Намокшие волосы завитками липнут к лицу. Сердце сжимается. — Я знаю, что это ты, — выплёвывает Хлоя. Её спина прямая, натянутая, как у балерины перед прыжком. Весь силуэт излучает хорошо знакомое упрямство. Одри сутулит плечи, тяжело выдыхая. — О чём ты? — Ты не двойник, — Хлоя нарочито скучающим тоном обрушивает всё, что ей известно. — Знаешь, акцент тебя выдаёт. Это ужасно, но Одри ничего не может поделать. Её губы сами собой тянутся в улыбку. Хлоя хорошо её знает. Это… Щемящее чувство кусачками вгрызается в сердце. — Я знаю, что ты злишься… — Ты заставила меня поверить, что ты мертва, — Хлоя кривит губы. Это снимает пыль с воспоминаний. Одри узнаёт это выражение. Хлоя всегда так делала, когда сердилась или расстраивалась. Она сжимала руки в кулаки и жмурилась, словно борясь с желанием разреветься. — Ты оставила меня. Одну, среди всего этого… — Хлоя прижимает ладонь к губам и отворачивается. Одри делает неуверенный шаг к ней и робко кладёт ладонь на плечо. Кто-то рассказал ей всё раньше времени. Досада бухнет внутри. Одри прикусывает нижнюю губу и затем говорит: — Я… Понимаю. Хлоя резко оборачивается, сбрасывая её руку. Её взгляд обдаёт холодной злостью. — Не понимаешь! Не смей так говорить, — Хлоя брезгливо ведёт плечом. — Это ты должна быть там. Она кивает назад, на ряды могил. — На месте папы. Неожиданно. И, возможно, даже заслуженно. Чувство вины сыто мурчит. Одри тихо смеётся и кивает. — Чтобы ты знала, меня действительно собирались грохнуть. Если бы Жан вовремя не заметил перерезанные тормоза… Продолжать смысла нет. Хлоя прикрывает веки. — Жаль, — срывается быстрое и сдавленное с её губ. — Жаль, что он заметил. За её спиной вырастает молчаливая фигура агента. Он укрывает Хлою под зонтом и мягко уводит прочь. Одри содрогается и обхватывает себя за плечи. Тонкий плащ насквозь вымок.

*

— Я тогда взяла немного крови, у этой дряни, которую наша Одри замочила… Одри остановилась в дверях и обвела взглядом собравшихся. Лука умостился на подоконнике, выгоняя тепло из комнаты и смоля воздух. Маринетт со зловещим выражением на лице точила карандаш. На краю стола сидела Менделеева, приход Буржуа оборвал её увлекательную речь, приправленную враньём. — Ох, замолчи, Оксана. Прошу тебя. Одри прошла внутрь и скинула плащ. — Я не смогла её убить, — она рухнула в кресло. Маринетт застыла и перевела настороженный взгляд на Менделееву. Та почесала кончик носа и ухмыльнулась. — Кем бы ни были эти двойники, глотки у них вполне человеческие. Одри поморщилась. Линию плеч обогнуло почти невесомое прикосновение. — Ты что, шла пешком? — Лука выплыл из-за её спины, и опустился рядом прямо на пол. Он положил руку на подлокотник и опустил сверху подбородок. — Ха, вспомнила молодость, — вырвалось у Одри. Она с трудом отцепила от Куффена взгляд, словно он долбаная картинка-ребус, и обратилась к остальным: — Кто проболтался Хлое? О том, что я жива. Тишина продержалась недолго. Её прервал резкий и холодный голос Маринетт: — Я! — она гордо вскинула подбородок, мимолётно напомнив Хлою. — Я проболталась. Одри уставилась на неё. На то, как побелели костяшки её пальцев, в которых та продолжала держать нож. В голове запульсировало болезненное «Это ты должна быть там… На месте папы». Маринетт одним движением задвинула лезвие ножа и отправила его в задний карман. — Это бы всё равно рано или поздно вскрылось. Какая наглость. — Знаешь, Дюпен-Чен, ты меня всегда раздражала, — Одри резко поднялась, намереваясь уйти. Но обжигающе тёплое прикосновение пальцев на предплечье подтолкнуло обратно. И ничего не осталось, кроме как усесться обратно и скрестить ноги, защищаясь от чужого осуждающего молчания. Одри принялась тереть разболевшийся висок. — Мне кажется, это конец. Она меня никогда не простит. Оксана неодобрительно цокнула языком и вручила ей бокал, наполненный чем-то явно выше двадцати градусов. — Не драматизируй. — Ну да, лучше напиться. Менделеева ничего не ответила, а потом продолжила прерванную лекцию об эритроцитах. Содержимое стакана обладало терпким травянистым вкусом. На кончике языка расцвело далёкое сравнение с апрельским днём, где она со своим однокурсником умудрились стащить у его отца бутылку ликёра. Он был невкусным, но целоваться после него, сидя на перилах моста, было приятно. Одри начало куда-то утягивать, в серо-зелёную дымку. И словно сквозь сон она ощущала расцветающие на её коже не то цветы, не то цифры, которые выводили чужие, но по исходящему от них теплу знакомые пальцы. В этом не было никакого подтекста — Лука просто заслушался речами Оксаны. — То есть, кровь не звериная и не человеческая, — он наконец прекратил выводить узоры на её руке. Его голос показался Одри дорогой бархатной тканью. Настоящим произведением искусств. — Всё верно, — каркнула Оксана. — Потрясающе! Маринетт не разделила её восхищения, она опёрлась плечом о шкаф с книгами и скрестила руки на груди. — И что нам делать с этой информацией? — Снимать штаны и бегать, — Менделеева сцапала со стола сигаретную пачку. — Божество и двойники появились в одно время. Из чего можно сделать вывод, что оба явления связаны. Нам нужно попасть на одну из служб, или как это там называется… Одри потёрла лоб и усмехнулась. — Я должна быть там завтра. Понятия не имею, что я буду делать. Она только сейчас поняла, что боится. Сильнее чем в тот вечер на крыше. Только бежать больше некуда. Не от чего. — Значит, и мы там будем, — неожиданно произнёс Лука, он мягко сжал её ладонь. — Ты больше не одна, помнишь? Одри посмотрела на него. В светлых глазах плавало участие и надежда. Надежда! Одри осторожно высвободила свою руку и постаралась улыбнуться. Внутренности перекрутило. Что она делает здесь? Менделеева что-то бешено писала в блокноте, отвлекаясь на стакан с выпивкой. Маринетт — сгусток запертой горячей энергии — наматывала круги по комнате. Лука… Одри вздохнула. Он слишком молод, слишком благороден, слишком чист для всего происходящего. А она… Хлоя права. Жану не стоило спасать её жизнь. Она должна была расшибиться насмерть в утратившем управление автомобиле. Её время прошло. «Тик-так-тик-так», — издевательски цокают безвкусные старинные часы с кукушкой. Оксана говорила, что они напоминают ей о доме. — Мне пора уходить, — к Одри возвращается её прежний равнодушный тон. На этот раз её никто не задерживает.

*

У папы был секрет. И нет, не те, что обычно присущи богатым и влиятельным людям. Не грязь, за которую с радостью уцепились бы конкуренты в предвыборных гонках. Небольшая видеокамера радостно жужжит, оживая. Вспыхивает голубой экран. Он мечтал стать режиссёром, но дорога, которую ему протоптали родители, оказалась удобнее. Бери и шагай. Прямо в могилу. Хлоя ёжится. На крыше отеля ветрено. Но она очарована кадрами из прошлой жизни, вспыхивающими на ладони. В эту секунду маленький прямоугольник обладает большей властью, чем настырный холод. И сидеть на перевёрнутом ящике, оказывается, не так уж и неудобно. — Только не снимай с этого ракурса, Андре… — Папа, смотри, как я умею. На экране появляется маленькая Хлоя. Она кружится, подражая балеринам из Гранд-Опера, куда они нередко выбирались всей семьёй перед Рождеством. — Ух ты! Вот это да, милая, — голос отца за кадром полон тепла. Но на сердце становится только тяжелее. Так и просится свалиться в руки. Хлоя подставляет ладонь к груди и представляет его окаменелым, шероховатым. А ролик никак не закончится. На заднем плане появляется Жан, и Хлоя его сначала не узнаёт: он выглядит слишком юным. Он смотрит только на Одри. На то, как та носится по комнате маленьким золотистым тайфуном, громко переругиваясь с кем-то по телефону. Хлоя прячет камеру и тянется к недопитой бутылке коньяка. Она делает глоток и вскидывает голову, глядя на разбитое городским светом небо. Пожизненная истерия: пачкать навесы облаков оранжевым пеплом. Смерть папы глубоко неправильна. Нелепа. Медсестра с инопланетными глазами обещала, что он будет жить. Наврала? Хлоя не сразу замечает, что больше не одна. Кто-то подходит ближе, осторожными, маленькими шагами. — Принесла твою шляпу. Дюпен-Чен кладёт головной убор на колени Буржуа, и застывает поодаль. — Я уже забыла про неё. — Значит, я могу её забрать? Это что — Маринетт пытается шутить? Хлоя надевает шляпу, задней мыслью думая, что та удачно подходит под сегодняшний образ. И тут же фыркает. Можно подумать! Она из траура и не выплывает. Скоро сольётся с ним в одно целое угольное пятно. Хлоя Буржуа превращается в пародию на чёрную дыру — сенсация! Маринетт осторожно опускается рядом. Хлоя протягивает ей бутылку. — Как ты меня нашла? Она замечает, словно в первый раз, что у Дюпен-Чен красивая шея. Господи. Она ведь не так много выпила. — Жан. — Ясно, — выдыхает Хлоя, перенимая бутыль обратно. — Вот и всё, что осталось от нашей семьи. Уверена, Одри уже успела нажаловаться ему, какая я ужасная дочь. Наговорила гадостей в… — она запнулась, и чтобы заполнить паузу, прильнула к горлышку. — Трудную минуту. — Ну, она приходила к нам. — К нам? — интерес теснит тяжёлую горечь. Маринетт очаровывается наклейкой на боку ящика, принимаясь её ковырять. — Менделеева дала крышу всем отбросам нового режима, — бормочет она. — Ну, знаешь, тем, кому действительно некуда идти. Хотя я не уверена насчёт Луки. Он, кажется, просто не выносит одиночества. Хлоя изгибает бровь и делает ещё один глоток. Так вот где мама пряталась всё это время. Она должна быть рада за неё. Охренеть как рада. — Что ещё за Лука? Маринетт усмехается. — Это… Давай не будем о нём. — Как скажешь. Хлое на самом деле всё равно. Так странно! Ещё месяц назад она бы взорвалась от несправедливости. Не быть частью чего-то, к чему прикасается её несравненная матушка! Хлоя кутается в пальто. Коньяк вновь в руках Маринетт. Жидкость мелодично переливается внутри, когда она делает несколько глотков подряд. — На самом деле Одри не жаловалась. Это маленькое признание заставляет Хлою вновь повернуться к Маринетт. Их колени сталкиваются. — Ругалась? — Нет, вовсе нет. Скорее она… — Маринетт смешно наморщила нос, подбирая слова. — Переживала, что ты будешь ненавидеть её до конца жизни. Хлоя хмыкает. И вновь внутри не отзывается ничего. Ни злости, что ещё утром сжирала внутренности заживо, ни сожаления. Маринетт, чуть охмелев, ругается себе под нос на китайском. А, может, не ругается. Просто она звучит очень раздражённо, пытаясь выловить из зажигалки пламя. Хлоя закатывает глаза и придвигается ближе, ладонями защищая от ветра. — Почему ты здесь? Только не говори, что всё из-за шляпы, — Хлоя не отодвигается, даже когда раздражающе терпкий дым щиплет глаза. Маринетт растерянно хлопает ресницами. — Меня преследует чувство дежавю. Это... Это как с твоим фитнес-тренером. Ты сидела в раздевалке, совсем одна, и… — она жмёт плечами, и вновь затягивается. Хлоя не скрывает своего изумления: — О чём ты, чёрт возьми? — Я про тот случай, когда… — Маринетт мучительно хмурится и наклоняется к уху Хлои: — Про домогательство. Потом она неловко прячется за торопливыми затяжками и продолжает морщиться, словно ей ненавистно и тягостно заниматься чем-то подобным. — Ты сказала, что он ничего не успел сделать, но это было в самом деле ужасно. Ужасно видеть тебя такой. И понимать, что подобное дерьмо всё ещё происходит, — Маринетт бросает наконец на неё взгляд. — Тогда я даже не думала о том, что ты Хлоя Буржуа. Я видела девушку, с которой плохо обошлись, и которой нужна помощь. Хлоя ведёт головой. Почему она ничего не помнит? Слова Маринетт вызывают внутри тихий, слабый отклик, но на ум ничего приходит. В памяти недостаёт одного из фрагментов. Ну, разумеется… Божество. Это оно его сцапало. Украло. — Я этого не помню. Маринетт застывает. Какая радость, что она не лезет с вопросами! Видимо, не все мозги в тюрьме отшибли... прости господи! — И потом… — продолжает Дюпен-Чен, возвращаясь к ответу на вопрос. — То, что ты сказала тогда… В машине. — Это было нелепо и глупо. Предлагаю забыть об этом как можно скорее. Чужие пальцы обхватывают плечо. Хлоя вздрагивает и поднимает недоумевающий взгляд на Маринетт. О, нет… Хлоя узнаёт эти грёбаные звёздные искорки в её глазах. Они всегда там появлялись, когда Дюпен-Чен готовилась толкнуть впечатляющую речь перед учителями и одноклассниками. Что-нибудь про победу добра и прочее радужное дерьмо. — Ну уж нет. Я отказываюсь забывать. Время сейчас такое, обязывает трястись над своими воспоминаниями. Даже самыми сомнительными. — Сама-то поняла, что сказала? — Хлоя бросает кислую ухмылку. — Ещё скажи, что успела проникнуться ко мне тёплыми чувствами. — Возможно, — Маринетт запускает окурок в темноту и поднимается. — Поэтому не хочу, чтобы ты себе здесь отморозила задницу... Пойдём. Хлоя отбивается от её протянутой ладони и громко фыркает. — Ты ведь не собралась меня провожать до дома? Что-то сладко дёрнулось в ожидании ответа. По лицу Дюпен-Чен растеклась палитра ночного города. Красный впился в высокий выступ скулы, мешанина из розового и пурпурного зацепилась за тёмные волосы. Что-то убийственно-зелёное побежало по жилистым пальцам, когда Маринетт подняла руку к лицу, чтобы почесать бровь. Она ступила под тень лестницы, ведущей вниз, и краски схлынули. Только глаза, они, даже в полумраке... — Просто посажу на такси, — проворчала Маринетт, возвращая Буржуа к заданному ранее вопросу. — Ты ведь ничего себе не надумала лишнего, я надеюсь? — Фу! — Вот и я о том же. — Угу... — Хлоя украдкой покосилась на Маринетт. — Эм, я хотела... Спасибо. Та споткнулась. Наверное, от неожиданности, в ней снова воскресла та неуклюжая растяпа, над которой всегда хотелось потешаться. Хлоя поймала Маринетт за край куртки. — Ступени здесь.. Неудобные, — пробормотала Буржуа. Сейчас почему-то смеяться не хочется.