Улыбку!

Некоторые слова сгнивают до того, как становятся озвучены. Мертворождённые слова. Положи их на хромированную поверхность хирургического стола и возьми в руки скальпель. Сделай надрез и постарайся не блевануть. Потому что внутри… — Примите мои соболезнования. Хлоя даже не шевелится в ответ. «Не принимаю, идите к чёрту». Всё испорчено. Разговор делится на до и после. Хлое подсунули мертвячину и ждут ответа. Хлоя притворяется глухой. В гостиной самое светлое пятно — это кусок ночи в длинном окне. На его фоне силуэт лейтенанта — скучный, карикатурно замученный. — Кхм. Хлоя… можно к вам так обращаться? — Мне без разницы как вы будете… — голос после долгого молчания скрипит как высохшая половица в старом доме. — Да. — Хорошо. Хлоя, вы были в больнице в день смерти вашего отца? — Была, — Хлоя подтягивает согнутую в колене ногу к груди. — В больнице. Всё верно. Жандарм отрывисто кивает и шуршит какими-то бумажками. Скрип шариковой ручки. Хлоя сжимает подлокотник кресла. Её хотят обвинить в чём-то. В чём-то. — Вы разговаривали с ним? Хлоя переводит взгляд на лейтенанта, ожидая, что он сейчас извинится за неудачную шутку. Но он продолжает тупо смотреть на неё и вертеть между пальцев чёртову ручку. — Нет. — Нет? — Я уверена в этом. Сложно говорить с человеком, который лежит как мешок картошки. Наверное, это слишком цинично. Хлое плевать. По лицу полицейского пробегает тень. Он вновь что-то записывает, и несколько раз вскидывает на Буржуа взгляд. Чёрт. — Медсестра, которая дежурила в тот вечер, и в том числе ухаживала за мсье Буржуа, Роуз Лавьян, утверждает, что с вами была женщина, представившаяся сестрой покойного. — Она была не со мной. — Я проверил информацию. У Андре Буржуа нет ни братьев ни сестёр, даже двоюродных, — жандарм наклоняется ближе. Кресло скрипит. — Кто это был, Хлоя? — Доктор Агрест. Психотерапевт. — Вы с ней знакомы? — Очевидно, — Хлоя дёргает плечом и меняет позу, кладя ногу на ногу. — Я ходила к ней пару раз на приём. — Вы договаривались с ней о встрече в больнице? — Нет. Лейтенант улыбается, но в этом нет ни капли дружелюбия. Может, он думает, что Эмили на самом деле киллер, которого Хлоя наняла, чтобы избавиться от отца? Какая чушь! Он умер. Просто умер, потому что не перенёс последствий операции. Такое случается. Хлоя уже прочла о похожих случаях. Ей могли бы присниться эти жуткие унылые страницы форума, если бы она смогла заснуть. Темноту прогоняет щелчок выключателя. Следом разносится мамин возмущённый голос: — Какого чёрта здесь происходит? Одри появляется на пороге гостиной, взбудораженная, с порозовевшим после улицы лицом. Хлоя кривит губы. — Вы не имеете права допрашивать мою дочь! — Одри с решительным видом подходит к растерявшемуся лейтенанту и вытягивает ладонь. — Можно ваши документы? — Да, конечно, — он как-то сразу мягчает. Разваливается, как кусок бисквита, который окунули в чай. С отцом происходило нечто похожее. Хлоя исподлобья наблюдает за Одри. Осознаёт ли та свою власть над мужчинами? Это ведь так… Отвратительно. — И что вас привело сюда? Вам там совсем нечем заняться? Хлоя встаёт. Она обращается только к жандарму: — Мы можем продолжить разговор в другом месте? В более официальной обстановке? — Конечно. Спасибо, что… — Дайте мне пять минут. — Какого дьявола, Хлоя? — мама пытается её остановить, тянет руку, но Хлое удаётся прошмыгнуть мимо. Наверное, на неё так действует недосып. Ещё... немного успокоительных и алкоголь. Мысли скачут. Там, где недавно тлело смирение и уверенность в том, что случившееся закономерно, зароились опарыши подозрений. Операция прошла успешно. Никаких осложнений. Остановка сердца. Внезапная, как взрыв. Как разбитая тарелка. Как снежная лавина. Остановка. Хлоя не нервничала, сидя на заднем сидении полицейской машины. Она думала. Пыталась найти ответы там, где никто и не думал их искать. Кто знал о том, что у Андре слабое сердце? Только самые близкие. Мама постоянно кривилась, когда от отца пахло сигарами. «Тебе нельзя, забыл, что сказал врач?» Её раздражённая колючая забота вызывала у Андре приступы виноватого косноязычия. Могла ли знать Эмили? Что, если они общались и до этого. Скажем, она обмолвилась о том, с какими проблемами к ней приходила Хлоя. Не каждый день узнаёшь, что твой ребёнок борется с желанием себя убить. В полицейском участке к ним подошёл полноватый рыжий мужчина в форме. Что-то в его облике подсказало, что он старше по званию, чем этот унылый лейтенант. — Я возьму показания у мадемуазель. Ты свободен, Венсен. Когда тот уходит, мужчина поворачивается к Хлое. — Капитан Ренкомпри. Пройдёмте, не надо стоять в проходе… — он размашисто взмахивает руками. — На самом деле это хорошо, что вы здесь. Хлоя хмыкает. — Не терпится повесить на меня это дело? Они заходят в заставленный серыми коробками кабинет. На столе гудит компьютер. — Нет, в самом деле, что вы. Никто не собирается вас обвинять. Садитесь. Хлоя садится, нет, скорее падает. Она впервые за много часов осознаёт, как устала. Она разваливается. Роджер закрывает дверь и усаживается напротив. Он выглядит очень серьёзным. — Я думаю, вашего отца убили. Некоторые слова лишь картонные декорации, за которыми прячутся стены с торчащими проводами и пыль. — Мне почему-то кажется, что вы правы. Его убили. Хлоя облизывает пересохшие губы. Она вспоминает мелочи. Пропавшие морщинки у отцовских глаз. Хмурое выражение лица доктора, листающего историю болезни. Уборщица, заметающая на совок почерневшие, словно обугленные лепестки роз. — Ваш отец не делал опасных заявлений или вроде того? — Опасных? Ренкомпри хмурится, стучит пальцами по столу. — Режим, — догадывается Хлоя. — Вы имеете ввиду этот режим, — она усмехается и проводит ладонью по волосам. — Нет. Папа действительно думал, что это полезно. — А вы? Хлоя опускает взгляд. Некоторые слова вываливаются изо рта, как раненые птенцы из гнёзд. — Я… Я хочу с этим покончить. — Рад это слышать. Хлоя замирает в удивлении и медленно поднимает глаза. Улыбка зажигается на лице капитана и будто сквозь кожу подсвечивает россыпь веснушек. Он вздыхает и наклоняется вперёд. Признание выдаёт глухим голосом, словно остерегаясь: — Потому что я тоже, чёрт возьми, хочу с ними покончить. Ренкомпри кивает на маленькую фотографию в рамке, стоящую на столе. Хлое приходится наклониться, чтобы увидеть на ней щуплую, такую же рыжую как отец, девушку. Широкая улыбка, криво посаженная шапочка выпускника, блестящие надеждой глаза за стёклами очков... — Ваша дочь? — догадывается Хлоя и переводит взгляд на капитана. Его круглое лицо словно уменьшается, когда он отвечает: — Да. Сабрина, — тёплая улыбка не задерживается долго. — Её... Арестовали за протесты. Меня понизили в должности, чудом не уволили. Ваш отец поручился за меня. Хлоя не знает, что сказать. Отец, конечно, думал, что всё это правильно. Лишать человека свободы лишь за то, что он не хочет «отдавать свои печали» какому-то неизвестно откуда взявшемуся божеству. — Кстати, о вашем отце...

*

Тоска забирается внутрь ближе к вечеру. Когда всё, что могло быть сделанным за день — сделано. Мышиная возня, если вдуматься. Какой смысл в этих намотанных кругах вокруг дома Бриджит, дома, который когда-то по праву принадлежал совсем другому человеку. Думать о себе в третьем лице признак надвигающейся хандры. Маринетт стойко высчитывает секунды до того, как тоска напомнит о себе изморозью где-то там, куда нет входа хирургическому вмешательству. Мерзкое чувство. Оно воняет слабостью, крайней степенью бессилия. Маринетт не может взять и поковыряться в мозгах родителей и пришить им правильные воспоминания, словно оторванные пуговицы. Если бы могла, то давно бы так и сделала. Тошно. Знать, что тебя больше нет, хотя ты до сих пор здесь. Живая. Живучая, как жук, который выползает из-под земли каждую весну. Иногда Менделеева смотрит на неё с этим ужасным сочувствием, словно вот-вот скажет: «Бедная девочка». Дюпен-Чен усердно гонит эту мысль прочь. Она просто придумывает себе очередной повод для раздражения. Потому что в недовольстве теряются даже самые громкие отголоски этой кислоты, в которой так легко стать слякотью. — Дерьмо, — глухо выдаёт Маринетт, прислоняясь лбом к раме распахнутого кухонного окна. — Дерьмо. Она остервенело тушит сигарету о дно стакана, которое уже облеплено окурками. За окном сутулится под порывами ветра дерево. Влажный запах коры скорее всего чудится. Городские деревья никогда ничем не пахнут. Только во время цветения неохотно вручают в руки дань пришедшей весне. Мама говорила, что в цветах иногда селятся души умерших. «Чушь», — думает Маринетт. Если кто и живёт в цветах, то только паразиты. — Не помешаю? Голос Хлои Буржуа словно галлюцинация. И Дюпен-Чен медлит, прежде чем обернуться. Хлоя выглядит вполне реальной, хотя что-то в её облике откликается секундной болью. — Что случилось? — вырывается быстрее, чем до Маринетт успевает дойти смысл сказанного. Она тут же добавляет: — Извини. Я имела ввиду, просто… Вот же дерьмо. Сегодня она явно не дружит со своим языком. Но Хлоя простодушно хмыкает. — Знаю. Выгляжу невероятно отстойно. — Неправда! — зачем-то вскидывается Маринетт, мгновением позже ненавидя себя за этот порыв. — Просто тебе не помешает поспать. Вполне ожидаемо Хлоя кривится. Но не так по-дурацки как когда-то. И пора бы уже перестать сравнивать эту Хлою с той, из прошлого: слишком много времени прошло… Слишком много событий произошло. — Господи, неужели ты обо мне заботишься? Маринетт запоздало фыркает. — Ещё чего… Так… Откуда ты здесь? — Жан дал мне адрес, взяв с меня обещание, что я помирюсь с матерью, — Хлоя с опаской косится на стул с потёртой обивкой, но всё-таки усаживается. С усталой грациозностью. — Он чересчур сильно с ней носится, как по мне. Маринетт плюхается на табурет, стоящий напротив. Локоть задевает оставленный кем-то на краю стакан, но к счастью Маринетт успевает его перехватить. Она отодвигает его подальше. — И почему ты здесь? — Скоро уйду, — Хлоя отвешивает усмешку. Линия её плеч становится тяжелее. — Я была в полиции. Долгая история... но я кое-что узнала. С каждым словом её голос становится тише, и суше, словно вот-вот начнёт скрипеть. Маринетт невольно наклоняется вперёд. — Папа не... Он умер ещё во время операции. Кто-то замял это дело. Думаю, ты сама понимаешь кто скрывается за этим «кто-то»… — Что? Но... — Двойник. — Получается, и в больнице, и во время похорон… — Маринетт обескураженно трясёт головой. — Но зачем? — Я не знаю, — Хлоя опускает голову на подставленную ладонь. — Я должна была догадаться ещё тогда! Его лицо… Я подумала, мол забавно, после операции он выглядит лучше, чем… Она осекается, словно вспоминая с кем говорит. Резко выпрямляется. — Я пришла сюда не за этим. Роджер Ренкомпри. Капитан жандармерии. Он на нашей стороне. Вот тебе раз. Маринетт тупо пялится на Хлою, прежде чем до неё начинает доходить. — Это он рассказал тебе про отца? Кивок. Хлоя принимается блуждать взглядом по стенам кухни, и чем больше видит, тем сильнее отражается в голубых глазах упрекающее удивление. — Думаешь, ему можно доверять? — осторожно, словно вытаскивая занозу, спрашивает Маринетт. — Он знает, что я тебя вытащила. Давно знает, и до сих пор ничего не сделал. Маринетт опускает взгляд на свои ладони, осознавая только сейчас, что зверски измяла льняную салфетку с вышитыми на ней дельфинами. Она откашливается и говорит: — Если он действительно на нашей стороне, то это хорошо. С его помощью мы сможем быстрее найти тех, кто всё это устроил. Хлоя встречается глазами с Маринетт. — Да? А что потом? — на губах Буржуа растекается извалянная в горечи улыбка. — Вы не думали об этом, так? О том, что вы будете делать, когда узнаете имена негодяев. Маринетт лишь дёргает плечом и холодно проговаривает: — Может, капитан жандармерии сможет ответить тебе на этот вопрос. — Может. — А что бы ты сделала? Этого вопроса Хлоя явно не ожидала. Она опускает воинственно вздёрнутый подбородок и шумно выдыхает. — Я? Заставила бы их признаться прилюдно. Что-то в этом духе, чтобы люди услышали наконец правду, и… — она усмехается и отточенным движением заправляет прядь волос за ухо. — И я несу чушь, верно? Наивную нелепую чушь. Маринетт ловит себя на том, что улыбается. Так, что начинает гореть лицо. — Лучше наивная чушь, чем ничего. Хлоя смотрит на неё в ответ. Неприкрыто, откровенно пялится. Маринетт не уступает ей. Она разглядывает её лицо с таким вниманием, что пальцы начинают скучать по карандашу и бумаге. — Тебя рисовали раньше? — спрашивает она, и слишком поздно, чтобы задуматься об уместности этой фразы в полотне всего диалога. Хлоя удивлённо моргает. — Нет, — её лицо вдруг розовеет. В помещение, наверное, слишком душно, чтобы сидеть в пальто. Хлоя встаёт со стула. — Мне пора. Спасибо, что выслушала. Маринетт подрывается, чудом не опрокидывая злополучный табурет. — Если нужно будет что-нибудь, то ты всегда можешь, ну… Ты знаешь. В общем, обращайся! У неё почему-то сбивается дыхание под конец реплики. Хлоя дёргает уголком рта. — Хорошо. Буду держать в курсе. Постараюсь. Они выходят в коридор. Маринетт радуется, что никого нет дома, а ушедшая с головой в какие-то опыты хозяйка дома не в счёт. Будь здесь Лука, он бы точно начал нести чушь. Вроде «Песня твоей души очень надрывная» и прочее. Хлоя задерживается на пороге, между её бровей рисуется складка. — Такое чувство, что мы стали подругами или вроде того… Мы ведь?.. Маринетт застывает, пытаясь нащупать в последнем вопросе то самое недовольство. Или даже опасение. Не получается. — А тебе бы этого хотелось или…? Хлоя тоже не торопится с ответом. И в конце концов просто пожимает плечами. — Увидимся, — мягко говорит она, а потом исправляется: — Я хотела сказать пока. — Пока! — Пока, — вторит Хлоя почти шёпотом и наконец выходит в холодную ночь. Маринетт зябко ёжится от набежавшего уличного воздуха и захлопывает дверь. Она прислоняет ладони к щекам. Они горят.