Улыбку!

Это четырёхэтажный блеф. Одри изображает из себя человека, которая изображала её. И делала это до того плохо, что теперь мысль экстренно заняться своими актёрскими способностями находится в топ-листе навязчивых глупых размышлений. — Что ещё? — она поворачивается от своего отражения в зеркале к Жану, стараясь не выдать раздражения. А оно, видит бог, жирнеет как модель, слезающая с кокаина. — Ещё она лично занималась благотворительностью. Нет, это уже слишком. — Лицемерное дерьмо! — Одри вскакивает на ноги. — И неужели никто не замечал, не видел, что это совсем не я? Хлоя не в счёт. Жан опускает взгляд, словно ему преподносят выговор. — Ваш покойный супруг отдал все воспоминания божеству. Он вас… — он осекается всего на секунду, но и её достаточно, чтобы понять, какое слово должно идти следующим. — Не помнил. Одри находит себя в зеркале и пытается поправить волосы. Хотя поправлять нечего, они идеально уложены — можно только испортить. — Думаешь, эта помада не слишком яркая для убитой горем вдовы? Жан едва заметно ведёт плечами, и вновь становится безукоризненно собранным и спокойным. — В самый раз. К тому же вы не убиты горем. Не забывайте: божество забрало ваши печали. У Одри не с первого раза получается закрутить тюбик. Её пальцы трясутся. — Жан? — Да? — Доктор Агрест всё ещё проводит сеансы? Жан отвечает не сразу. — Простите мне мою дерзость. Но вам следует держаться от неё подальше, мадам. — Это ещё почему? Одри разбавляет возникшую паузу усмешкой. И это действует на Жана, на его лице высвечивается беспокойство. — Ей нельзя доверять. — Но Хлое ты… — Позвольте напомнить, что Хлоя не изображает своего двойника. Боже, откуда в нём столько выдержки? То, что когда-то приятно выделяло его среди нелепого и несуразного персонала — сейчас вызывает лёгкое дуновение жути. Предан, как пёс. Он не спокоен, он — пуст. Одри вычёркивает все эти мысли. Она возвращается к разговору и вздыхает. — Я боюсь, что натворю дел. Пойду и разобью эту стеклянную хрень или… Жан делает шаг, становясь ближе. Одри впервые обращает внимание, по-настоящему замечает, что у него зелёные глаза. Почему-то раньше она думала, что они карие. Или не думала вообще. — Нет, не натворите, — в его голосе гора спокойствия. — Я знаю, мадам, что вы намного сильнее этого. Одри отворачивается, досадливо поджимая губы. Помада смазывается. — Ты ошибаешься. Она как ноготь без пальца. Бессмысленная. И Одри не снимает очки, когда притворяется, что смотрит в глаза божеству. Сидящий за стеклом уродец. Что будет, если залить его раствором формальдегида? Он, возможно, неплохо бы смотрелся в малой гостиной. Зловонные мысли приносят толику удовольствия. Такого тёмного, что из него можно сшить десяток платьев для вдов, и ещё хватит на костюм для вдовца. — Вам стало легче, Одри? Этот конфетный, звонкий голос вытягивает её наружу. Буржуа успела подняться на галерею, в ложу, обитую безвкусным вишнёвым бархатом. Бриджит Чен. Жан предупредил, что та Одри успела подружиться с поддельной Маринетт. — Я чувствую себя прекрасно, — от фальшивой улыбки должны заболеть зубы. Настолько она искусственная, совсем как эта Бриджит. У неё на щеках блёстки и какие-то несуразные цветы в волосах. Одри хочется выйти в дамскую и от всей души проблеваться. — Мама спрашивала, почему вы не пришли в прошлый раз? — В прошлый раз? — О, было очень весело! — закивала Бриджит, вскидывая взгляд наверх. — Мы играли в шарады, и смотрели фильм про Эдвина Хаббла. — Очаровательно, — выдавила Одри. Бриджит широко улыбнулась и фривольно взяла её за руку. Стоило огромных трудов не дёрнуться. — Ох, Одри! В честь него назвали этот телескоп, представляете? — Я… Слышала об этом, да. Чен наконец-то отпустила её ладонь. Она подошла к ограждению и посмотрела на толпу внизу. Одри осторожно приблизилась и решилась спросить: — Ты когда-нибудь задумывалась, почему именно этот театр выбран местом для встреч с божеством? Бриджит вскинула на неё неправдоподобно синие глаза. В них промелькнуло удивление. — Вы не помните? Муж нашей матери, нашей дорогой создательницы, работал здесь. Он был очень талантливым актёром, — она чуть прищурилась. — Странно, что вы забыли… — Ничего странного, — усмехнулась Одри, внутренности которой сжало противное льдистое чувство. — Из моей головы много чего вылетает в последнее время. Лицо Бриджит просветлело. Она мягко улыбнулась. — Такое бывает… О, ваша дочь на сцене! Хлое шло мягкое свечение прожекторов за её спиной. Она не улыбалась. Вот она — искренность. Отказ лепить на лице эмоции, которых не испытываешь. Хлоя не улыбалась. Опасная мелочь. Одри подобралась, громкое железистое предчувствие стучало по сердцу. — Счастье — естественное состояние для человека, — произнесла Хлоя. В зале успела зацвести тишина. — Как и скорбь по близкому. Мне не стыдно признать, что я грущу. Потому что я разбита. Чёрт возьми, я потеряла отца! — Хлоя коротко и мрачно рассмеялась. Молчание толпы оборачивалось вокруг шеи Одри скользкой петлёй. Она послала растерянной Бриджит улыбку и поспешила к лестнице. Голос Хлои продолжал потрошить тишину. Безумие. — Есть ли это грех? Грешно ли это? В любом случае мне наплевать. Я отказываюсь отдавать божеству то, что делает меня человеком. Живым человеком, а не этим улыбающимся картоном. Люди не расступались, они все словно замерли, и Одри пришлось буквально расталкивать их. Сталкиваться с чужими телами. В другом случае это бы вызвало отвращение. Сейчас голова полнилась другим. — Так что, — Хлоя тяжело выдохнула. — Хватит улыбаться, придурки! Хватит ул… Кто-то додумался выключить ей микрофон. Одри наконец выбралась к сцене. Она взбежала по боковой лесенке и отпихнула дочь в сторону. — Ты что, с ума сошла? — зашипела Одри сквозь проволоку улыбки. — Это самоубийство! Хлоя лишь выше вздёрнула подбородок и шмыгнула носом. Одри шумно набрала в грудь больше воздуха и повернулась к зрительному залу. Шёпот надвигался со всех сторон. — Друзья, друзья! — Одри улыбнулась. — Это была, конечно, шутка. Хлоя пристрастилась к драматургии. Вжилась в роль, ха-ха! Перевёрнутая правда обжигает горло. Микрофон оживает, и Одри снижает голос. — Наши сердца полны света и радости, не так ли? Это то, чего хотел бы Андре. Путь к абсолютному счастью. Зал наполняют сначала редкие аплодисменты. Потом паузу между словами заваливает шум рукоплесканий. Одри отворачивается, чтобы скрыть дёргающийся угол губ. Хлоя бросает на неё тёмный от презрения взгляд и отворачивается. Шаг, два — и она исчезает за кулисами.

*

— Мне кажется... Кхм. Да. Кажется, я видела, как на лицах некоторых начало отражаться понимание. Ты когда-нибудь видела лунатиков, Маринетт? — Нет. — Я тоже, — Хлоя стиснула одну ладонь другой. — Но мне кажется, это что-то похожее. Видеть человека, застрявшего между сном и явью. Боже... Она повторила слово «кажется» три раза за две небольших реплики. Сердце продолжало беспокойно брыкаться в груди. Маринетт поднялась и бросила, что скоро вернётся. Она едва коснулась её плеча, слегка сжав то своими пальцами. Хлоя продолжала смотреть на дощатую стену. С низкого покатого потолка свисала глупая лампа. Она постоянно раскачивалась, будто передразнивала кого-то. Маринетт вернулась с двумя чашками чая. Пузатую, зелёную вручила в руки Хлои. — Я хочу увидеть это божество. — Что? — Хочу понять, что это такое. Хлоя стиснула тёплые стенки кружки и пригляделась к Дюпен-Чен. Она выглядела серьёзной и собранной. Словно давно решила, что нет лучшего способа провести своё время, чем любоваться на мерзкую хрень в стеклянном ящике. Она пожала плечами и сделала глоток. Господи боже, ей тут же захотелось сделать ещё один. Хлоя никогда не любила чай. Он всегда был либо слишком горьким, либо безвкусным. Но этот… Хлоя отпила ещё немного, чтобы распробовать. Она чувствовала цвета, растекающиеся во рту. Дымчато-розовый — цвет песка как одном из пляжей в Сардинии и нежно-жёлтый как сердцевина луговой ромашки, и, наконец — тёмный, насыщенный синий, сплетающийся с тенью бархатистой горечи. Цвет… августовской ночи, когда выходишь на балкон и поднимаешь хрустящую от бессонницы голову и первое, что видишь, это рассеянные перемигивания звёзд. — Роджер установил слежку за двойником своей дочери. Хлоя просто перевела тему. Вряд ли Маринетт изменит своё решение. Переубеждать её не было сил. О, она хороша… Нашла просто идеальное время, чтобы признаться какую чушь затевает! Хлоя тихо хмыкнула своим мыслям и прикрыла глаза. — Одри тоже кое-что узнала, — вдруг оживилась Маринетт. — Театр, в котором всё это происходит, в нём играл муж этой… Ты поняла. Хлоя резко открыла глаза и уставилась на Дюпен-Чен. — Это… Подожди, откуда ты знаешь? — Оксана рассказала. — Ясно, — Хлоя поставила чашку на накрытый ковром столик. — Спасибо за чай. — В последнее время ты слишком часто осыпаешь меня любезностями. Меня это тревожит. — Да? — Хлоя провела рукой по волосам. — Не замечала. Маринетт вскочила. От её быстрых шагов по комнате, лампа вновь начала кривляться. — Я думаю. — взмах рукой, и вот лампа раскачивается ещё истеричнее. — Чёрт! Я думаю, нужно разузнать больше про театр Одеон, может, мы сможем… Хлоя медленно поднялась. — Мы? Маринетт остановилась, раскрасневшиеся после чая губы хлипко дрогнули в смешке. — Да, мы. Пока Роджер следит за своей не-дочерью, мы не будем терять зря время. Терять зря время, которого, возможно, у Хлои не осталось. Песочные часы стоят над обрывом, и одно дуновение ветра, или крыло неугомонной птицы, и… Как всё хрупко. — Да, не будем, — тихо повторила Хлоя и схватила своё пальто, чтобы вытащить из кармана телефон. — Ладно… Она вбила «Театр Одеон» в поисковик. — Что ж, это оказалось просто, — усмехнулась Хлоя, пролистнув страничку официального сайта и найдя раздел «Труппа». Маринетт села рядом, и их плечи соприкоснулись. Хлою это отвлекло ровно настолько, чтобы не сразу заметить очень смутно знакомое лицо. Она перевела взгляд на имя под фотографией. Габриэль Агрест Совпадение или?.. — Маринетт, — Хлоя шумно вздохнула. — У нас есть первый подозреваемая, хотя это... Это так глупо! Дюпен-Чен положила ладонь ей на колено. Незамысловатый жест, возвращающий на землю. — Кто это, Хлоя? — Зачем вы здесь? Эмили выпрямляется и складывает руки на коленях. — Пришла поддержать. Когда я услышала о произошедшем, я сразу подумала про тебя… Хлоя тупо уставилась на Маринетт. Пока она наблюдала за тем, как синие глаза высветляет нетерпение, в голове билось глупое, единственное, от того ещё сильнее глупое, слово. Почему? Почему.

*

Роджер застыл посреди комнаты. Раньше здесь жила Сабрина. На подоконнике всё ещё покоится коллекция камней и минералов, но они не блестят так ярко, похороненные под слоем пыли. Конечно, его Сабрина бы это не допустила. Роджер вздохнул и обвёл взглядом рабочее место. Всё тот же порядок, вот только нечто казалось неправильным — словно ошибка в слове — алыми лепестками выбивалось из картины. Роза. Одна единственная роза, засунутая в дешёвую терракотовую вазу. Роджер вытащил цветок и бегло отметил — конец стебля светло-зелёный и сухой, не знавший воды. Но лепестки на ощупь шелковистые, пахнут робкой сладостью. — Что ты делаешь? — полный беспокойства голос не-Сабрины застал врасплох. — Н-ничего, — Роджер торопливо опустил розу обратно в вазу. Раздался сухой стук. — Просто... Эм.. Ты никогда не любила цветы. — Это особенный цветок. — От кавалера? — напряжённо улыбнулся Ренкомпри. Не-Сабрина поправила очки и сложила руки на груди. Она мотнула головой. Вид у неё стал недовольный. — Не трогай его больше. — Понял, — Роджер приподнял руки, словно арестованный перед конвоем. — Что будешь на ужин? Могу сделать твою любимую запеканку. С грибами. Копия его дочери наморщила нос. — Ненавижу грибы. Роджеру оставалось только вздохнуть. Кем бы не был создатель двойников, он явно не думал о деталях. И этот цветок, эта чёртова роза! С ней явно что-то не так...