Балтовая почта

Вествогёй (норв. Vestvågøy) — остров и коммуна в фюльке Нурланн, Норвегия. Является частью исторического региона Лофотен.

                                           

—  Мои родители жили в Баллстаде на Вествогёе. Отец был одним из самых влиятельных и богатых рыбаков, а мать работала простой почтальоншей, не зная, что она потомственная балтовейка. Я у нее родился больной. Вечно светился и аномально краснел. Отец из-за этого хотел меня потопить, как неудавшегося котенка. Но мать цеплялась за мою жизнь всеми способами и наконец придумала сдать в монастырь совсем младенцем, на воспитание почтенным монахам. И больше с родителями я никогда не виделся… Ливси лежал на сиреневой софе и неспешно курил, смотря пусто вдаль. Мы расположились по разным сторонам от него. Присцилла с глубокой печалью глядела на Черрисена, готовясь заплакать. Я слушала его спонтанные рассказы, нервно водя пальцем по полу. И мы вдвоем молчали, не смея и слово пикнуть. Не хотели. Давали Ливси выговориться. Правда, Гарасу шумел на заднем дворе, создавая стрелу для лука из черной стали. Но казалось, что повсюду была тишина и тьма, и только хриплый тоскливый голос Ливси отдавался эхом в сердце. А из сигаретного дыма бесконечно вырисовывались силуэты хмурого мужчины и хрупкой женщины, мрачно бродящих по холмам Вествогёя. Липкая тревога засела у меня внутри. Судя по галлюцинации Черрисена, его детство не было насыщено божьими благами. Какая ужасная ирония… — Мужской монастырь Святого Верманда находился на отшибе между Лекнесом и Гравдалем. И я в этой глуши гребанной рос. Моим первым словом был «дух», а шажки сделаны на полу детской кельи. Питался до поры до времени одной смесью, ибо даже кормилицам не разрешено было посещать монастырь, что, в прочем, логично. Но плохо для маленького меня.     Вся эта святость и доброта была простой мишурой на смех черту. Монахи меня воспитали с натугом. Без любви и даже привязанности. Кажется, они больше меня презирали. Их не устраивала моя особенность. Они вечно пытались ее стереть, как пятна на рубашке. Но не получалось, и это их злило изо дня в день. Правда, монахи этого не говорили мне прямо и тихонько продолжали начитывать Библию и молитвы, кормя постными завтраками. Только отец Андре, настоятель монастыря, никогда не упускал случая вякнуть, что я настоящий сын Сатаны. Хотя сам был прямо таки его братом с этой козлиной бородой и ехидными маленькими глазками. Мерзость. Я любил рисовать его с рогами на голове и подкидывать эти рисунки за обеденным столом. Меня наказывали, но было все равно. Я хотел делать ему гадости так же, как он делал мне. Хотел утихомирить свою горькую обиду на весь мир. В частности на этот монастырь, потому что там не было жизни. Только затхлые коридоры, заунывные песнопения и попытки выгнать из меня невидимую хтонь молитвами и смирением. Бог это место едва ли посещал, ибо все в нем было ненастоящим и насильным, пустым и безжизненным. Мне всегда казалось, что даже святые на иконах это понимали, но продолжали делать вид, что да — место святое, надо улыбаться и махать. Чем бы дитя не тешилось, как говорится.     Но я продолжал расти и развиваться, узнавать о мире и его прелестях из стареньких книжек. И тяга к приключениям, к познанию Вселенной росла вместе со мной. Так, в года четыре я узнал, что через дорогу, почти рядом с моим «домом» находилась воскресная школа при женском монастыре. Там учились хорошие девочки и мальчики, рисующие иконы и поющие о Христе своими тоненькими голосами. Дух бунтарства взял верх, и я однажды посетил эту школу… Нежное солнце вдруг осветило маленькую улыбку Ливси. Она была мимолетной, но до того радостной и детской, что на уголках глаз скапливались слезы. Ещё и эти лучи добавляли большей изюминки. Черрисен стремительно поддавался приятной тоске и редким светлым воспоминаниям. Не могу представить, насколько они были для него ценны.  Он рвано вздохнул и продолжил тихо-тихо, будто полностью погружаясь в давнее счастье: — Вот там-то была настоящая жизнь. Она везде пела и цвела, мелькала в глазах кроликов и шелестела в ветвях вишни. Там были чудесные сады и уютные классы, детские рисунки и самые вкусные на свете булочки с сахаром. В этой школе учились самые улыбчивые и дружелюбные дети, а преподавали и заботилась самые добрые монахини. Среди них и была матушка Сильвия… Морщинистая такая, с очками на переносице и плоскими губами, глубоко верная Богу, Любви и Жизни. Милосердная… Мягкая… Ласковая…  Ливси выдохнул серый дым и тут же прижал руку к глазам. Губы его задрожали, щеки задергались. Похоже, он старался сдержать плач. Несколько минут Черрисен легонько всхлипывал и утирал о рукав кофты слезы. А потом снова успокоился. Опустил глаза в пол и кинул окурок в пепельницу. Затем достал ещё одну сигарету. Мы только наблюдали за его движениями. — Она-то меня первая и заметила, матушка Сильвия, — щелкнула зажигалка, показался маленький огонек. Ливси снова закурил, — и привязалась ко мне. А я к ней. Она действительно стала мне как мама. По-настоящему воспитывала и учила жизни, рассказывала о мире и его прелестях, порождала истинную любовь к Богу и всему тому, что он делал, делает и будет делать для нас изо дня в день. Каждый день я сбегал с монастыря и приходил к матушке Сильвии на деревянную лавочку в школьном дворе. Лежал у нее на коленях, учился плести венки, а она гладила мои волосы и что-то тихо рассказывала с прикрытыми глазами. И улыбалась. Нежно так. Я никогда не хотел уходить от матушки и все время проводил с ней. С самого утра бежал в школу и приходил обратно только к пяти вечера. Сначала отец Андре был против, мол, нечего маленькую хтонь выпускать, пока не вылечится… Но матушке Сильвии удалось его убедить, что ничего нет такого в том, чтобы приходить в воскресную школу и узнавать что-то новое, общаться с детьми.  Она никогда не считала меня монстром, хотя видела мои красные руки. Наоборот матушка все сравнивала меня с маленьким Христом. Но никогда не хотела, чтобы я примерил терновый венок. За такое отношение ко мне я любил ее ещё больше. Не желал разочаровывать и гневить ни на минуту. Только в обществе матушки Сильвии и цветущих садов мне было хорошо. А в монастыре всегда было плохо. Все любовное и живое во мне тут же исчезало, а появлялось только злое и греховное. Даже хваленые чтения Евангелия не спасали… Вдруг Ливси поднялся, до хруста сжимая сигарету в пальцах. Он нахмурился, кусая губы в безмолвной ненависти, столько лет таившейся в душе. И промолвил глухо и натужно: — Чем старше я становился, тем больше монахи проводили надо мной всякие манипуляции. Заставляли пить святую воду и самому читать Библию вслух, молиться в комнате, полной распятий.  И все смотрели. Выжидали чего-то. Хотели, чтобы во мне пробудился демон.     А я просто уставал и злился. В монастыре я не был спокоен. Он меня душил. А ехидную морду отца Андре, что все эти ритуалы заставлял проводить, хотелось разбить об пол, как чашку. Но матушка Сильвия, ее настоящее воспитание и доброе отношение ко мне не позволяли сделать это. Я бы тогда чувствовал себя очень виноватым и больше никогда бы не смог смотреть в глаза ни ей, ни Богу на иконах… Несмотря на то, что светило солнышко, лицо Ливси было мрачным и поникнувшим, совсем осунувшимся. Его словно испачкали в саже, пока мы с Прис моргали или отворачивались. Глаза влажные, затуманенные, смотрели куда-то под землю. Под ними особо выделялись фиолетовые напухшие мешки. Губы все оказались искусаны до крови, лоб стал морщинистым, как у старика. Мне показалось, что Ливси вмиг иссушился подобно некогда чистой плодородной реке… Или умер и уже начал медленно разлагаться. Черрисена делало живым только дыхание и еле двигающиеся руки. И тем не менее мне становилось страшно.  Он долго молчал. Жутко, таинственно. Хотелось заткнуть уши и закрыть глаза. Невыносимо.  — Но вскоре случилось то, что я до сих пор не могу себе простить, — наконец промолвил Ливси, и я чуть не подавилась слюной от этой гулкой, пропитанной горечью хрипотцы. Он же поднял голову и посмотрел прямо на нас. Пусто и в то же время жалостливо. Потом заговорил с ужаснейшим натугом: — Я… правда… не знаю… Как так получилось… Я даже и не думал, я… не хотел… я думал… защитить… только и всего…  Черрисен точно готов был закричать от бессилия и душащего горя. Присцилла подвинулась к нему и аккуратно, будто хрустальную куклу, обняла, гладя по голове. Ливси часто задышал, сжав ее одной рукой и жмурясь. Сигаретный пепел падал на его колени, но Черрисену было наплевать. Он пытался сдержаться, не хотел плакать и истерить перед нами. Не привык открываться людям и обнажать душу. Боялся этого, как огня. Стремился избежать любым способом, смеясь и улыбаясь. Даже сейчас Ливси дрожал и задыхался от воспоминаний, но пытался хихикнуть и будто перевести все в рутинную историю. Я поняла, что открытость и любовь сыграли с ним злую шутку, а отсутствие друзей и близких в жизни только больше закрыли Черрисена от всего мира, сделали замкнутым и переживающим все внутри. Как же ему было тяжело… — Монастырь женский был стареньким… Весь разваливался… — Ливси начал качаться тихонько из стороны в сторону. — И матушка Сильвия шла в тот день рядом с хлипкой колонной… Я видел, как эта колонна начала падать на нее, а она не замечала… И решил применить свою аномалию… — он принялся показывать какие-то толкающие жесты, и с пальцев посыпались красные искры. — Я спас матушку Сильвию… Откинул этой силой в сторону… Но огоньки попали в нее… И позже… Матушка заболела… тяжело… У нее было что-то вроде бронхита, я не помню… И каждый день все молились за ее здоровье… Что монахи и монахини, что дети… Я не знал перерыва тогда… Не ел и почти не спал… Все просил у Господа спасти ее… Просил прощения за то, что использовал эту ужасную силу, хотя надеялся, что это не я, что тогда было просто осеннее обострение… Впервые за все время нашей дружбы я увидела, как Ливси по-настоящему плачет. Из его голубых небесных глаз лились бесконечно слезы, подобные дождю. Губы и кадык содрогались в горестной агонии. Всхлипы теперь были слышны на всю комнату, перебивали шум станков Гарасу. И невольно в моем горле тоже встрял комок, а глаза затуманила пелена слез.  — Матушка все равно умерла… — произнёс рвано Ливси. — Ее похоронили на ближайшем кладбище… И тогда все окрасилось в серый и приобрело отвратительные черты. Я так скорбел о матушке Сильвии, ничего меня больше не интересовало… Я точно гнил изнутри… И за всем этим не заметил, как отец Андре с монахами приготовились к ритуалу экзорцизма… Сразу вспомнилась недавняя галлюцинация. Этот Андре с ободранными четками, посиневший от страха маленький Ливси, серая могила и большие бараньи рога… По спине прошелся скользкий табун мурашек. Не верилось, что с совсем маленьким ребенком могли сотворить столь ужасную и тяжелую процедуру так расчетливо и холодно. Да эти монахи были просто безбожны! Ничего святого, даже капельки! — Меня отвели в подвал. Держали там, в пустом зале, привязанного к двум колам. Все смочено святой водой, но пахла она так, будто протухла. И куча распятий. Икон. Они смотрели на меня жалобно. А я много плакал и кричал. Меня прямо разрывало изнутри от горя и желания спастись, убежать далеко-далеко… Я звал матушку Сильвию, но понимал, что она больше не придет… И от этого мое сердце болело все сильней. Я чувствовал, что вот-вот умру…     И, видимо, моя боль была настолько мощной, что красные силы переполнили все тело. Отец Андре с монахами не успели толком ничего сделать. Только все началось, только стали силком держать и читать молитвы, как из меня что-то вырвалось, большое и багровое, яркое… Оно взорвало все вокруг. Подожгло. Монахи пропали в этом огне. Я же… потерял всякий контроль и с цепями на руках сбежал через окно. Не помню, как приземлился и что поранил… Я был в истерике тогда. Орал и ревел на весь Вествогёй, уверен. Думал, что все — это конец. Был в отчаянии. Понимал, что всех убил и остался один… Что я… И вправду монстр, недостойный семьи и друзей, жизни… Ужасный и кровожадный, который так и погибнет в лесу…  И вдруг Ливси перестал плакать. Утер глаза и щеки, шумно шмыгнул и поднял взгляд на небо. Оно уж было закатным, постепенно окрашивалось в синий и прятало солнце за холмами. Но лучи упорно не хотели засыпать, а все игрались на покрасневшем заплаканном  лице Ливси… Делали его живым, впивались в очи, скрывали мешки и морщины, уничтожали кровь на губах. И я заметила, как у Черрисена появились мелкие ямочки на щеках.  — Но потом… Из леса вышел Он, — в его голосе начали слышаться теплые нотки, пропитанные глубокой любовью и уважением, — Лорд Накомисс… Тогда, правда, я не знал кто он, в пылу эмоций посчитал обычным мужчиной. И ведь даже не мог сказать ничего. Только плакал и тянулся к нему беспомощно, как слепой котенок, у которого погибла мама… И Накомисс взял меня на руки, а затем пошел на Остров комет… Много меня успокаивал по пути, гладил… И я заснул крепко… Это был самый спокойный сон в моей жизни. А потом уже проснулся на Острове, и Накомисс все рассказал. Он слышал, как я звал его в монастыре, и поспешил на помощь. И… Я считаю, что тогда свершилось настоящее Чудо в самом божественном его понимании. Я и подумать не мог, что Бог услышит такого жалкого ребенка…     А потом он ещё и стал меня сам воспитывать, растить на Острове. Сначала долго выхаживал, лечил. Приобрел в комплексе квартиру для меня и там готовил еду и читал сказки на ночь. По утрам отдавал кураторам на тренировки — я учился быть балтовеем. Да-да, эта аномальная красная сила была балтовой. Но такого цвета и проявления потому, что во мне оказалось много кальция. У меня… гиперкальцемия. Наследственная. Так сказал папа.  — Это ты про Лорда Накомисса? — поинтересовалась Сцилла, пока я моргала в недоумении.  — Да-да, я зову его папой, — выдохнул Ливси, — потому что он и вправду стал мне как отец за все эти года… Всегда хлопотал и переживал, делал все для меня. Как матушка Сильвия когда-то… Только благодаря Накомиссу я обрел новый дом и нашел свое призвание, стал наконец свободным. Начал много путешествовать. Изучил больше сотни миров, их культуру и природу. Написал об этом кучу домашних энциклопедий. Создал иномирный сад в квартире. Задышал по-новому. И пускай обо мне ходило много дурных слухов, и много балтовеев скоро отстранялись, я знал, что папа мной гордится и любит. Жаль только, что папа начал как-то странно кашлять и часто пропадать, и к двадцати годам старые травмы и воспоминания снова овладели мной. Тьма прошлого покрыла меня полностью, обездвижила и подсадила на лекарства по рецепту психиатра. Я не смог самостоятельно уложить все по полочкам и вновь зашить раны. Теперь медленная смерть матушки стоит у меня перед глазами каждый день, а кресты напоминают об отце Андре и том подвале… Это отбирает много сил, потому я проглатываю залпом таблетки, просыпаю работу и пытаюсь отвлечься от всего в других мирах. Иногда просто лежу пластом на полу весь день, иногда играюсь лезвием бритвы. Держусь только ради папы… и вас. Наверняка вам будет грустно, если я помру.  Хотя кто знает, может, оно и к лучшему. Квартира отчистится от банок лимонада и окурков.  — Идиот! — вспыхнула Присцилла и несильно ударила по затылку. Я считаю, заслуженно. Такие шутки были не к месту! — Все-все, ладно, — посмеялся впервые за весь день Ливси и потушил сигарету. И на протяжении следующих десяти минут ничего не говорил. Я думала о том, как же Черрисен был несчастен. Хотелось его обнять и не отпускать никуда. Лечить объятиям, как Накомисс. Жаль, что такой способностью ни я, ни Присцилла не обладали. Хотя Ливси успокоился. А потом шум заднего двора прекратился. В комнату вошел Гарасу. В руках он держал готовую стрелу ёдуриеда. Острую, обвитую нитями серого бамбука, с красно-фиолетовым цепляющим градиентом и узорчатой дымкой. Она идеально подходила для Дизелева лука из черной стали.  — Вот, держите, — сказал Агимура, протягивая стрелу, — денег можете не давать. Это будет как награда за то, что вы мне поможете в спасении Эйзосекая.    ***  Да, Гарасу несильно волновали деньги или какие-либо материальности. Для него плата за труд обычно носила духовный характер, окупалась поступками и благодарным добрым отношением. Вот и мы решили именно таким способом отработать стрелу ёдуриеда, оказав помощь Агимуре. Хотя мы бы и так помогли. Он действительно нуждался в этом. Гарасу подробно рассказал свой план. В нем активное участие должен был принять Ливси, притворившись тем самым Плодом Уродства. Я и Присцилла будем гражданами, сдавшими фальшивого мальчишку. Таким образом мы втроем и проникнем во дворец, и отвлечем армию и инокотэ, чтобы Гарасу незаметно скрылся в  коридорах. Потом же мы с Присциллой затеряемся в толпе для подстраховки, а Ливси поместят в стеклянный сосуд. И когда обнажится Тэкера-окко, а с ней смертельные шипы, Агимура выпрыгнет в самый подходящий момент с Хакайя и обрубит дерево на инокотэ. По идее Ливси не должен пострадать, ибо выброс магии Тэкеры-окко будет настолько сильным, что разобьет сосуд до того, как шипы пронзят тело.  — Нет. При всем уважении мы не сможем пойти на такие риски. Мы не допустим, чтобы Ливси погиб. Он нужен всей Вселенной. Нам с Ариной и подавно!  Присцилла была категорически против. Взгляд грозный, брови зло нахмурены, стан как никогда прямой и уверенный. Даже от ее скрещенных напряженных рук и широко расставленных ног веяло строгостью. Она не была настроена на какие-либо дискуссии и молвы. В ее ответе, удивительно, не было ни капли сомнения. Казалось, Косбири костьми ляжет, но не допустит Ливси до такого опасного задания. Да что уж там, я сама дрожала только от мысли о том, что всплеск Тэкеры-окко окажется в самом деле слабым, и шипы все-таки убьют Черрисена. И произойдет все это так быстро, что ни я, ни Прис не успеем его спасти. Только похоронить на чужой земле… И тогда нимб Лорда Накомисса окончательно потемнеет. А нечто с глазами и щупальцами будет только радо. Бррр, ну нет уж! — А может, все-таки найдется другой выход, Гарасу? — мой вопрос должен был звучать с такой же строгой интонацией как у Сциллы, но на деле я его просто промямлила с дрожащей желтой рукой. Она словно чуяла, что дело дрянь, и подавала сигналы всему телу. Подсказывала, что если Ливси или кто-то из нас погибнет в схватке с Тэкерой или сосудом, то балансу от этого лучше не станет. Шептала, что понадобятся и посторонние силы для спасения инокотэ, что стоять в стороне не получится…  — Понимаю вас, — сказал спокойно Агимура, упаковывая меч Хакайю в продолговатый бамбуковый мешок. — Конечно, и я по-настоящему могу сдаться, мне, впрочем, не жалко, но тогда стратегия плана немного… — Я не фехтовальщик, — перебил его Ливси, хлебавший остатки мисосири и запивая все вишневым лимонадом. Интересно, сколько банок у него ещё было в рюкзаке? — поэтому как следует ударить психушку не смогу. Все пойдёт наперекосяк в ее пользу. Но вот сойти за уродца и посидеть в сосудике – это по мне.  — Да ты с ума сошел! — согнув руки в кулаки, взвизгнула Присцилла. Я даже чуть не оглохла. — Дурак, идиот безбашенный! Можешь геройствовать на Острове в своей комнатке за телеком, но не здесь! Не в той ситуации, когда цена за победу - твоя жизнь! Ты-то ее не ценишь, а мы - да! И я не позволю…  — Напомню, что я не безрукая амеба, — вновь оборвал Черрисен, — и если что, смогу разбить стекло сосуда своей магией. Да и я уверен, что все пройдёт гладко, ибо Тэкера-окко явно уже совсем не блещет умом. Огромный Цумино скрыт от ее глаз больше тысячи лет, и она до сих пор его не обнаружила. А какую-то там букараску в виде тебя, Гарасу, и подавно не заметит. Так что выживем мы все. Агимура безмолвно кивнул и надел мешок с мечом на плечи. Затем отошел к шкафу и принялся что-то в нем искать. Я бессильно выдохнула, понимая, что эти двое, загоревшиеся одной идеей, не изменят своего решения. В этом Ливси и Гарасу были похожи. Люди-идеи, люди-слово, люди-герои.  Тоже своеобразные художники, которых мне нужно будет точно поддержать, чтобы сохранить жизни… Вопреки страху, мыслям и пульсации черной руки. А Присцилла же закачала головой, раздраженно приговаривая:  — Конечно, конечно… Меня ж ведь никто никогда не слушается. Все потому что я лишь прилежная не видная балтовейка Присцилла Косбири, к тому же бывшая простая рабочая без голоса… Но хотя бы один раз… — Это не из-за твоего характера, и не из-за положения, и не из-за прошлого. Да и ты врешь, я почти всегда тебя слушаюсь, — отмахнулся Ливси, вставая и потягиваясь. Затем он выдохнул и промолвил ровно: — Просто всякие спасения и планы — издержки работы. Балтовеи, поддерживая эволюционный баланс, не только кладут посылки на пункт выдачи, но и переодически помогают иномирным гражданам. Да и я страдаю от подсознательного желания вновь и вновь вспоминать кровавые дни моей юности. Теперь Косбири удрученно выдохнула и потерла переносицу с наигранной усталостью. Мол, все ясно с тобой, бестолковый Черрисен. А он уже принимал лохмотья от Гарасу. Назад дороги не было. Я воображала кучу развитий событий и готовилась всех защищать, безжалостно развеивать по воздуху всякие неприятные запашки гнили и яблок. А ещё вырывать те рыжие и золотистые пряди, торчащие из-за колючих кустов. *** Собравшись с вещами, силами и мыслями, мы поспешили во Дворец Чторисонукотэ. Он находился в самом центре Хоухэна, точнее над ним, в облаках, в знак возвышенности и величия правительницы. Луна Эйзосекая все быстрей багровела, и толпы миррроров стремились в столицу, чтобы посмотреть, исполнится ли Ритуал Очищения или же уродливый мальчишка так и не объявится. Из-за местоположения Дворца и оживленных округ путь наш оказался трудным и длинным. Пришлось развить скорость вото до предела, чтобы добраться до города, а там скрытно побежать по крышам, дабы никто ничего не заподозрил. Мол, мы возникли совсем случайно, а не плелись непринужденно с Плодом Уродства среди остальных граждан.  Земля Эйзосекая мерзко и унизительно трепыхалась от разговоров про мертвую полукровку, воды содрогались от тяжелого шага мирроров, а каждая стеклянная ветвь хищно ожидала прочувствовать свежую кровь. В эту ночь сгустился противный серый туман, что скрыл изумительные здания и холмы. Из звуков было только озабоченное клокотанье, а нос заполнял смрад саке и серебра. Весь мир был как на иголках, все живое и неживое, красивое и уродливое ожидало чего-то грандиозного, смотря на Дворец под покровом багровой ночи. Думалось народу, что вот, совсем скоро свершится Ритуал Очищения, и Красота излечится от всемирных грехов, Тэкера-окко сбросит гнилые ветви, и вновь воцарится прекрасный баланс. Гарасу все это слушал, видел, и только водил носом да закатывал глаза… Но я впервые чувствовала, что внутри него все дрожало и гудело. Он безмолвно волновался перед миссией и боялся смерти, о коей неустанно говорили мирроры. Агимуре явно это было слушать не в новинку, но сегодня сплетни особенно больно резали по ушам. Сдержать эмоции оказалось трудно при знании всей истории и этой кухни с Древом. И, кажется, ему очень хотелось прокричать правду на весь Эйзосекай. Но Гарасу сдерживала осторожность, привычка держать все в себе до самого конца и любовь к своему образу загадочного холодного кузнеца. А успокаивал нервы и возвращал к реальности маленький кулон с портретом милой и ласковой мамы — Акейн-окко. Однако во Дворце он точно выложится на полную, превзойдет самого себя. Я это тоже ощущала.  И также чувствовала, что всю дорогу за нами следовали два дисхармона. Рыжий румяный парень в красной мантии и худощавый высокий мужчина в молочно-белой. Вероятно, Метрикос и Синезис. Их упоминал Расуль во сне. Тени двоих проглядывались на опустелых тэджинках, глаза мелькали средь напряженно горящих огней, а длинные руки отчаянно цеплялись за чужие кимоно, пытаясь дотянуться до нас. В особенности до Ливси. Дисхармоны явно ждали подходящего момента, чтобы полакомиться сгустком гармонии Черрисена, ведь он был таким ярким и красным… Для них как стейк с кровью, не иначе. Ну ничего, отведают желтой руки Арины Востоковой! Только когда мы поднялись на одну из крыш Хоухэна, я поняла, что упустила их из виду. Так ещё и вновь заметила в руке Ливси ржавый крестик. Он, закутанный в лохмотья, опять его мял, и дымка затмила голубые глаза. Черт, эти дисхармоны действовали быстрей, чем те две девушки! Они, кажется, становились все сильней… Ну, подумала я, делать нечего, придется спасать от злых нападок на ходу, на самом верху крыш, в толпе озабоченных мирроров и с взволнованными Гарасу и Прис. Я незаметно приложила темную руку к кресту и скоро окунулась в море темных галлюцинаций Ливси. Недавно в мое окно влетел голубь. Белоснежный, как облачко! Но ужасно напуганный и чем-то будто опечаленный… Видно, именно поэтому он врезался и разбил окно. Конечно, голубь поранился — осколки впились в чудесное тельце и окрасили его в багряный цвет. Я тогда очень сильно испугался и, укрыв бедного друга в простыню, побежал стремглав к матушке Сильвии за помощью. Монахи и отец Андре в это время молились, поэтому я смог без проблем увильнуть из монастыря. Потом прибежал в школу, показал голубя матушке, и она засобиралась со мной к знакомому лекарю в Лекнес. Требовалась профессиональная врачебная рука, сама бы матушка не справилась. Я и рад был, ведь уже забыл свой последний визит в город. Кажется, тогда я был совсем малышом! Может, пока Наки лечат (так я назвал голубя), познакомлюсь с другими людьми и поброжу по городским переулкам. Должно быть весело и интересно! Так и думалось мне, пока мы не прибыли в Лекнес. Я шел под руку с матушкой, сжимал ее крепко-крепко, потому что было ужасно некомфортно и дурно в городе. Дома покрылись пылью и копотью, меж их крыш пауки плели большие и длинные паутины, похожие на батуты. Все двери и окна были намертво заколочены. Цветы в клумбах давно завяли. Повсюду валялся бумажный мусор и птичьи трупы. Стоял отвратный запах гнили и прелости…  И из-за углов выглядывали горожане. Рты открывались и закрывались. Люди словно что-то хотели сказать, но рои червей во ртах не давали. Зато руки были прямо вытянуты, и каждый худощавый костлявый палец был направлен на меня. И смотрели они только на меня своими вытаращенными, покрытыми бельмами глазами. Неужели эти люди не хотели со мной дружить, а только стремились засмеять? Почему? За что? Какое такое зло я им сделал, что не могу даже просто зайти в Лекнес и отнести несчастного голубя к лекарю? Я что, не имею право жить в обществе среди обычных людей?… Не могу здесь играть с детьми и учиться в нормальной школе? Я гожусь только на заточение в келье?.. Они это хотели сказать, указывая пальцами?.. Что я тут не нужен, и меня никогда не будут ждать?.. — Напрасно плачешь, — вдруг произнесла матушка Сильвия металлическим голосом. Он был совершенно несвойственным, и от этой мысли слезы потекли по щекам обильней. Я чувствовал, что снова краснею, и что в венах активно пульсирует эта неизвестная аномалия.  — П-почему?.. Почему они меня не принимают?.. — с заплаканными глазами взглянул на матушку Сильвию. Она почему-то вся посерела и покрылась синими волдырями.  — Ты маленькая опухоль этого мира… — говоря такое ужасные вещи, матушка захлебывалась черной жижей и сильно тряслась, как в приступе эпилепсии. — Ребенок, брошенный и отвергнутый родителями, никогда не будет нужен и обществу. Глупый, ограниченный своими жалкими мечтами и четырьмя стенами серой комнаты… Он никогда не сможет быть полезен, направляя все свои силы на собственное самобичевание и попытки понравиться хоть кому-то, найти себе место. А такие как ты, Ливси, изначально не были угодны Богу. Вы, больные сироты, неудачные души Жизни, исполняете только роль мелких демиургов. Можете лишь разрушать.  Я почувствовал, как в моих руках что-то начало растворяться и растекаться. Опустил глаза и увидел, что бедный голубь Наки превратился в сплошную смоляную гнилую жижу.  Я его уничтожил… Ощутилась ярая пульсация с верхушки крестика. Я переместила пальцы уже туда, и перед глазами предстала совсем другая картинка… Рабочая смена в Балтовой почте закончилась, и я чертил млечный источник в одном из миров. Получалось еще не очень, но папа сказал, что вскоре я набью руку, и тогда рисунок будет идеальным. Так было и будет у всех балтовеев-новичков, говорил. Эти слова меня успокаивали и мотивировали совершенствоваться в балтовом искусстве.  Но попал я не на Остров комет. Это оказалось кладбище монастыря Святого Верманда. Я совсем не понял, как снова появился здесь, в этом затхлом жутком месте, когда-то называвшимся «домом». Обросшее и почерневшее аббатство зло возвышалось надо мною, будто пожирая кучевые облака и активно впитывая влагу, как высшую силу. Но здание было давно заброшено, и Бог вконец покинул его, оставив наедине с россыпью серых могильных плит.  Я стоял в окружении нескольких могил. Они мне были очень знакомы. Каждый портрет, каждое имя. Монахи и матушка Сильвия. Отец Андре. Только его могила была пуста. И тотчас я почувствовал знакомое тяжелое дыхание и дребезжание четок. Все внутри похолодело. Я замер.  — На самом деле во всем виноват я, — говорил медленно отец Андре. Я костями чувствовал, как он ехидно ухмыляется. — Если бы не моя больная убийственная ненависть к особенным детям, если бы не мой гнилой нрав, если бы не моя религиозная политика, то ты бы не взорвался, и никто бы не умер. Твоя и наша жизнь бы шла по-другому. А я затеял это, чтобы заглушить все особое в тебе и сделать послушным слабовольным мальчиком монастыря, ведь я ужасно завидовал твоим способностям и большому сердцу. Знаешь, почему? — теперь Андре усмехнулся шумно и положил тяжелую руку на мое плечо. — Потому что я должен был стать балтовеем. Я был кометой. Но считал, что ими должны становиться только сильные и достойные. И потому однажды зарезал одного бедного тихоню-балтовея в лесу. Он должен был стать моим куратором, но я не вытерпел такой контингент. Я был достоин большего, но тупая Соль Фона этого не понимала и продолжала всучивать жалкого слабака. Единственное решение было избавиться от него. Но Лорд Накомисс об этом мигом узнал и… лишил сил, сбросил в этот монастырь искупать свои грехи до конца дней. И скоро появился ты… Я сразу понял, что ты балтовей, но больной и никчемный, поэтому взялся за твое душевное омертвление, чтобы не дать таким как ты блистать. И не остановлюсь даже будучи мертвым.  Я, дрожа и изнывая от желания убежать, поднял голову на отца Андре и увидел, как он опускает на меня колючий терновый венок. И приговаривает так сладко и удовлетворенно: — Ты возьмешь все грехи на себя и будешь страдать. Страдать до конца своих дней, до изнеможения, до петли. Пока не закидаешь сам себя гвоздями. Милый Ливси~ Десятки шипов терновника пронзили мою голову. Но из моего рта вырвался лишь хриплый бессильный крик. Папа так точно не услышит…  Не успела я уловить пульсацию в другом кусочке креста, как все вновь изменилось, невероятно стремительно и рвано. Так, что в черные пальцы отдала тяжелая боль, в ушах раздалось ужасное гудение, а перед глазами замелькали ядреные острые звезды и лучи. Казалось, будто ещё какая-то посторонняя сила вторглась в нутро Ливси и теперь хаотично много захватывала все, что было в нем, и мешала невообразимую кашу. Все воспоминания, травмы, боль, тусклые нити сгустка… Мне понадобилось несколько секунд, чтобы оправиться от неприятных всепоглощающих ощущений, и желтая рука, дабы ослабить взбалмошные искры и разглядеть в них ещё одно темное пространство… Только почему-то магия черной руки уже не перенесла меня в сознание Ливси. Я будто смотрела на галлюцинацию со стороны, как местный свидетель. И ощущала свое собственное тело, видела его. Могла смотреть по сторонам и двигать руками, ходить туда-сюда. Шуршала моя одежда и звенела эмблема мерифри, стучали каблуки и слышалось тихое дыхание. Сначала я совершенно растерялась и не знала, куда бросаться и что делать. Только мельтешила и оглядывалась в поисках выхода, пыталась вытащить свое сознание из этой галлюцинации, что стала сплошным  недоразумением с запахом тухлой воды и плесневелых стен.  А потом до меня дошло. Это оказался подвал монастыря Святого Верманда. Тот самый, о котором рассказывал Ливси. Здесь было много деревянных распятий и икон, грустных и расплывчатых. Мелкие крупицы серебра были разброшены по сырому полу, а на ближайшем столике лежала раскрытая  Библия, какие-то молитвенники и дряхлые четки, омоченные кровью… — Ма… ма…  Вдруг я услышала слезливый детский лепет, полный страха и отчаяния, смешанный с лязгом цепей. Он шел откуда-то из глубины подвала, таился в самом углу. Пришлось сделать несколько шагов по хрустящему полу, чтобы увидеть… Ливси. Маленького, худенького и бледного Ливси Черрисена с копной растрепанных волос, красными опухшими глазами и дрожащими слабенькими ручками. Он стоял на коленях, прикованный цепями к деревянным колам, и хрипел тихонько, пытаясь позвать матушку Сильвию, увидеть ее в подвале. Но тишина нагло била по ушам, и Ливси снова и снова заливался горестным плачем, глотая слезы и задыхаясь в собственных вздохах. Его часто бьющееся сердечко готово было взорваться, а голос норовил сорваться окончательно.  Наблюдать за мучениями ни в чем неповинного мальчика было невозможно, просто кошмарно. Чужие страдания вызывали у меня дрожь по всему телу и нескончаемые слезы-ручьи. Старые воспоминания сотрясали голову, а спящая скорбь сдавливала сердце. Я хотела освободить Ливси, но чей-то самодовольный, уже до боли знакомый голос не дал этого сделать… — Как хорошо, — из темноты вновь появился отец Андре в этой черной рясе и отвратительной козлиной бородкой. Господи, как же я желала ему врезать! — Одно удовольствие созерцать юного Принца духовного дисбаланса в этих разрушенных стенах с кривыми иконками. Мне такое по душе. Настоящая жизнь! Я чувствую, как она бурлит в моих венах. Ммм… Как хорошо, что мои творения есть даже в таких вещах, они очень ярко выделяются среди всего  золотого гладкого хлама! У братца совершенно нет вкуса. Мертвый и бездарный, как всегда… При всем моей нелюбви к оскорблениям. Только вот этот милашка больно похож на наш прошлый неудавшийся проект… Думаете, это нормально? Из темноты вслед за странным отцом Андре вышел… дисхармон. Один из тех, кого я видела в Хоухэне. Высокий худощавый мужчина с бледной сероватой кожей и несуразно длинными пальцами, покрытыми золотыми перстнями. Шрамы его были малочисленны и изящны, как тонкие загогулинки. Волосы точно пшено, шелковистые и желтые, но короткие. Дисхармоновская одежда, белоснежная и вычищенная до блеска, напоминала церковную рясу, а эмблема посередине представляла собой узорчатый крест. Этому дисхармону подходило имя «Синезис». Да, наверное, это был он. — Жизнь Лорда Накомисса вкупе с историей Яхве представляют из себя один большой цикл, бесконечно ходящий по кругу и повторяющийся из века в век, — а говорил Синезис тихо и спокойно, но строго. Как настоящий священник. — Мальчик — его непосредственный участник. Это нормально. — Как скудно и сухо… — фыркнул устало отец Андре. — Они все еще занимаются этой ахинеей… Тоска зеленая! — Только вот у нашего новоиспеченного Принца даже мамашки нет, да и его душевной гармонии хватит лишь на сахарницу, ха-ха-ха! На этот раз у нас идеальный кандидат!  И тотчас к этим двоим присоединился ещё один дисхармон. Рыжая кудрявая бестия Метрикос с шрамами в виде веснушек, большими голубыми глазами, торчащими в разные стороны ушами и широкой улыбкой. Задорный, шумный, непоседливый… Его красный кафтан под цвет щек был распахнут, показывая мятую рубашку. Символ анатомического горящего сердца оказался неряшливо разделен на две половинки, но Метрикоса это не волновало. Все его внимание сконцентрировалось на кривляниях и томных вздохах да смешках в сторону бедного Ливси… — Какой хорошенький все-таки! Но ему совсем не хватает крови на лице, ха-ха-ха! Вот бы его потрепать немножко, и он бы засветиииился всеми красками боли и духовной тоски! — Сейчас мы это и сделаем, — прошипел отец Андре, возбужденно облизываясь, — закрепим в его нутре статус милого, истинного Принца духовного дисбаланса. Нашего…  Отец Андре поднял руку, и меня резко откинуло в сторону. Я ударилась о кирпичную стену и подобно тряпичной кукле осела на пол, глухо постанывая от боли. В этой галлюцинации каким-то странным образом ощущалась боль. Впервые! Я не могла это осознать, не в силах была выстроить хоть какую-то логическую цепочку, хоть какое объяснение! И все больше поддавалась панике, пытаясь унять боль и через пелену в глазах разглядеть отца Андре с дисхармонами, их действия… Неужели они могли создавать столь материальные галлюцинации? Неужели эти дисхармоны стали за такой короткий срок настолько сильны, столько гармонии переели, что магия обеих моих рук была бессильна? И… Откуда отец Андре знает о планах дисхармонов? Про какого братца говорит? Про какую жизнь в венах? Это так им искусно управляли Метрикос и Синезис, чтобы нагнать жути? Хотя, судя по их восторженным взглядам в сторону Андре, это он ими будто управлял и повелевал… Словно это был не просто сумасшедший настоятель монастыря, а некто выше всех аббатов и епископов в целом. Кто-то совершенно могущественный и страшный…   Со всеми этими вопросами и несчастными попытками встать я не заметила, как отец Андре уже почти вплотную подошел к плачущему Ливси и протянул к нему свою жилистую руку… Только сейчас она сочилась ядерными соками и испускала  извилистые волны с черными искрами и лучами, покрывалась волдырями и множеством любопытных глаз. А под очами этими вырастали пасти, тянущиеся своими языками к мерцающей грудной клетке Черрисена. — Давай, милый, — шептал сладостно Андре, мотивируя его словно поддерживающая мать, — оставь свою гармонию и перейди в то состояние, которое является истинным для тебя с самого рождения. Спокойствие, милосердие, вера, любовь, надежда… Это все не твое. Дорогой, ты никогда не сможешь чувствовать себя счастливым и живым в этом струнном обществе. Так измени его вместе со мной… Создай новую Вселенную без этой наигранной кутерьмы… — Помогите! — закричал тут же Ливси, увидев страшную голодную ладонь, и завился, лязгая цепями. — Не хочу! Я не буду! Хватит, умоляю! Прекратите издеваться, вы все! Я просто хочу жить! Но Андре игнорировал его мольбы, все приближаясь к самому заветному — сгустку душевной гармонии. Он утробно хихикал, что-то шептал про себя и становился все мрачнее, предвкушая сгусток на руке и сломанного Ливси. А я только вставала на ноги. Думала, что не успею, и все будет кончено…  Но тут перед Андре в самый ответственный момент вспыхнуло красное пламя. В нем промелькнул силуэт голубя, что мгновенно обернулся человеком. Розовые кудри, глаза, в коих сейчас бушевало море, и большой светящийся нимб над головой. Этот облик я ни с кем не перепутаю никогда… Лорд Накомисс закрыл всем своим телом маленького Ливси, расставив широко руки. Он смотрел на отца Андре так гневно и осуждающе, что кровь у меня стыла в жилах. Нимб Лорда Накомисса яростно мигал и извивался, а божественное начало так и вырывалось из белой сверкающей груди. В подвале стало холодно и ветрено. Снаружи ударил гром. Лорд был необычайно напряжен и зол, доказывал это своим существом. Все живое раздражалось с ним даже в галлюцинации.  — Батюшки! — вздрогнул отец Андре, жмурясь от неожиданности. Затем погладил бородку, откашлялся и промолвил: — Так вот как выглядит твоя злость… Впечатляет. Хоть в молнии и ливне видно наше родство. — Сними все это тряпье, — процедил сквозь зубы Накомисс. — Меня раздражает твой маскарад. — Слушаюсь и повинуюсь, мой Лорд, — хихикнул саркастично отец Андре, кланяясь. Затем потянулся к макушке и одним движением  сорвал с себя и кожу, и одежду. Моя же челюсть быстро столкнулась с землей, а сердце ушло в самые пятки.  Как я и думала, это оказался совсем не отец Андре и даже не какой-нибудь дисхармон. Перед взорами нашими предстало нечто иное… Высокая девушка с элегантным ровным станом, но поразительно кошмарным телом. Рук у нее было несколько, они вырастали из ребер и были покрыты глазами с ядовитой красной радужкой. Повсюду раскрывались гнусные зубастые рты, снующие фиолетовыми языками туда-сюда и плюющиеся липкой жижей. Из спины торчали ярко-желтые лучи, больше напоминающие смертоносные жала или острые мечи. Кожа отливала мертвым голубым светом, а темные пряди парили по всему подвалу и сменяли цвет на фиолетовый и синий. Даже лазурное бархатное платье с длинной юбкой, горящими нитями и узорами в виде глаз и изрезанных солнц не помогали скрыть весь тот хаос, что творился на теле. А украшения, напоминающие метеориты и черные дыры, кажется, только его подчеркивали.  Девушка мило и спокойно улыбалась, но от этих поднятых уголков губ становилось страшно и мерзко. Ее глаза были закрыты и, похоже, не имели возможности разомкнуться. Только третье большое око во лбу пристально глядело на Накомисса, суматошно переливаясь ядерными огнями. Это нечто очень напоминало мне… — Демиру, — жестко произнёс Лорд Накомисс, опуская руки и сжимая их в кулаки. Посыпались белые искры, кои поглощали с удовольствием рты… о Господи! — как ты здесь оказалась? В Типоте твое тело и нутро были полностью поглощены. Твое явление здесь невозможно.  — Твой голос дрожит… — вздохнула томно Демиру, прикрывая рот рукой. Голос прямо таки затягивал, был глубоким и бесстрастным. Ее уродливое тело все трепетало от невиданного возбуждения, дымилось и вилось.— Неожиданно осознавать свою большую оплошность, верно?.. Ох, мой милый братик, ты столько  всего испортил и даже не заметил…  — Не понимаю о чем ты, — бросил кратко Лорд Накомисс, все ещё сжимая зубы до скрежета. По его вискам скатились пару капель золотистого пота. — Все ты понимаешь, брат, — хмыкнула Демиру недовольно. — А ведь все беды от этой ужасный тоски и всепоглощающей вины… Я ее чувствовала и вкушала каждый день. Мои дети приносили ее по кусочку. Не думала, что у тебя в самом деле есть совесть, и что она окажется настолько разрушительной, что при посадке Древа Красоты ты просчитаешься в семенах. И, ох, сколько всего отвратительного произошло от этой ошибки! Смерть Иешуа, мучения Богоносца, несчастный Никифор… Ты такой большой и невнимательный дурень, что ко всему духовному безобразию ещё на свет произвел этого бедного мальчика с ужасной жестокой судьбой под боком.  — Что тебе нужно от этих трех балтовеев? — проигнорировав ее странный монолог, спросил твердо Накомисс. И указал незаметно рукой на Ливси. Кажется, этот жест предназначался мне. — Все мучаешь и мучаешь их… Зачем? Пытай со своими дисхармонами меня, если вам так хочется остринкм от тоски. Но их не трогай. — Ох, какой милосердный! — изумилась Демиру саркастично, и рты на ее теле содрогнулись в безмолвном смехе, а глаза сощурились. — Невероятно… Я, конечно, очень ценю твою заботу о балтовеях, но ни дисхармоны, ни я не можем их оставить. Они принцы и принцессы изначально, решающая сила в моем замысле. Жизни разрушены, сгустки доживают последние дни, рассудок тонет в моих трещинах. Их время пришло. Они готовы. Помнишь, я обещала, помнишь?  — Никаких принцев и принцесс, ясно?! — Лорд вскрикнул, и очередной гром сотряс стены подвала. Он стал сильней и ярче, а капли косого ливня смешались с градом. — Просто забери свой чертов заказ и уходи восвояси! Если уже не можешь, то я тебя персонально туда отправлю. Как в старые добрые.  — Не сможешь, милый, — покачала мягко головой Демиру. — Баланс уже стремительно рушится, и никто из поврежденных измерений не успеет восстановить его. На это понадобятся годы… А трубы Балтовой почты почти сгнили. Балтовеи вскоре потеряют свои способности. А Царство Хаоса тем временем почти раскрылось, осталось лишь несколько штрихов. Социальный дисбаланс вместе с духовным совсем созрели и воспалили слои всех обществ, и материализовали мое тело в галлюцинации. Осталась лишь… — и третье око взглянуло на меня. Пристально и жадно, с большим желанием. Я сразу все поняла и чуть не поперхнулась своими вздохами, а в руки опять ударила невидимая боль. Но все же продолжила тихий путь к Ливси, обдуваемая сильным ветром и сносимая градом. — Ради чего это все?! — ним Накомисса же все яростнее мигал и крутился, маня голодных до гармонии дисхармонов, кои начинали двигаться в мою сторону. — Ради моего божественного начала?! Ты его никогда не получишь, Демиру! Хаос не является Жизнью и никогда, никогда не сможет ею быть, что бы ты там не крутила! Тебе суждено лишь быть отвергнутой звездой и крутиться в своем излюбленном вертепе беспорядка!  — Только в твоей системе, — Демиру улыбнулась и выгнула шею до хруста костей. Он был таким громким, что я ощутила в своих ушах текущую кровь. Становилось просто невыносимо. Ее ядовитый дым заставлял задыхаться, пряди лезли в рот и нос, а глаза и вправду прожигали больные дыры. Так ещё и эти ветра Лорда смешивали всю ауру Демиру в адскую кашу, и мне казалось, что я вот-вот умру. Только она все продолжала говорить, действуя Накомиссу на нервы: — В моей же такого не будет. У меня другие устои и понятия жизни. И как раз таки твое божественное начало отлично сольется со мной.  — Оно растворится во тьме твоего тела, — хмыкнул Накомисс, задирая голову, — или сожрет изнутри. Два варианта, сестрица. — Скорее тебя, — пустив тихий, но отдающий звенящим безумием смешок, Демиру показала пальцем на грудную клетку Накомисса. Она вдруг… почернела, — ибо твое божественное начало уже давно гниет. И сияет огнями хаоса. Очень красиво. — Чт…  По подбородку Лорда Накомисса потекла черная струйка. А затем и по шее, по рукам, из глаз… Ручьи гноя и смоляных масс заполняли его тело, он в них захлебывался. Но все был хмурым и строгим, все ещё пытался защитить нас с Ливси, вытянув руки. Сотни вен вздулись на теле Накомисса, а одежда разрывалась, обнажая рваные черные шрамы, горящие и поглощающие изнутри… — Черт… — молвил он глухо, — это бред… ты специально… Как ты так… ты же…  А Демиру все улыбалась. Единственный глаз с упоением наблюдал за гниением Накомисса.  — Да, хорошее видение у меня все-таки получилось. Оно всех напугало… И, кажется, у Метри и Сини будет хороший ужин. Ваши с Востоковой старания оказались напрасны. Она неожиданно развернулась и пошла куда-то в неизвестность. А ее острые лучи резко поднялись вверх и… — Мы не прощаемся, братик. Все погасло.