Ему было больно

       В начале октября начался он.        Курс «королевско-эстетического мастерства».        Хенджин в прямом смысле этого слова готов был удавиться. Он ненавидел всю эту муть, ради которой приходилось вылезать из теплых худи и натягивать пиджак на тонкую рубашку ослепительно-белого цвета.        Этот курс представлял собой целый кошмар. Пусть и затрагивал всего четыре дисциплины, но этого было более чем достаточно. Практика по бальным танцам, столовый этикет, поведенческая этика и верховая езда.        Королевская ху-е-та.        Он был рад лишь одному — засчет занятий по композиции и рисунку он был освобождён от фехтования, как уже выбравший направление студент. Спасибо хоть за это, блять.        Порой всерьез хотелось отказаться от престола и звания, но кто он без него и куда пойдет? Ответ очевиден.        Три из тех дисциплин изучались сразу всем потоком. То есть, шесть раз в месяц около пятидесяти человек должны были собираться в одном месте, чтобы что-то там делать. Весь первый курс. В едином помещении.        А ведь Хван и забыл, что страдал от панических атак.        И все ради одного. Рождественская ночь.        После сдачи сессии — вперёд на бал, а если не хочешь — ты хочешь. Выбора просто нет.        Мы же здесь все принцы и принцессы, блять.        Нет, конечно будут и другие случаи. Но ближайший — новый год. Жаль, что не единственный.        — Что тебя так бесит, Хенджин?        У Чана сегодня было приподнятое настроение вместо отмененной последней пары, поэтому он зачем-то пришел сюда, и сейчас сидел на диване в комнате, развернувшись полубоком. Улыбается. Рядом — Чонин, который болтал с ним о чем-то, пока Джин не вышел из спальни. Он тоже уже был в костюме, готов.        К бальной практике, что начнется через двадцать четыре минуты. Вот что так сильно бесило.        — Да так.. я отвратно танцую.        Он вспоминал те множества балов, на которых побывал в замке. Холодные руки, шампанское, суета. И слишком сладкие духи партнёрш, которых ему подталкивала мать. Каждый бал — разная девушка.        — «Необходимо поддерживать хорошие связи, чтобы в будущем выгодно заключить брак. Не хочешь? Заставим».        А ещё нудная подготовка к этому всему.        Блять, опять он думает об этом..        — О, у нас тут преподают крутые хореографы, так что не парься об этом. Даже Чанбин научился вальсировать, а ведь уверял, что его прокляли.        Ян засмеялся, заправляя за ухо яркую бирюзовую прядь:        — Что, прям так и сказал?        — Что сказал?        Дверь в ту ванную, с которой были связаны не самые лучшие воспоминания, распахнулась даже без щелчка — похоже, была просто прикрыта, поэтому все было отлично слышно. Оттуда вышел Со, недовольно хмурясь и прищурив темный красноречивый взгляд.        «Я как бы все слышал, придурки»        — Вообще-то, это было целый год назад. И я же просил не говорить об этом..        Дальше в ушах словно чем-то заложило — вроде слышно, вроде нет, все звуки стали тише и пропускались сквозь белый шум. Дыхание дрогнуло, а глаза расширились. Все потому что они скользнули по плечу Чанбина и выше — в помещение, где остановились на идеальном профиле.        Феликс стоял перед зеркалом, придирчиво рассматривая собственное отражение, через секунду отряхивая миниатюрной ладонью невидимые пылинки с пиджака. Поджав розовые губы, поправил передние пряди, медленно вертя головой в разные стороны.        Даже с такого ракурса он казался невероятно красивым. Посмотришь всего раз, даже мельком, и с точностью определишь, что перед тобой принц. И не с помощью короны, которая только подчеркивала и будто подсвечивала цвет волос, создавая объем. Нет.        Его красота, и как идеально на нем сидел этот чертов пиджак. Разворот плеч, осанка. Энергия виднелась в каждом движении, в каждой складочке ткани. А тонкий черный галстук лишь хотелось накрутить на руку, чтобы притянуть за него парня, смотрящего своими бездонными шоколадными глазами. Рассматривать их часами. Днями, пока не запомнишь наизусть каждую прожилку и как в зрачке, что заполнил почти всю радужку, плещется океан эмоций, в котором было не страшно захлебнуться. Хотелось захлебнуться.        Вообще не прерывать контакт.        То, что они уже довольно долго пялились друг на друга, дошло до Хенджина только тогда, когда слева распахнулась ещё одна дверь. Слишком внезапно, чтобы ее проигнорировать.        Они вздрогнули оба, одновременно понимая, что теперь — все. Именно этот момент.        Ты влюбился, идиот        ***        Пусть тот зал и был просторным, что уместил бы и сотню, в нем все равно было.. тесно? Хенджин злился на себя за такую реакцию — панику. Это же были просто люди. Сверстники, блин.        А он даже не запомнил внешность девушки, которую пригласил. Смотрел куда угодно, но только не на нее, что было весьма проблематично — Хан, падла, подтолкнул именно к высокой, которая была чуть ли не с него ростом.        Первая кричащая полоса была именно за это. Ты уже давно должен выйти из своего кокона и хотя бы не шугаться людей. Даже если их столько. Но вот только что делаешь ты?        А он цеплялся лишь за одного человека.        Это и послужило причиной для второй полосы. Влюбиться — значит проиграть. Самому себе и перед тем человеком.        Это лишь подтвердило его слабость.        Все время практики Феликс находился прямо впереди, стоял в кругу следующим. Всегда, когда начиналось движение и Хенджин делал взгляд на толпу, которая будто была бесконечной, он ловил его глаза, и Хван цеплялся, как за соломинку.        А тот эту соломинку протягивал.        Глупо, наверное. Но если бы не Феликс — он бы сошел с ума.        Джин поднял голову. Он стоял на том самом месте, где стоял Ли днём, перед танцами. Вода в раковине давно не бежит, а кровь и подавно свернулась. Чистый белый мрамор вокруг — можно идти, следов не осталось.        Но он все сверлил взглядом руку с тремя тонкими полосками, будто их нарисовали кистью. Ровные, яркие.        В зеркале можно увидеть причину третьей.        За месяц.. он переосмыслил кое-что.        Он боится потолстеть.        И дело было не в цифрах, не в окружающем мнении. А просто.. боится однажды увидеть, как увеличивается кожа, как ноги и руки становятся толще, как он надувается, словно воздушный шарик. Этот страх был жужжанием в голове, почти паранойей. После каждого глотка йогурта, которого ему добавили в рацион спустя несколько дней после начала диеты, он не чувствовал собственных щек, а пальцы дрожали.        Йогурт, пусть и такой жидкий, был плотнее обычного супа. Жирнее. Тягуче. У него был горьковатый привкус, а ещё он оставлял мерзкие следы на губах.        Он просто не удерживался в организме более пятнадцати минут. Хозяин не позволял.        По-хорошему, тут, на руке, должно было быть ещё дохулион полосок. Не сдержанное обещание, второе. Обман. Постоянная слабость.        И ещё много, за что бы он наказал себя. Но.. почему-то остановился. Разглядывал края ран, что налились кровью и самую малость припухли.        Ему говорили ещё тогда — анорексию нельзя вылечить так быстро. Нужны годы, чтобы психика смогла восстановиться, ведь без нее — и не стоит пытаться.        Только хотел ли Хенджин этого?        Он не знал. Помнил, из-за чего вообще это все началось, и продолжалось до сих пор.        Привлечь внимание. «Смотри, пап, мне плохо. Ты же поможешь?»        Он всего лишь хотел, чтобы отец посмотрел и увидел, в каком он состоянии находился. В чем он нуждался. И что готов простить.        Ага, хуй там плавал. Тот махнул рукой и отправил в клинику.        Наверное, именно тогда у Хенджина что-то сломалось. Внутри, глубоко. Где-то в сердце. И это оказалось так просто: лишь прочитать комментарий к депрессивному ролику. И узнать в нем себя.        «Я хочу заболеть раком, чтобы родители меня полюбили»        Ага, как же. Истеричный смех наполнил палату, звоном прокатываясь в ушах.        Не полюбят        Он перестал сопротивляться, и позволил апатии завладеть собой полностью. Никто не придет и никто не поможет. Он был одинок. И это одиночество разъедало его изнутри.        Глотал, без разницы что — таблетки или еда. Ему давали с условием, что надо. Промывали мозги тем, что он должен понять какие-то там очевидные вещи насчёт здоровья и не только физического. Что должен коммуницировать с другими подростками, делиться своими мыслями и слушать другие.        Обычно он даже не пытался что-то запомнить, мечтая поспать хоть чуть-чуть, даже на этом неудобном стуле.        А потом лежал в палате, и тихо рыдал на сухую, без слез. Оттого, что не мог. Мозг просил пощады, болели даже синяки под глазами, все мышцы тянуло от усталости. Но сон не приходил.        Он касался только под утро, легко и почти незаметно, когда организм защищался, оставаясь в полубреду. Пару часов. И по новой.        Когда даже до туалета дойти лень, чтобы прочиститься — ты в любом случае наберёшь вес. Пускай сначала организм и сам не будет принимать, но когда станет — время пролетит быстро. И тебя выпишут, когда цифры перешагнут критическую отметку.        Он не хотел в замок сильнее, чем оставаться здесь. Но причин оставаться не было. Зато был единственный повод вернуться — Кками там, наверное, без него уже с катушек слетел.        И теперь — вот это дерьмо. Джин заново опускался в то же болото, провалившись почти полностью.        Где же все мысли? Где обещания? Решения?        Почему теперь стало так страшно?        Даниэль приедет через несколько дней. Он просто сказал, что хочет убедиться, что все нормально.        Но ничего ни хера не нормально. И как дворецкий отреагирует? Поведет ли в больницу сразу, или даст ещё один шанс?        Который будет просран, как и первый.        Хенджин уже потихоньку опустошал стол и шкаф, точно понимая, что новой поездки не избежать. Успокаивало лишь одно — академия предоставляла онлайн обучение, с которым он просто не сможет загнуться раньше времени.        И этот гребанный курс королевской эстетики пойдет нахуй.        Свет в ванной моргнул, и принц будто проснулся, мельком оглядывая пространство вокруг. Голова уже гудела по привычке, а отражение в зеркале было серым. Он вообще-то не собирался заниматься этим, хотел только увлажнить лицо после душа. Но просто уходом это никогда не кончалось.        Дурацкие мысли и загоны.        На свежие раны натягивать рукав — так себе идея, но ничего другого в голову не приходило. Ритмичные проглаживания пальцев расслабляли лицевые мышцы.        Крем в этой ситуации вообще был лишним. Он не убирал серость, не придавал свежести, ведь один не справлялся — сон был так себе. Снова на таблетках.        Но просто тереть лицо как-то не комильфо.        Прикрыв глаза, Хенджин будто наяву увидел знакомые яркие стены и дежурную улыбку женщины, что ставила капельницы довольно долгое первое время.        Никто, наверное, и не заметит его отсутствия. Ну был, ну ушел. Одним ртом меньше.        Ну да, ну да. Персоналу станет намного легче, когда уйдет необходимость готовить ноль порций, так?        Закатить глаза только на свои мысли. Козлы такие.        Больница. Ему ведь наверняка снова не разрешат держать животное. И что же, придется просить Даниэля, чтобы увез Кками в замок? Ну и кому он там будет нужен?        Или.. оставить Феликсу? Они же там неплохо ладят и все такое.        Вина. Вот что значат его чувства, да? Пустые слова, сказанные в пустоту. Джин обещал себе держаться ради него. И провалился в итоге.        Паршиво. Мерзко от самого себя так, как бывает от насекомых — придавить подошвой и забыть.        В тот момент, когда он всерьез задумался о том, чтобы расчесать свежую рану до такой нужной боли, дверь распахнулась.        Вспомнишь лучик, вот и солнышко.        Внатуре, Хенджин? Ты снова не закрылся?        ***        Для полного чувства дежавю не хватало только мокрого носа и громкого гавканья.        Вот к чему приводят внезапные хотелки попить ночью — ты случайно мажешь светом по чужой кровати, в целях узнать время.        И видишь только Кками, что свернулся комочком, вполне спокойно посапывая в одеяло, свернутое в кучу.        Феликс замер.        О нет. Нетнетнетнет. Только не опять.        Сон как рукой сняло, шестерёнки в голове заскрежетали почти со звуком. Успеть.        Все прямо-таки напоминало о той ночи. Темень, луна, черные листья. Световая полоска под дверью.        Только не слышен плеск воды, но обращать внимание на такие мелочи сейчас — пшик.        Хенджин стоял перед зеркалом с немного розоватым лицом и мокрыми волосами, капельки от которых были видны на светло-серой толстовке. Посмотрел удивлённо, хлопая ресницами.        Феликс прижался плечом к косяку, облегченно выдыхая.        Хорошо. С ним было все хорошо.        Сердце билось просто как бешеное, а дыхание сперло. Он будто только что закончил бежать стометровку.        — Феликс? Ты чего тут?        Миндалевидные кофейные глаза налились беспокойством, четкие темные брови сложились домиком.        Совпадение?..        — Ничего, извини. Уже нич.. — взгляд опустился вниз, и вдруг ухватил ее. Лёгкие замерли, а зрачки расширились.        На белом мраморе ближе к краю красовалась мелкая, но оттого не незаметная капля. Кричащий красный.        Нет. Не совпадение.        В следующую секунду он уже прижимал парня спиной к противоположной стене, беря в захват левую руку, одним ловким движением задирая рукав.        Либо Хван очень сильно этого не ожидал, либо просто был слаб, но совершенно не сопротивлялся. А когда тот оголил руку, устало прикрыл глаза и откинул голову назад, касаясь плитку макушкой.        Вот блядство.        Ледяная кожа, синие венки, мурашки. И три красные полосы.        Идеально ровные, блять. Видимо, мастерство и точность не отнять и здесь.        Хенджин легко вынул руку из похолодевших пальцев, раздраженным движением натягивая рукав обратно.        Он не хотел, чтобы так получилось.        Ли поднял остекленевший взгляд. Он смотрел так, как будто Джин сейчас ударил его в самое слабое место, не пожалев силы.        Будто только что его предал.        — Почему ты так смотришь?        Он обхватил себя руками поперек ребер, отмечая про себя, что каждая косточка хорошо чувствовалась сквозь слои толстой ткани. Мхм.        Феликс вдруг усмехнулся в голос, начав глубоко и неровно дышать. Сделал шаг назад и отвернулся, отчаянным движением запуская пальцы в волосы.        Пиздец просто.        — А почему ты так делаешь?        Его голос звучал до горечи обидно, правда не понимая, что служит корнем. Он ведь правда старался. Что пошло не так?        Ликс сложил руки на груди, стреляя искры из шоколадных глаз. Он стремительно заводился, увидев то, чего так боялся.        Хенджин сжал губы в тонкую линию и нахмурился.        — Потому что. Это мое личное.        Сказал, как отрезал.        — Знаешь, иногда другим людям просто необходимо влезть в чужое личное, чтобы предотвратить возможные последствия.        Нарочито спокойный тон быстро поднял планку эмоций:        — А я не хочу, что бы чужие люди влезали в мои границы!        — Но ведь я не чужак! Я хочу помочь..        — Почему? Зачем? Я не понимаю твоих мотивов, — Хван смотрел волком, готовый защищаться. Ли с досадой отмечал про себя эти моменты. — Зачем тебе помогать мне без собственной выгоды?        — Да затем, что я.. — Феликс видел, что если скажет это сейчас, то получит отказ. Наверняка его пошлют на три буквы далеко и надолго, потребовав не возвращаться.        Ну и похуй. Зато теперь он его не отпустит.        — Вот зачем!        Рваный толчок вперёд — и он накрыл чужой рот в требовательном поцелуе.        Перед глазами засверкали звёздочки — как приятно это ощущалось и как уже давно хотелось. Со временем это желание лишь усиливалось, заставляя стонать в подушку после сладких снов.        Так внезапно стало плевать.        А Хенджин вдруг громко замычал в губы, и ответил так жадно, что у младшего подкосились колени. Ответил. Он скользнул руками по груди, ощущая мягкую теплую ткань, и устроил их во влажных волосах, прижался так близко, как только смог. Чужие ладони устроились на его шее и обхватили плечо, сжимая до белеющих кончиков пальцев. Стена за ним служила опорой.        У Феликса сорвалось дыхание, а их поцелуй стал глубже. Он почувствовал языком аромат мятной пасты и двигал губами почти с отчаянием.        — Джинни, — они глотали ртом воздух, прижавшись лбами. Старший открыл блестящие глаза, что отражали другие. — Не делай так больше. Я очень волнуюсь.        Крохотная ладошка поглаживала светлые волосы, а сам он смотрел так преданно и умоляюще, что у Хенджина ничего не вышло кроме сбившегося шепота:        — Хорошо, — он прижался снова, коротко поцеловав. — Я очень постараюсь, Фелли.        Их губы встретились мягко. Хван цеплялся за него, будто тот исчезнет прямо сейчас, раскрошится в его руках, как хлипкий снежок в дурацкую зимнюю погоду. Обнимал трепетно, в свой большой захват рук. Так, что у Ли все мысли из головы повылетали разом. Чувствовал грудью, как колотится сердце напротив, слыша собственное в горле и голове. Такое же быстрое.        Были только они, их прикосновения. И этот момент.