Ему было больно

       Раздался сдавленный вздох, прорезавший секундную тишину пополам. Любопытный взгляд против воли скользнул вниз, хотя здравый смысл отчаянно противился. Замер.        Ну и что ты хочешь увидеть там?        — Сорок? — голос ломкий, будто простуженный или слишком усталый. Даниэль потёр виски кончиками пальцев, прикрыв глаза на пару мгновений, которых оказалось достаточно, чтобы сосредоточиться. Что ж, видимо, не смотреть было не вариант. — Мы подписываем документы о переводе.        Такие знакомые слова, которые прозвучали в голове точкой. Гребаной точкой. Вот и все, блять.        А Джин уставился куда-то в пустоту. Куда-то сквозь яркую маленькую табличку, на которой так четко горела цифра «40.443». А потом она расплылась белой дымкой, все потому что взгляд расфокусировался.        В мыслях — голос. Чужой, громкий. Отцовский.        Ты мог бы лучше.        Да, мог. Но не пойти бы тебе на..        — Хорошо. В больнице скорее всего, хотя я уверена, что вам назначат больничный, и по истечении необходимого минимума на почту поступит письмо. Академия свяжется с клиникой и откроет доступ к занятиям. Впрочем, там все будет понятно, если что, врачи помогут.        Хенджин в пространстве встал с весов, малость покачнувшись на холодном полу, а потом как-то пропустил момент, когда вместе с поддерживающим его Даниэлем дошел до кабинета директора, а дальше уже один — до блока. Пришел в себя только тогда, когда обжёгся ладонью об ледяную ручку, помедлив с открыванием двери, как обычно. Только теперь действие имело иной смысл.        Он подписал. Собственноручно оставил свое согласие черной пастой. Жирное «пихайте в меня таблетки, вставляйте иглы и лечите голову».        Но он был готов. Был же?        Да кого он обманывает, господи. Нихуя он не был готов. Хвану лишь оставалось надеятся, что крох той выдержки, что пока есть сейчас, хватит, чтобы не загнуться. Хотя бы в первые несколько дней.        Что будет дальше — хороший вопрос.        Скрип ручки прозвучал даже слишком громко в коридоре.        В таком уже родном помещении стояла мертвая тишина. Неужели никого?        Да, никого. По крайней мере — в общей комнате. Никаких признаков жизни — кухня, как и вся комната, была полностью чиста.        Слишком чиста. По-страшному.        Не стоял симпатичный прозрачный чайник, заботливо привезенный Сынмином, нет целых коробок с заварным крепким кофе, которое так обожал Хан, а деревянные светлые шкафчики пустели от чониновских пухлых наклеек.        Картина вызывала страх. Липкий, пока только совсем слабый, но все равно неприятный. Неуютное ощущение, совсем как тогда, когда он зашёл в эту дверь впервые.        Дурацкие мысли.        Взгляд метнулся к журнальному столику, который тоже был совершенно пуст, по пути заметив, что на пюпитре синтезатора не стояли уже привычные ноты. Он так и не узнал, кто играл на нем.        Он действительно будто оказался в конце августа. А он этого не хотел. Пипец, как не хотел.        Что здесь происходит вообще?        Ноги сами понесли к комнате, а ладонь, уже начавшая дрожать, нетерпеливо дёрнула пластик — никого. Только его собранный черный чемодан около кровати, что сразу бросался в глаза.        Несмотря на то, что тут все вещи стояли как обычно и были на месте, что ещё больше показалось странным, звенящая тишина все давила и давила куда-то в теменную область. Страх стал усиливаться с каждой секундой, застилая собой все больше пространства в теле. Он оседал противной крошкой, что не смахивалась, сколько не махай над ней тонкой тетрадкой.        Почему? Почему так тихо?        Метнувшись, он проверил остальные комнаты — и там пусто. Совершенная пустота и слишком яркий солнечный свет. Первая ванная, в которой он был лишь однажды, в таком же положении.        Возле второй он застыл. Сердце билось где-то в ушах, вены на шее гудели, а страх стал совсем сильным. Теперь он ел поедом. Чего он так боялся?        Хенджин почему-то был полностью уверен — если и там никого, он остался один. В одиночестве. И не в этом, банальном смысле.        А один навсегда. Полностью. И жить ему с этой тишиной вечность.        Боясь того, что может там увидеть, давил на ручку постепенно, очень и очень медленно. Как будто это могло что-то изменить, блин.        Вот именно, что ничего.        Именно эта мысль всего за долю секунды позволила руке резко толкнуть дверь, так, что тишину прорезал громкий хлопок.        Камень облегчения, так неаккуратно упавший на плечи, чуть не придавил к земле. Поток воздуха утончился до минимума — кран вывернули почти до конца.        Феликс сидел на краю белоснежной ванны и посмотрел ему в глаза сразу же, как будто знал, что впереди откроется дверь. Блондинистые волосы аккуратно уложены влажной расчёской, так, что к ним сразу же захотелось прикоснуться и почувствовать мягкость. Растрепать, создать красивую небрежность.        Мышцы лица полностью расслаблены. Сначала взгляд отметил, что на нём не было таких уже привычных веснушек. Их будто просто замазали тоналкой, незаметно и качественно.        Джин нахмурился. Он бы их заметил, даже с такого расстояния. Зачем Ли скрывать? Тем более, сейчас.        А потом — глаза.        Тело против воли покачнулась назад, но парень устоял, уже растерянно хлопая ресницами.        Совершенно чужие глаза. Пустые. Просто.. просто были лишь цветные стекляшки, не выражающие эмоций. Даже, если это и было бы безразличие — поймёшь сразу. А тут..        Страх вернулся, кажется, в двухкратном размере. Руки под тонким свитшотом покрылись противными мурашками, что пробежали до лопаток. Мелкая дрожь — лишь часть того, что он чувствовал в этот момент. И ещё.        Просто глядя на вот эти глаза, хотелось убежать.        Бантикообразные губы вдруг усмехнулись. Опять же — совсем не так. Неправильно.        Стекляшки качнулись вниз, и взгляд Хенджина чисто по инерции сделал то же. И лучше бы нет.        Он вдруг так явственно ощутил, как теперь страх наполняет его до краев. Без остатка. Его будто умножили. В тысячи раз. И это был уже ужас, подпорченный собственными воспоминаниями.        Руки у Феликса лежали на коленях, обтянутыми светлыми джинсами. Лежали внутренней стороной вверх, совершенно бледные — это было заметно даже сейчас.        Даже тогда, когда они были полностью покрыты кровью. Порезами с грубыми краями. Красная жидкость капала на пол и на ноги, так что все вокруг — было испачкано.        Глаза заволокла дымка. Нет. Нет, мать твою, нет. Не может этого быть.        Феликс не мог взять, и просто повторить за ним!        Дымка оказалась красной, липкой и слишком тягучей. Просто смаргивание ничего не дало, а колени стали подкашиваться.        Кажется, у него даже голос пропал. Просто сел. Даже шепот застревал где-то в самой глотке, превращаясь в тяжелое дыхание.        Внезапно взгляд обрёл четкость, и он проследил, как кровавая пятерня мазнула по щеке, оставляя жирный след. Теперь лицо казалось совсем бледным, почти белым.        Хенджин просто застыл, не в силах пошевелиться. Даже пальцы его не слушались, опираясь на холодную стену. Шок настолько парализовал его, что позволял лишь чувствовать дрожь, которая накатывала волнами — каждая из последующих сильнее и больше. Будто в замедленной съемке, Ли придирчиво надул мягкие губы, наклоняя голову и приподнимая левую руку, рассматривая бордовые полосы так, как картину в галерее.        Это был не он. Он так бы с собой не поступил. Хван — да, но не Фелли.        — Эх, Джинни, — парень вздрогнул всем телом. Он даже забыл на эти несколько секунд, что существует такая вещь, как звук, голос. И этот..как у Феликса. С одним лишь различием: был будто подменен. Фальш, замена. Жалкая пародия. — Вот и поменялись мы с тобой местами..        Он наклонил голову в бок и посмотрел из-под полуоткрытых ресниц, что трепетали, оставляя серые тени на щеках. А потом взял и провел пальцем правой руки совсем близко к запястью.        Глаза в ужасе расширились, когда увидели новую кровавую полосу. Она закровоточила, и джинсы под ней покрывала новая порция темных капель. К центру ладони потекли несколько ярко-вишневых струек, собираясь в ямке небольшой лужицей.        — Знаешь, а ведь мне очень больно. Потому что ты бросил меня, — с этими словами он перевернул конечность, и пол стала заливать кровь с отвратительными шлепками.        Тело рвалось к нему. Он просто не мог смотреть, как почти уже родной человек страдает, вредит себе, переняв, научившись плохому. От него. Из-за него.        Если бы Джина не было в его жизни, этого бы не произошло.        На принца будто бы наложили «остолбеней» из Гарри Поттера — он так хотел подлететь, стиснуть в кольце рук. Закричать всему миру о том, что хочет остаться. Как любит и готов вылечить эти дурацкие раны. Что больше не хочет вредить, приносить боль. Что разорвет чертов договор. И плевать на кровь. И плевать на возможный отказ. На непринятие и проклятия в ответ.        На все плевать, блять.        Но он он не мог. Почему? Что не так с этим дурацким телом?!        — Похоже, я совершенно разбит. Но разве тебе не все равно? Думаю, ты быстро меня забудешь, когда я тоже уйду, — тяжёлый вздох, почти ощутимый. Растворился в воздухе. Стеклянный взгляд стал пластиковым. — Прощай.        — НЕТ!        В следующую секунду он вынырнул. Горло сжималось и разжималось примерно тысячу раз в минуту. Воздуха совсем не было. Липкая пленка застилала глаза и сознание, ее хотелось убрать так же, как с вареного яйца.        Он осознал, что кричал в переднюю спинку сиденья не сразу. Сначала понадобилось проморгаться от слез, что бежали крупными струйками, а потом — вдохнуть хотя бы чуть-чуть. На сетчатке отпечаталась слишком яркая картинка того, как мокрый палец проводит по запастью. Как синие вены лопаются, как кровь выливается толчками, сгустками, с каждым ударом сердца все больше. Топит все вокруг.        Как глаза закатываются. Как лёгкое тело заваливается назад и поднимает веер брызг. Горячих.        А у Хвана все внутренности будто сворачиваются. Превратились в точку, которую так легко сжать в кулаке. Или выбросить.        Он чувствует, как трясется. Или это его трясут?..        — Хенджин! Господи, блин!        Сзади раздается оглушающий автомобильный гудок, и Даниэль отворачивается, жмёт по газам, догоняя пробку. Его отбрасывает вперёд, ремень сжимает грудь, что ещё тяжело и часто вздымается.        Когда машина остановилась, спина облегчённо прислонилась к мягкому сиденью. Сознание постепенно светлело, в ушах все громче раздавались собственные всхлипы, и он почувствовал, как горит.        — Как там? — дворецкий снова повернулся к нему, сжал губы. — У тебя жар. И ты кричал.        Он смотрел испуганно, наверняка не имея понятия, что делать в такой ситуации. А Хенджин и не мыслил.        Голова просто раскалывалась, перед глазами начало плыть. Неприятные мурашки собрались где-то в пояснице. Не было сил даже поднять руку, что так бестолково трепыхалась около ног, чтобы вытереть мокрые щеки. Слезы не прекращались.        Даниэль заскользил по сенсорной приборной панели, и совсем скоро откуда-то подул приятный прохладный воздух, прокатываясь по разгоряченному лбу. Снова захотелось спать, забыться, отключиться. Но он так боялся оказаться там — в ванной. Увидеть того, кого бросил.        И нет, их отношения не изменились. Но любовь на расстоянии.. даже звучит паршиво.        Спинка вздрогнула и начала плавно опускаться, а соблазн уснуть вырос в разы.        — Сейчас, сейчас.. — мужчина откинул бардачок, и порывшись непослушными руками, выудил полную бутылку с водой. Развернулся и взглянул вопросильно, изучая абсолютно белое лицо. Губы приоткрыты, ловя воздух, ресницы трепетали, почти закрывшись. Светлые волосы потемнели и липли к вискам, а на щеках стал расцветать слишком яркий нездоровый румянец, резко контактировавший с тоном кожи.        Блестящий взгляд проследил за рукой, что встряхнула бутылку. Наверное, сообразив, что брать не собирались, Даниэль поставил ее в подстаканник на серединной панели, что разделяла салон. Пробка стала потихоньку рассасываться, и авто продолжил медленный ход.        Их взгляды встретились в зеркале заднего вида. Усталый и сосредоточенный.        — Нам до портала совсем немного осталось. Потерпишь, хорошо? Или поспишь?..я включу сейчас что-нибудь.        Хенджин отвернулся к окну, изучая размеренно плывущее жёлтые поля. Они были очень длинными и всегда находились вблизи порталов. Особенно — к «здоровому краю». Это было даже не королевство. Просто огромная территория из пансионатов, больниц и просто санаториев, предназначенных для длительного оздоровительного отдыха или лечения. В отличие от городских, больницы тут считались намного престижнее и качественней. Ну, конечно. В краю даже воздух был намного чище, огромное количество плантаций и озеленения на каждом шагу делали свое дело.        Засыпать все ещё страшно. Фелли.. как его воображение вообще смогло выдать что-то такое?        Сознания коснулась мягкая, спокойная музыка. Духовые и струнные? Что-то из списка «study music», или близко к этому.        В конце концов глаза слиплись, но сознание ещё оставалось плавать где-то на границе. Не нужно думать об этом кошмаре. Феликс никогда бы так не поступил с собой, у него бы рука не поднялась. И Хенджин не считает его слабым или что-то в этом роде — наоборот, он был сильным достаточно, чтобы выдержать. Слабым был именно Хван. И от этой правды легче не становилось.        В мыслях прокруткой — воспоминания. Как докладывал последние толстовки. Чехол с планшетом, бумагой и красками. И как Ли смотрел.        Так же, как и тогда, когда принимал Кками с его рук. Он согласился заботиться о нем, даже не задавая лишних вопросов.        Сцена такого сентиментального прощания произошла прямо перед отправкой. На большой парковочной площадке почти никого не было из незнакомцев, но когда Даниэль сел за руль и завел двигатель, к ним все равно подошёл Чан, держащий на своих плечах Чонина, как самого мелкого.        Он говорил шепотом, но из-за посторонних шумов Хенджин почти прочитал по губам:        — Целуйтесь уже давайте. Мы прикроем, — и он развернулся, сжимая сильными ладонями чужие икры.        Прикосновение не вышло мягким. Это было обещание без слов: что вернётся как можно скорее, постарается.        Постарается не подвести. Не упустить шанс. Вернуться обратно здоровым.        А потом он сел в салон. И, начиная движение, первый раз в жизни махал кому-то на прощанье.        Семеро ребят стояли с натянутыми улыбками и махали в ответ, а Фелли вообще взял и сделал это движение лапкой Кками, что заставило улыбнуться.        И принц в полной мере понял только сейчас — он не один.        — «Я рад, что ты стал общаться, Хенджин. Вначале мне было страшно. Но, кажется, я боялся зря»        На добрый голос Даниэля он только хмыкнул. Ему тоже было страшно до дрожи. Но мальчик с солнечными глазами помог. Он полюбил.        ***        Из хороших последствий после липкого серого сна — прибавилось немного сил, так, что его не пришлось нести на руках до постели. Дворецкому оставалось только придерживать из осторожности, чтоб он не грохнулся там где-нибудь.        Что было намного ближе, чем просто возможно.        — Можете сразу отвести в палату? Температура очень высокая, примерно четыре часа уже держится. Во сне поднялась..        — Да, конечно. Попрошу только заполнить документы.        Сама клиника была даже слишком большой. В ней находились несколько десятков отделений, в которых Хван (он надеялся на это) никогда не побывает, а также пристройки. В просторном светлом холле ходили и ездили люди в колясках, медсестры и врачи то подходили брать документы с огромной стойки, то приносили обратно. Вокруг суета, время от времени с потолков раздавался женский глубокий голос с объявлениями.        Наверняка тут витали самые разные запахи, от спирта и до газировок — он помнил с прошлого раза. Даже хорошо, что нос заложен.        Как только пробилась база данных, его без уточнений отправили в знакомую сторону, выдав магнитный ключ и лист, который Даниэль предпочел оставить у себя.        Третий этаж. Табличка «блок №7. Пищевые расстройства». Палата триста десятая.        Хенджин сразу же устало опустился на кровать, а когда голова загудела с новой силой — положение сидя превратилось в положение лёжа.        — Я схожу за вещами, хорошо? — прохладная ладонь опустилась на лоб. — Черт, горячий такой.. я постараюсь как можно быстрее.        Границы комнаты ощутимо расплывались, тихий хлопок раздался как сквозь воду в ушах.        Раз его все же отправили в этот блок, несмотря на слова о высокой температуре, значит у Даниэля была, наверное, характеристика от врача в академии. Ну, или что-то в этом роде. Он-то сразу ушел из кабинета, лишь увидев заветную цифру впервые за этот месяц, натягивая на тонкую футболку серый свитшот. Его попросили тогда остаться так, чтобы показатели были максимально точными.        Подумав о том, что ему только предстоит курс из этих дурацких обследований, Джин непроизвольно застонал в подушку. Хотя, у него температура, блин. Может, простуда. Или чего ещё покрепче. И на основе этого оставалось надеяться, что его проверят по минимуму. Хотя бы в первые дни.        Глаза заново начали слипаться. Голова совсем разболелась, кровь рваными толчками била в правый висок, вызывая эту самую боль. Мышцы тянуло.        Паршиво. Опустилась пелена полудремы — сказывалась нервная бессонная ночь, когда он чуть ли не считал минуты до наступления утра.        Где-то на периферии затрепыхалась мысль, что если уснуть вот так — спина и шея будет ужасно болеть.        Но, камон. Кого это вообще волнует?..