Ему было больно

      — Метод Гаусса состоит из двух этапов. При «прямом ходе»..        — ..расширенная матрица системы это матрица, в которой к матрице системы справа..        О Боже. Почему Хенджин смотрит эту наискучнейшую лекцию с таким интересом?        Он слушает внимательно, следя за каждым словом, изредка хмурит темные брови, в последствии чего между ними проступает глубокая складка, а еще реже перематывает запись на десять секунд назад — переслушать, хмурясь еще сильнее, видимо, что-то не поняв. В такие моменты он выглядит очень мило. Прямо-таки очаровательно. Все потому что не вынимает изо рта детскую ложечку.        Как только Феликс заглянул в палату и уселся на кровать, рассматривая приготовленные тетради, пенал и ноутбук с открытой вкладкой известной платформы, Хенджин поспешил похвастаться: как раз собирался перекусывать. По его словам тот самый дворецкий, который и забрал его в клинику, часто навещал и приносил фруктовое пюре целыми упаковками, что и повторилось вчера накануне.        — Тут в каждой коробочке в подарок — ложка!        — Джинни, напомни, сколько тебе лет?        — Они с Диснеевскими принцессами, между прочим! И у меня еще ни одной повторки, — с этими словами он, явно хвастливо улыбаясь, распаковывает очередную. И тут же его улыбка гаснет, когда из пакетика показывается сначала лавандовый прорезиновый ковшик, а потом и ручка с распахнувшей свои огромные зеленые глаза Рапунцель, запутавшейся в длинных золотых локонах. — Блять. Помяни чёрта.. Ну и чего ты смеёшься?        А потом он сжимает побелевшими пальцами небольшую баночку с нелепой яркой наклейкой, пока открывает плоскую крышку, прилагая чуть ли не максимум усилий. За этот час нудной алгебры он хомячит уже четвёртую, а Ли только рад, смотрит и умиляется, даже и не пытаясь что-то понять из занятия, вспоминая, как этот ребёнок несколько минут показывал ему свою «коллекцию» из пяти ложек, одна из которых и была фиолетовая, а потом столько же возмущался, почему среди двенадцати принцесс, которые могут попасться и соответственно изображены на упаковке, нет Эльзы, с которой они так похожи. Даже очень.        — Ты представляешь? Какую-то там Моану они печатают, а Эльзу — нет! И что, что она неофициальная? Сложно им, что ли?        Он агрессивно запихивает в рот первые несколько порций, пока Феликс чуть ли не задыхается от смеха, но быстро успокаивается, когда незнакомый профессор начинает что-то писать на прозрачной доске неоновым маркером, сопровождая сложные символы не менее сложными словами.        Вообще-то Феликс немного обижен: он тут приехал не лекции слушать, — на которых уже был, между прочим, — а провести время со своим парнем, с которым так долго не виделся. Но этот самый парень только отмахивался, уверяя, что итак пропустил огромное количество материала, а два месяца на подготовку к сессии — очень мало. Ну, а Ли не хотел перечить. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы хорошо кушало.        С этой мыслью он уже в сотый раз кидает жадный взгляд на старшего. Тот даже если и замечает, виду не подаёт, продолжая зачерпывать ложку за ложкой, сводя фантазию Ликса с ума. Заставляя смотреть. Додумывать. Вот он кладет ее в рот, плотно обхватывает как-же-я-хочу-тебя-поцеловать губами, и сглатывает, непременно проходясь по ним скользким языком. Наверняка он делает это на автомате, но у сидящего на кровати кадык дергается, когда он наблюдает за этими махинациями. Видит блестящие от слюны губы. Да о какой лекции тут вообще может идти речь?        Он не выдерживает. Да и не пытается. Достает телефон и выворачивает руку совершенно неестественно, лишь бы быть незаметным, и делает первый снимок как раз тогда, когда Хван откладывает уже пустую баночку обратно в упаковку. Ловит себя на мысли, что у него еще ни одной его фотографии, и это осознание почему-то очень сильно стрельнуло куда-то в мозг.        Он хочет поставить его на обои.        И вот и все. А Хенджин, как назло, красиво подпирает подбородок рукой, видимо, закончив перекус, слушает последние полчаса не менее внимательно. И эта внимательность только на руку: композиция получается неотразимой. Камера работает без устали еще несколько минут.        Видео заканчивается на добрые пятнадцать минут раньше обычного — не нужно повторять материал по нескольку раз или отвечать на вопросы, так что и пара получилась короче. Хенджин тянется и выключает запись, не обращая внимания на натянутую улыбку и прощания профессора, тогда как Феликс откладывает телефон и разминает мышцы рук, выдыхая.        — Ну наконец-то. Облегчение-то какое..        — Облегчение? — старший хлопает крышкой ноутбука и стреляет глазами. — Облегчение — это когда ты узнаешь, что в рисе, оказывается, не больше ста пятидесяти калорий. А ты целый год думал, что триста.        В груди сразу же становится даже слишком больно.        — Боже мой, Джинни, — Ли подходит к столу и наклоняется, оказываясь совсем близко. Наблюдает, как у старшего стремительно расширяются зрачки, заполняя чуть ли не всю радужку. Он легким движением заправляет за ухо выбившуюся прядку, мимолетом улавливая сладкий ягодный запах. — Что мне сделать, чтобы ты перестал думать о таком?        Знает Феликс прекрасно, что вряд ли он как-то подействует. Что этот бред нужно извлекать постепенно, аккуратно, и уж точно не тем, кто без понятия, как это делается.        Вопрос остался риторическим, они оба это поняли. Хенджин отвел взгляд, а потом, коротко взглянув снова, резко притянул к себе. Ли успел только охнуть, а голова принца уже прижималась чуть выше живота, крепко обнимая.        — Прости, Фелли, — он в то же мгновение склонился в ответ, поглаживая чужую спину и утыкаясь носом в макушку. Клубника. Пальцы чувствуют резкие позвонки. — Прости. Я не могу перестать думать об этом.. Даже это гребанное пюре. Даниэль покупает его по наставлению врача, чтобы желудок работал. А я не могу не думать о том, что оно совершенно лишнее. Что дополнительные две сотни во мне не приживутся.        Он прижимается все сильнее, находя такую нужную поддержку, голос становится все приглушеннее. А Ликс целует волосы, не переставая поглаживать. Понимая, что Джинни необходимо выговориться. Внимает каждому слову. И охуеть.        Охуеть как страшно его отпугнуть.        — Я.. Боюсь. С каждым днём. Мне кажется, что если я потолстею, то перестану нравиться тебе.        — Что?        Феликс отпрянул, глянув с неподдельным ужасом. Обхватил прохладное лицо ладошками: у того белки чуть покраснели, но были совершенно сухими.        Так вот, значит, в чем дело. Он.. Просто боялся стать отвергнутым. Боялся, что здоровым он не будет нужным, что его перестанут любить. И из-за кого?        Блять.        — Послушай меня сейчас очень внимательно, хорошо? — у него голос почти дрожал, но все же продолжил, когда старший медленно моргнул, прислушиваясь. — Не смей даже думать, ясно? Что нравишься мне из-за анорексии. Это не так. И я хочу, чтобы ты поправился. Чтобы перестал забивать голову дурацкими мыслями. Чтобы спокойно жил, вместе со мной, понимаешь? А ты этого хочешь?        Дыхание сбилось. Руки все же начали мелко подрагивать: Феликс был тактильным человеком, а не глубокосоциальным — ему проще выразить свои чувства, крепко обняв, подержав за руку, подставив плечо. Именно поэтому он не знал, говорит ли правильно, послушают ли его, поймут ли. Но он должен был это сказать.        А Хенджин часто-часто кивает. В его взгляде — благодарность. Ее можно почти потрогать, настолько была ощутимой. Легкие замирают. Давай, скажи это.        — В таком случае просто выздоравливай, хорошо? В своем темпе. Мы с Кками не устанем тебя ждать.        — Спасибо, — шепот получился скомканным. Потому что он снова обнял, а Ли только прижал крепче.        ***        По-настоящему интимный момент был прерван звуком уведомления: напоминание о взвешивании. Да, Хенджин ставит напоминания. Все потому что он абсолютно всегда забывает об этой чёртовой процедуре. И что вы ему сделаете?        Зайдя в кабинет, Хван раскрыл глаза шире, приподнимая брови всего на секунду, поддавшись удивлению. Наблюдал поистине наиредчайшее явление: присутствие Сольюн.        Она стояла к нему спиной на одних из массивных высоких весах, стиснув тонкие руки и понурив голову, с явным интересом разглядывая носки кед. Медсестра, записывающая результаты в таблицу и переключая параметры на панели, тоже его не заметила, увлеченная своей работой. Хенджин прошел подальше, к другому месту, ожидая, когда медик освободится и отметит его очередной нулевой прогресс. Который он даже сам может предсказать.        Разговор с Феликсом.. Перевернул что-то в нем. Что-то, что вдруг рвано потянулось к младшему в объятия, желая не отлипать как минимум бесконечность. Что-то, что заставляло сердце делать один кульбит за другим, гоняя кровь намного быстрее обычного. Что-то, что отрезвило почти полностью: остаться с ним. Была только эта мысль, это желание. Загорелась в голове, как лампочка, и он тянулся к этой лампочке как мотылек в темноте.        Что сделать, чтобы остаться с ним? Ответ до абсурда прост. Выписаться. Что сделать, чтобы выписаться? Набрать вес.        И вот тут.. По-абсурдному сложно.        Теперь это осознание его не пугало. После того, как Феликс сказал, что и сам хочет, он перестал бояться измениться настолько. Даже больше — сам захотел.        Но не мог.        Мозги почти разрывались, а душа уже давно кричала от боли. Он довел себя до того состояния, когда организм отказывался принимать еду без таблеток, отказывался правильно функционировать, не переваривая самого себя, отказывал вообще во всем. И оставалось только следить за колебанием считанных граммов, надеясь, что эта цифра начнет расти. Да, он уже несколько недель в больнице. И все, чего удалось добиться: прекращение обмороков. И рвотных позывов. Ну, ладно, — успокаивает он себя — около трехсот граммов все же прибавилось. Но эта цифра просто меркла, превращалась в пустоту, когда ты знаешь, что предстоит — еще чуть ли не десять. Гребанных десять килограммов.        Хван считал, что это было слишком много. Слишком много для того, чтобы сидеть в клинике — он бы и сам справился дальше, набрал бы пять, убедился, что стабильно, и продолжил сам. Теперь он не хотел быть здесь, когда человек, который так нужен, в совершенно другом месте. Теперь он был готов есть столько, сколько потребуется, чтобы быть рядом. Да он бы не посмел нарушить диету.        Но нет. «Даже когда вы наберете эти десять, необходимо сначала отпустить вас на пробный период. Вдруг вы бросите, перестанете есть? А медсестра в академии будет сообщать, как проходит ремиссия. И мы только спустя неделю сможем выписать полностью».        Одним словом — даже набрав десять килограммов, не факт, что он сможет спокойно вернуться назад. Хотелось биться головой об что-то твёрдое. Желательно до крови.        Из раздумий вдруг вывел звук, похожий на неодобрительный «цык». Он обернулся — медсестра активно строчила на листке, а потом подняла голову к стоящей рядом девушке.        Сольюн, как обычно, была белой, как полотно. Куталась в легкую рубашку, наверняка только для того, чтобы скрыть шрамы — то, что эта тоненькая ткань не согреет ни коем образом, он знает как никогда хорошо.        — Что же вы уже совсем ничего не едите? Нам ведь придется совсем скоро начать кормить вас через зонд, если вес так и продолжит падать. Да и таблетки перестанут действовать — хорошо, если не принесут последствия..        Она говорила шепотом, очень тихо, но Хенджин все равно уловил каждое слово, каждый усталый выдох. Он помнил, как Сольюн в большинстве случаев молчала на занятиях, часы проводила на улице, в одиночестве, обязательно с какой-нибудь книжкой. Ходила с синяками под глазами, если не успевала их замазать, летала в облаках, носила огромные вещи. Он видел взгляд Есана на нее в такие моменты — когда не знаешь, как можно помочь, и примут ли твою помощь вообще, если человек сам не стремится к выздоровлению. Умоляющий, и одновременно сожалеющий. Наверное, так смотрел на него Феликс.        — Помните, пожалуйста, что вы уже одной ногой в гробу. Хорошенько так уперлись.        И тут. Щелчок.        Он вспомнил. Себя полгода назад. На этих же весах, слушая точно такие же слова.        Он будто увидел вживую.        Сердце вдруг заколотилось с утроенной силой. Это же.. Чуть измененная копия его прошлого. С одним лишь отличием: Сольюн не было все равно, как было тогда ему. Она не ела не для того, чтобы от нее отстали, чтобы избавиться от людей. Она не ела для того, чтобы умереть.        Выходит, у нее тоже должна быть причина? Что-то, из-за чего она поступает так.        Сгущенные глаза встретились с его. Стеклянные, совершенно мертвые.        За этот взгляд захотелось кого-то уб.. Есан. Почему он, находясь все время неподалеку, никак не помогает? Почему трется рядом просто так? Джин ведь видел, как он смотрит, видел, как переживает. И что? За всем этим — пустота?        А может он просто не справлялся?        ***        Дни проходили так, будто их ставили на перемотку. Понедельник, вторник.. Уже среда. Завтра вечером Фелли уезжает. И от этого хотелось чуть ли не ныть, как маленький ребёнок, у которого отбирают любимую игрушку. Хотя в каком-то смысле так оно и было.        О, это вечное ожидание. Мы всегда чего-то ждем. И когда это ожидание чего-то нехорошего, мы ждем со страхом. И глупой надеждой, что появятся какие-нибудь обстоятельства, которые смогут задержать время. Но нет. Хван хорошо понимал, что они не появятся, а надежда — лишь глупая мысль. Но она была. И не давала спокойно дышать.        В воздухе витал уловимый аромат хлорки и ярко-выраженный: свежего ментола. Этот аромат бил по рецепторам, но не был неприятным, скорее очень сильно свежим. Атмосфера казалась какой-то пустой, не смотря на то, что была полна звуками голосов разных людей и плесков воды. Такая пустая атмосфера была лишь в тех местах, которые не являлись чем-то.. Душевным. Важным. Родным. Например, в замке — воздух пропитан жизнью. Собственной. Уж его комната так точно. В школах — тоже, многие всерьез считают каждую вторым домом и любят, хотя парень не разделяет этого мнения от слова совсем. Да даже в больнице атмосфера живая — сколько людей в здании было спасено, сколько явилось на свет? До невообразимого много. Так много, что и считать не нужно.        А в таких местах, как торговый центр, кафе, кинотеатр — воздух пуст. Не было там ничего, даже самого крохотного отголоска. И эта пустота по-настоящему пугала, когда становилась замеченной. Когда ты ее стоишь и вдыхаешь. И будто сам пустеешь с каждой секундой.        Именно в таком месте он находился сейчас — в бассейне. Высокие потолки притягивали взгляд, и задирая голову всего на секунду, она сразу опускалась обратно: дурацкое навязчивое чувство, что он грохнется в воду прямо в следующее мгновение, стоит лишь задержать взгляд подольше, никак не проходило. Не смотря на то, что Хенджин в свое время был хорошим пловцом (в далекой младшей школе, когда расписание было забито до самого вечера), оказаться мокрым — было последним, что хотелось почувствовать. Сказать, что он в прямом смысле превратится в сосульку, когда вылезет, ничего не сказать.        Он представил, что находится в мокрой одежде, и сильно дернулся. Ну нет, спасибо. Я еще хочу жить.        Занятие по водной гимнастике должно начаться с минуты на минуту. Хенджин ускоряется, почти поскальзываясь на ровной плитке, когда наконец замечает мелькающую светлую макушку, что вынырнула из ярко-голубой волны. Феликс запрокидывает голову (от этой картины невозможно оторваться), зачесывая влажные волосы назад пальцами, оставляя на поверхности головы крупные пряди, которые казались темнее обычного. Многие лезут, прилипая к лицу, а хозяин лишь терпеливо заводит их к остальным. Волосы оглаживают голову, делая ее необычно гладкой. Тот промаргивается, и, обернувшись, встречается со старшим глазами.        Джин мягко улыбается, подходя ближе к бортику, и Феликс заинтересованно подплывает к нему, опираясь руками о твердую поверхность. Принц опускается, сгибая колени, а другой принц напротив укладывает подбородок на сложенные предплечья, наклоняя голову набок. Над водой у него видны лишь ключицы и крупные капли на светлой коже.        — Ты чего тут?        Хенджин крутит в пальцах чужую вещь:        — Ты телефон у меня забыл. Только меня волнует немного другое.. — он разворачивает экран к младшему, и тот загорается, послушно показывая пол седьмого вечера. И фотку, где восседает Хенджин два дня назад, слушая лекцию по алгебре. Только эта картинка поддалась редактору: над головой у Хвана венком натыканы полупрозрачные розовые сердечки, а общие цвета на фоне приглушены и немного размыты, что только добавляет композиции некого комфортного вайба. — Че это такое, я тебя спрашиваю?        — А что, разве не миленько? — Феликс смеется, когда Хенджин показательно хмурится, с большим трудом сдерживая улыбку, грозящуюся распластаться на пол-лица. — Ты против?        Джин фыркает, закатывая глаза. Типа плевать.        Актер без оскара, блин.        — Да ставь что хочешь..        — Ну вот и отлично, — он выхватывает смартфон, одним легким движением включая камеру и развернувшись к нему боком. — Улыбнулся быстро.        — Что?        Не успел старший прикрыться, как его глупое, ничего не понимающее выражение лица оказалось запечатленным в оперативную память. Все произошло в прямом смысле за секунду. Ли тихо посмеивается, уверенный, что сделал лучшее селфи в своей жизни: Хенджин даже в камеру успел глянуть на автоматизме.        — Ой, да ну тебя! — он встает, возмущенный до глубины души, пока Феликс там радуется чему-то. Дурачок.        Почему он чувствует себя самым обыкновенным идиотом?        — Джинни!        — Ну чего тебе?        В этот момент они слышат свисток. Тренер стоит на конце одного из углов, медленно поднимаясь на предназначенную ему площадку, оповещая о начале занятия, которое включено в миниатюрный курс Ли.        Младший протягивает айфон обратно, нетерпеливо тряся рукой в воздухе.        — Можешь его отнести ко мне в палату? До шкафчика нет времени уже идти. Пожалуйста? — он строит умоляющую мордашку, почти как кот из Шрека, и Хенджин чуть ли не начинает плакать, осознавая, что совершенно точно не может отказать.        Он всегда был сентиментальным. А сейчас даже слишком.        С замученным видом забирает гаджет, мимолетно касаясь влажной, теплой кожи.        — И зачем только сюда приходил.. Учти, что к тебе на четвертый этаж я подниматься не собираюсь, он и у меня на столе спокойно полежит.        Небольшая группа людей подтягивается к воде, и Феликс на секунду оборачивается.        — Так значит, я зайду его забрать?        Хвану остаётся только гадать, как этот человек умеет так менять голос. Теперь он у него совершенно бархатистый. И ахуеть от того, как сейчас это выглядит: парень, подтянутый, выпрямляется, демонстрируя мокрую грудь, и Хенджин против воли прослеживает за несколькими капельками, которые, начав свой путь в углублении между ключицами, скатываются в самый низ, к воде. В горле пересыхает.        Нет, я не хочу прикоснуться. Точно не хочу..        — Значит, ты зайдёшь его забрать, — голос хриплый, хотя каким ему еще быть, если во рту Сахара.        У Феликса взгляд совершенно лисий, как и улыбка, и он плавно отталкивается от берега, пуская по воде крупную рябь. Направляясь к уже собравшейся группе людей к другому краю бассейна, он стреляет блестящими глазами как никогда в яблочко.        — Не скучай.        И все бы ничего.        И было бы ничего. Только Феликс вдруг странно ведет рукой, а Хенджин даже не успевает понять, как начинает чувствует капли на лице, за секунду успев зажмуриться, и ногах, что немного пропитались в ткань джинс. Ли смеется, прикрывая рот ладонью, а Джин, видимо, прогрузившись до ста процентов, наклоняется к воде и зачерпывает так много, как только позволяет ладонь, успевая окатить Фелли нехилым веером брызг перед тем, как он отплывает еще дальше.        — Ты сейчас хотел меня водичкой испугать?        Он резко машет головой, размахивая воду на волосах, совсем как Кками, с азартом щурясь, принимая правила.        Он в ответ снова ведет конечностью, но Хван умеет учиться с первого раза: тут же выпрямляется и отбегает на большое расстояние, замечая недовольное лицо парня. И все-таки не сдержав глупую улыбку.        Ладно, он не чувствовал себя просто идиотом. Он был влюбленным идиотом.