Ему было больно

      Было немного обидно.        Хотя нет. Было охереть как обидно.        И почему-то Хенджин подумал об этом только сейчас.        Сон как рукой сняло — он поставил дораму на паузу, наконец вспомнив. Как засыпал все эти дни.        Это было странно, но он все эти несколько дней раскрывал глазенки утром, уже укутанный до самого носа, а когда оглядывался — замечал лежащий ноут на тумбочке. Хотя засыпал он с включённым сериалом, что подтверждал сразу выскакивающий после включения сайт. И вот, наконец, до него доперло — наверняка это просто был Феликс. Да какой, блин, наверняка — точно он. Приходил, заставал его, спящего, убирал бедный компьютер и подтягивал одеяло, в которое Хенджин и не очень-то кутался, или просто спихивал его во время сна.        Но обидно было не это. Такое внимание ощущать — приятно, трепетно до трепыхания в полупустом желудке лёгких крылышек мотыльков. А охереть как обидно было от того, что Хенджин так безжалостно засыпает по вечерам, пока Фелли ходит на свои санаторические процедуры, которые, по словам младшего, «жалко, если пропадут». Они ведь и не настолько поздно кончаются, чтобы не дождаться. Но тот все равно каким-то хреном проваливается в пустоту.        А он хотел проваливаться туда по-другому. Вместе с ним.        В смысле.. Они ведь уже спали вдвоём. Когда Ли только-только приехал, в самую первую ночь. И.. Будет враньем самому себе, если Хван подумает, что может от этого отказаться.        Не может. И не хочет отказываться.        Решительно отложив ноутбук на привычное место на тумбочке, он не менее решительно протер глаза, которые еще пару минут назад грозились снова сонно слипнуться. Он дождется его сегодня. Бодрствующим. И предложит остаться.        Сегодня ведь последняя ночь. Ли уедет завтра вечером, повозка потратит на доставку до академии не больше часа, а значит спать принц уже будет там, в их комнате. А он тут. В палате.        Ну хоть Кками порадуется, хоть что-то. Он ведь наверное расстроился, когда Феликс уехал (на самом деле Хенджин просто не готов был адекватно думать и принять мысль, что Кками может и не расстроился, а спокойненько себе проводит время в компании Минхо. Все же ему и правда лучше об этом не думать).        Поняв, что лежать в тишине и пялиться в потолок слишком по-дурацки, он включает какой-то рандомный плейлист, и теперь пялиться в потолок под музыку.        Хотя скоро и она начинает раздражать, и Хван вообще выключает наушники, резко садясь на кровати.        В комнате царит полумрак. Большие окна, которые открывают вид на больничный коридор, полностью закрыты плотными рулонными шторами серого оттенка. На других окнах самые обычные, кольцевые, тоже серые и тоже плотные. Только те не были зашторены, все потому что на него, в принципе, и смотреть некому, да и к тому же были почти видны звёзды и огни по территории больницы и дальше. Хенджин уже привык к таким за это время, но все же они вразрез отличались от тех занавесок, что висели в общежитии — не лёгкие, не белые. Они притупляли солнечный свет, а не смягчали и рассеивали, оттого поваляться в одеяле перед процедурами с каждым днём хотелось все дольше и дольше. Вот вам и ещё одна причина их не зашторивать на ночь. А то ведь так и целый день пролежать можно.        Рядом на тумбе, около ноутбука, стоял небольшой ночник с теплым белым свечением. Наверное, он и не нужен был, но все же создавал какую-то свою атмосферу. Прямо как длинная гирлянда Феликса, которая висела у того над кроватью и медленно мигала, не давя на глаза.        Мысли снова плавно перетекли к нему. И тому, почему он сидит сейчас, и пялит в стенку. Или шкаф — особо не разглядишь.        Его бесит. Эта недавняя мелодия из наушников, этот голос. Эта ситуация. И собственная реакция на такое уж слишком скорое будущее.        Причина в одном — он не хотел оставаться один. Опять.        И это немного пугало. Он стал зависим. Зависим от Феликса.        Кажется, что теперь он и дня не сможет без его глубокого голоса, который невозможно не слушать без задержки дыхания. Его смеха, улыбки. Без этих забавных, но таких красивых веснушек, которые иногда не видны под сильным солнечным светом.        Без искорок в глазах. А про поцелуи он даже думать не хочет.        Когда это началось? Почему он чувствует столько всего?        Он постарается продержаться — по-другому все равно нельзя. Сколько здесь ещё лежать? Месяц? Два?        По сути, ему необходимо стать на десять килограмм ближе к Ли. Кажется, пф, делов-то на пару недель. Но на самом деле..        Он тыкается лицом в ладони, как-то с отвращением ощущая скулы в таком прикосновении. И как только Феликсу не противно?        Хенджин поднимает голову, а потом откидывается на подушку, все же включая наушники и выкручивая громкость на несколько миллиметров вверх.        Не надо, не надо, блять, думать об этом. Фелли бы его не стал обманывать. Если он сказал, что Хван ему дорог, значит так оно и есть, и не стоит осквернять его искреннее поведение своими тупыми мозговыми процессами.        Просто так бывает. Ты перестаешь верить в любовь на автоматизме, если не чувствовал ее раньше. Тебе немного некомфортно от мягких прикосновений, если раньше тебя трогали только с целью причинить боль. И ты везде начинаешь искать подвох. Обман. Все потому что раньше успешно его находил.        Просто так бывает. И тогда, рано или поздно, в жизни появится человек, который научит думать по-другому. Смотреть по-другому. И заполнит пустоту в душе своим ярким светом.        Хенджин смаргивает слезы. Все потому что чувствует, что такой человек совсем скоро придет, чтобы по обыкновению накрыть его одеялом.        ***        Хенджину кажется, что он проебался, когда случайно кидает взгляд на время в уголке телефона — восемь тридцать.        Хотя нет. Он абсолютно, блять. На все двести процентов уверен.        Он в спешке откладывает смартфон на тумбочку, зачем-то ерошит волосы. Сердце вдруг заколотилось.        Он задает себе вопрос: а хули, блин?        Что за паника, Хенджин-а?        Что бы случилось, если Феликс зашёл, а ты втыкаешь в экран? Правильный ответ — ничего.        Но он идёт нахуй, потому что Хенджин так подумал.        Ручка незапертой двери плавно продавливается, и Хван чисто на каких-то там своих инстинктах за секунду устраивает руки поверх груди и закрывает глаза.        А вот теперь серьезно. Какого хрена?        Он обдумывает ответ буквально пару мгновений. Волнение. Это все из-за волнения.        Потому что Хенджин хочет попросить Феликса остаться с ним ночью. Звучит тупо, но он был бы просто счастлив хотя бы поспать рядышком, и проснуться рядышком. Неужели это так много?        Он слышит мягкие шаги, буквально просто колебания звуков. Наверное, Фелли в носках — полы очень часто моют, по вечерам уж точно, поэтому не страшно пару раз пройтись. Хотя Хвану, с его-то чувствительностью к холоду, это в принципе не светит. Только разве что в каких-нибудь супер теплых носках, желательно с мехом..        Ли не идёт за своим телефоном, который дальше, на столе. Он останавливается совсем рядом с кроватью.        Сейчас. Сейчас я открою глаза.        Феликс потянулся, и Хенджин почувствовал его теплое дыхание, слегка щекотавшее кожу на щеке. Незаметно задержав свое, он с трепетом ловил каждое прикосновение, которые оставляли крохотные ладошки — вот он откидывает одну прядку со скулы. А потом оставляет на ней лёгкий поцелуй, почти незаметный, но от того не менее прекрасный.        Когда младший немного отодвигается, то сразу же встречается с кофейными радужками. У Хвана немного блестят глаза, в которых отражаются бледные, размытые огни из окна и от все ещё работающего ночника.        Феликс мягко улыбается, и они смотрят друг на друга секунд пятнадцать.        Поддавшись внезапно взявшемуся порыву, Хенджин быстро приподнимается, наплевав на тупую боль в мышцах рук, и впечатывает свои губы в чужие напротив. Феликс делает шумный вдох, почти рваный, отвечает в эту же секунду, раскрывая рот и пропуская язык, который тут же столкнулся с его. Он чувствует запах сладкой зубной пасты, когда рука старшего оказывается сначала на чувствительной шее, а потом с трепетом пропускает мягкие пряди чуть влажных волос, вероятно после душа. Господи, какие же они приятные на ощупь. Хенджин готов гладить и трогать их вечно.        Сейчас от Феликса ещё сильнее пахнет медом, прямо-таки бьёт по рецепторам, и от этого у Хвана после каждого короткого и частого вдоха глаза сами собой закатываются от удовольствия.        Ещё один глоток. Мед. Какой-то цветочный. Подходит ему зашибись как идеально.        Сам Феликс зашибись какой идеальный, в своих реакциях и движениях. Он начинает немного дразнить, скользя губами по чужому языку, а потом сладко мажет, тут же прикусывая губы Хенджина и их зализывая.        А ещё Ли на месте не стоится — он, разгоряченный долгожданным поцелуем, одним махом оказывается сверху, водя своими руками верх-вниз по торсу старшего, облаченному в свободную оверсайз футболку. Не толстовку, потому что Хван каким-то чудом умудрился согреться под одеялом, которое им ещё предстоит откинуть. Как ни странно, прямо сейчас уже она, футболка, кажется совершенно лишней им обоим, и Хенджину особенно — волшебным образом ему с каждой секундой становится все жарче и жарче. По мере того, как поцелуй набирал обороты, становился все более влажным и громким, глубоким, у него в животе что-то совершенно точно приятно скручивалось. Не трепыхалось, как совсем недавно. Это ощущение было похоже на узел. И вязал его самый лучший в мире моряк.        Хенджина ведёт — от руки Феликса. От его мягкой, прохладной ладони, которая пускает разряды тока по коже, находясь уже на спине и под этой тупой футболкой. Как она только успела туда проскользнуть..        Он собирает мурашки пальцами, ведь они чувствуются как раз там, где он поглаживает кожу. Ликс выводит какие-то узоры, пока руки Хвана не могут понять, где им лучше быть: на талии, спине, животе или плечах. И поэтому хаотично скользят по всему, до чего только могут дотянуться.        Уже немного полюбившееся занятие не может оставаться в стороне — оторваться от красных губ, ловя дрожащий выдох, и вычертить влажную дорожку от челюсти до ключиц, задерживаясь долгими поцелуями на молочной коже. Феликс кусает свои зацелованные, чтобы быть тихим. Зачем-то. И Хенджину это не нравится — он чуть сильнее втягивает кожу над ключицей, слегка прикусывая, пока из чужого горла не вырывается долгожданный глухой стон.        Кажется, он многое готов делать вечно в этой жизни. В этот список входит так же слушать этот срывающийся голос, от которого сердце ускоряется, как ненормальное.        Теплые кулачки уже сжимают твердоватую ткань на плечах, а старший, одной придерживая хочу-вечно-трогать-тебя шею, второй медленно ведёт от помеченных ключиц вниз. В данный момент он просто не может им насытиться, с каждой минутой ему необходимо все больше и больше, чувствовать близость, от которой хочется задохнуться. Ладонь оглаживает грудь, что так часто вздымается, и принц просто боготворит Феликса и его облегающую майку, сквозь которую так хорошо прощупываются набухшие соски. Младший от этих манипуляций дышит только чаще, громче, у него кадык ходит ходуном, и Хенджин переодически отрывается от плеч, которые секунду назад освободил от нешироких лямок, чтобы пройтись по нему влажным языком, прежде чем снова присосаться к сладко пахнувшей коже. Вот откуда аромат цветов. Он уже подумал о том, как попросить у него завтра одолжить немного его геля для душа, чтобы не забыть запах, а главное, чтобы эта просьба не выглядела по-идиотски, но эта мысль не успела пройтись в мозгу полностью, потому что..        — А-ах.. М-м, — он стонет, теряется, зализывая укус на плече, который оставил секунду назад от неожиданности, и начинает стимулировать его соски с ещё большей силой. Демоненок сверху мычит, а потом глубоко дышит широко раскрытым ртом. И толкается ещё раз.        Теперь Хенджин замечает — у них обоих уже давно стоит, и если у Ли он цепляет взглядом бугор в районе ширинки, то у себя положение вдруг ощущает слишком остро. Мурашки, скопившееся где-то в позвоночнике. Почти болезненное возбуждение.        И слой гребанного одеяла.        Толкаясь сквозь которое, Феликс закатывает глаза, а Хенджину ещё немного, и он начнет стонать часто и громко. Все потому что.. боже, это ведь даже словами описать невозможно.        Складки создают горячее трение, но.. разве не лучше попробовать без них?        — Джинни!        Он хватает Фелли под коленками, одним большим переворотом укладывая его на спину, агрессивно отпихивая одеяло куда-то в ебеня. Ли не успевает понять, что произошло, как на него обрушиваются жаждующие губы, а спустя пару мгновений они задыхаются уже оба.        — Боже, Джинни, что ты делаешь..        Хенджин и понятия не имеет. Внутри как будто кипят абсолютно все органы, плавятся, принося мазохистское удовольствие. В сознании начинает пульсировать лишь одна мысль. Она горячая и навязчивая, просящая исполнить ее немедленно.        Хочу услышать твой голос. Ещё.        — Аа-х, Дж.. м-мх.. — Феликс кусает губы, сжимает в ладонях белые пряди. Чувствует, как старший целует шею за ухом, обдавая кожу горячим дыханием. И как он, разведя колени пошире, опускается нижней частью тела прямо на его пах, сразу же двинув тазом вперёд, с нажимом.        Волны удовольствия разносятся по всему существу. Ли выгибается, стараясь быть ещё ближе, а его руки отпускают волосы и ведут ниже, находя край футболки и ныряя под ткань. Кожа под подушечками пальцев мгновенно покрывается мурашками, которые успели побывать уже просто везде, пока Хенджин выцеловывает шею по второму кругу, издав грудной стон. И начиная размеренно двигаться.        Он чувствует, как резинка боксеров начинает медленно скатываться по члену, но не обращает на это никакого внимания, разве что чувствуя дополнительную стимуляцию, продолжая поступательные движения. Принц под ним извивается, не сильно скребёт короткими ногтями по спине, оставляя лишь красноватые полосы. В какой-то момент он, опираясь ногами об матрас, толкается на встречу.        Хенджин не сдерживает вскрика, но заглушает его поцелуем в губы. Их языки в прямом смысле сталкиваются, переплетаются, пока Хван не начинает ускорять темп, отчего Феликс не переставая стонет в его рот.        Он отстраняется, так, что между губами лопается ниточка слюны, и задушенно шепчет:        — У меня нет запасных штанов.        Их влажные взгляды встречаются. У младшего глаза блестят, отражая свет ночничка на тумбочке совсем рядом. Сам Джин усмехается, не переставая горячо тереться.        Конечно, он все чувствует.        — Зато у меня есть.        Ли не в курсе, как много прошло времени. Секунды, минуты.. какая разница? Он лишь ловит, как рука Джина, слегка огладив ноющую шею, опускается все ниже и ниже, собирая теперь его мурашки за собой. Хенджин на секунду замирает, и Феликс вдруг так отчётливо ощущает, как рука опускается, оттягивает завязки укороченных спортивок. И начинает стягивать спереди резинку боксеров.        Это было слишком. Просто — слишком.        Слишком пошло. Слишком хорошо.        — Что ты.. — младший вдруг зажимает себе рот рукой, жмурится, откидывая голову назад и открывая вид на розовую шею. Он выгибается, чувствуя, как сильно резинка давит, как медленно двигается. А ещё чувствует на себе пристальный взгляд.        Член пульсирует так, что просто пиздец, и смазка выделяется, что превращает ситуацию в пиздец в квадрате. Но он Хенджина не смущается в этот самый момент. Все потому что понимает, что у него там дела наверняка не лучше.        Кажется, именно эти мысли становится последней каплей. Ударная волна, чистого, сконцентрированного удовольствия. Она прокатывается по всему телу, затмевает разум. Сквозь белый шум в ушах Феликс чувствует, как Джинни убирает руку, возвращая ее к груди, но сразу же толкается с новой силой, издав грудной звук.        Не одному Ликсу понадобятся запасные штаны этой ночью.        ***        Феликс уехал. Хенджин почувствовал тоску в тот момент, когда поблескивающая в дали повозка полностью исчезла из вида.        Он подумал о том, что ненавидит скучать. Совершенно точно ненавидит.        Феликса было мало. Катастрофически. Можно было сколько угодно говорить о том, что даже эти четыре дня им достаться не должны были, а если бы и достались, Ли ведь совершенно спокойно мог остаться в академии и провести это время с ребятами. И Хенджин бы даже не подумал о том, чтобы попросить его навестить и тем более приехать на все время, потратив как время, так и деньги. Ведь где гарантия, что тот своим посещением заглушит все те чувства, которые старший испытывает все острее изо дня в день?        Но Феликс был с ним рядом. Он заморочился, чтобы увидеться, пусть и на такое маленькое количество времени. И Хван был за это безумно благодарен. Благодарен так, что и в мыслях не объяснить. Только вот время кончилось. А чувства вернулись.        Окно все так же не зашторено, а общая атмосфера палаты подгоняет воспоминания. Вчерашние воспоминания. Полученные почти в то же самое время.        Хенджин с полным разочарованием заметил ещё сегодня днём — медсестры, или кто там этим занимался, по обыкновению заменили постельное белье. Теперь кровать источала свежий запах кондиционера с ароматом клубники, по его же собственной просьбе. Никаких следов после Феликса не осталось. Кроме воспоминаний.        Если бы Хенджин мог, он бы купил ту наволочку за сколько угодно вон, лишь бы сохранить его запах рядом.        Джин, с немного покрасневшими ушами из-за слишком ярких картинок в голове, прошел по комнате, намереваясь наконец зашторить плотные занавески, чтобы хотя бы попытаться заглушить эту атмосферу, от которой кровь только подливается. Но на пол пути к окнам он останавливается. Цепляет взглядом стоящий рядом холодильник.        Он предназначен для хранения лекарств, поэтому был совершенно небольшим, доходил, может, до середины роста принца. Свои продукты в нем держать разрешалось, но желательно было не занимать более одной полочки, что он и соблюдал.        Хенджин совершенно точно ненавидит скучать.        Поэтому подходит и открывает дверцу, усаживаясь на пол.        Помимо нескольких пачек с пюре, здесь лежала клубника, с заботой привезенная Даниэлем. Но на ягоды он пока не смотрел — как завороженый, протянул руку к одной из картонных упаковок с яркими рисунками.        С первой ложкой, с сомнением оказавшейся во рту, внутри что-то проснулось. Хенджин не сразу понял, что это было. Но это определенно что-то, что заставило почувствовать невыносимый голод.        Хенджин в ахуе от того, как сильно резануло живот.        Кажется, подобное он не испытывал уже очень давно, если вообще никогда. Вместе с проснувшимся желудком разум решил помахать ручкой — мол, справляйся с ним сам, дружище. Я не выдерживаю.        Он, разум, вместе с пониманием происходящего звездеца вернулись совершенно не сразу. Вначале было пусто. А потом Хенджин очнулся с дрожащими руками.        Нескольких чертовых минут хватило, чтобы для себя самого незаметно слопать абсолютно все пюре. Все, которое было в холодильнике. А это не мало, учитывая, что он около часа назад ужинал, и был сыт по умолчанию.        Он испуганно дернулся, уронив пустую баночку, и увидел ещё около десятка таких же пустых рядом.        «Не хочется огорчать, конечно, но так быстро радоваться не стоит... Ну вот. Значит, еще не было срывов на еду. Скоро таблетки встанут поперек горла — вот тогда и начнется ад.»        В мыслях крутились давно забытые слова. Не стоило. Совершенно не стоило на них забивать — теперь он понимает как никогда, что Розэ имела в виду.        Хенджина выворачивало. Даже тело абсолютно отвыкло от этого когда-то привычного состояния. Он сжимал белый пластик такими же белыми пальцами и ничего не видел перед собой, пока с его организмом происходила какая-то дичь. Отчасти от того, что ему уменьшили дозу таблеток, эффект был не привычным, и поэтому показался очень сильным.        Его рвало слишком обильно. Поднявшийся недавно голод оказался жалкой обманкой, таивший за собой тяжёлые последствия. В сливе осталось абсолютно все, что находилось в желудке, но даже этого оказалось не достаточно, и он все ещё больно сокращался, почти выпрыгивая наружу. Как же мерзко.        Тупой орган успокоился лишь тогда, когда сил совсем не осталось. Все тело тряслось, руки и подавно, их хватило только на то, чтобы нажать на кнопку, и то не с первого раза. Щеки мокрые от слез, а во рту отвратное послевкусие горечи и совсем немного сладких ноток.        Опять. Это опять случилось.        Настанет ли когда нибудь тот день, когда Хенджин сможет съесть что-нибудь и не блевануть при этом?        Заебанный дурацкими мыслями мозг постепенно отключался. Как же иронично. Потерять сознание здесь, как умирали сотни людей с тем же диагнозом до него — у унитаза. Его судьба, дорожку к которой он сам себе старательно вытоптал. Можно ли ещё повернуть?..