Ему было больно

      Это было на последнем экзамене. Хенджину достался мольберт номер три — тот стоял прямо около окна, но при этом солнечный свет не слепил в глаза, а попадал только на холст. Не важно, являлось ли это магией или удачным стечением обстоятельств, может быть — это сам мольберт стоял с самого начала под правильным углом. Но Джину определенно нравилось, как ложится натюрморт под бело-желтоватым освещением на ослепительно-белой бумаге, тогда как остальным в классе потребовалось попросить лампы, чтобы добиться того же эффекта. На небе ни облачка — так что Хван вообще не боится, что его настигнет такая участь, как тень. Не в следующий час уж точно.        Ну, хоть где-то ему повезло.        Единственный практический зачёт по художественному направлению был этот — графика. А если точнее — умение владеть карандашом, контролировать нажатие и понимать, каким уровнем мягкости или твердости можно добиться желаемого результата. Первый билет, который ему и достался, представлял собой плетёную корзинку с яблоками. С этого места они имели ракурс в три четверти — не шибко сложно, конечно, но и не стоит того, чтобы пренебречь знаниями, как просчитать точные пропорции — одна неверная деталь, и вся работа покатится по пизде, которую ещё не сразу обнаружишь. Такое случалось с принцем раз пятьсот, наверное. И он искренне надеялся, что бы этот не стал пятьсот первым.        Чтобы не засорять мозг всякими ненужными, тревожными мыслями, Хенджин думал о не менее ненужных, но при этом нейтральных вещах. Например, откуда, кто бы это ни был, достал настолько спелые фрукты, в совершенно зимнее время. Хотя, это вполне мог быть обычный воск, но вот только теперь мысли принца были заполнены совершенно другим.        Вначале это был вопрос «почему так сложно?» (он всегда его задаёт, даже когда на первый взгляд кажется, что не очень), а потом, спустя минут тридцать, когда основная форма была нанесена и рука приступила к прорисовке деталей, Хенджин понял простую вещь — этот экзамен будет сложным для того, кто до него два месяца подряд не тренировался каждый прожитый день в перерывах между дорамами и психологическими сеансами, а ещё для того, кто не разрисовал за это же время два сорока листовых скетчбука подчистую. Он их, кстати, оставил в больнице — все равно нужно новый купить. И не один.        Работа была муторной и требовала слишком повышенного внимания только в части с корзиной — нужно было приложить немало усилий и (конечно же) вытащить кончик языка, чтобы не запороть соломенные нитки, которые то там, то здесь вылезали, как волосы из общей укладки. Но можно было и потерпеть.        Потому что, во-первых, это был последний экзамен в принципе за семестр. А во-вторых — он чувствовал ответственность отнюдь не потому, что нужно было получить высокий балл. А потому что три остальных зачёта ему засчитали автоматом.        Он не помнил, когда в последний раз удивлялся настолько сильно.        Если честно, он и понятия не имел, как так получилось. Но, видимо, как-то получилось. Да-да, объяснение просто супер, но лучше лишний раз профессоров не донимать — вдруг ему ещё их поставят, не посмотрев на уже готовую роспись в зачетке. Не смотря на то, что в живописи и композиции Хенджин был уверен на все сто, копаться лишний раз в графическом планшете он не хотел. Знает основы, ну и все на этом, а дальше потом как-нибудь сам разберется с углубленными программами — серьезно они начнут им заниматься только в следующем году, а пока проходят лишь ознакомительный блок.        Солнечный день был приятен ещё и тем, что в окне открывался прекрасный вид со второго этажа на снежную лужайку в форме квадрата. С первого взгляда Хван подумал, что она была какой-то странной — просто квадрат, вокруг него — вычищенная тропа той же формы, а уже внутри группами располагались клумбы. Да любому она покажется странной — любому, кто никогда не бывал на уроках верховой езды.        Хенджин, вот, не был. И слегка удивился, когда после звонка на начало экзамена в поле зрения вышли четверо человек в характерной кожаной экипировке, ведя за собой таких же экипированных лошадей — видимо, единорогов первокурсникам пока не доверяли. Далее можно было увидеть тренера, который останавливался на углу и по очереди смотрел на каждого. За прошедший час Джин уже точно понял, в чем состоял зачёт: правильно сесть верхом и показать первые четыре вида движения, до прыжков они, слава всем, пока не добрались. По одному ходили по сторонам квадрата — шаг, рысь, иноходь и галоп. Эти движения — аллюры — Хенджин тренировал ещё лет с пятнадцати под тщательным присмотром, как полагается всем королевским детям, так что в этой дисциплине пока не отстаёт, пускай и на этой сессии сдал ее только в теории — спасибо справочке об недопустимых физических нагрузках.        То, что этот экзамен проходит у первокурсников, можно было понять не только по самым основам его составляющего.        Когда Хван в очередной раз бросил взгляд через стекло, уже по привычке, он чуть случайно не нанес лишний штрих на бумагу — он бы вышел за пределы границ. Глаза, кажется, расширились на пару секундочек.        С Феликсом в бальном костюме мог соперничать только Феликс в этих чертовых обтягивающих бриджах.        Он был до невозможности красив. Порой Хван, как и сейчас, задавался вопросом, за какие такие заслуги ему досталась возможность контактировать с таким человеком. Да чего уж там. Любить такого человека.        В эти пятнадцать минут, что отводились на просмотр четверки, принц никак не мог сосредоточиться, потому что его парень выходил самым последним. А когда его очередь наконец настала, старший просто не стал сдерживаться — и уже в наглую пялился, как Фелли с такой лёгкостью управляет конем, удерживая ровную спину, будто родился именно для того, чтобы выгуливать кобыл. Как привлекательно на нем сидели не только бриджи — но и жилет, и водолазка, и перчатки. Да даже шлем.        Невероятно красиво. Другого слова, как это, на ум просто не приходило.        После того, как Ли грациозно спрыгнул с седла и скрылся за оконной рамой, Хенджин перевел взгляд на холст и на свою все ещё не опустившуюся руку, которая облокотилась на бумагу и перепачкалась в грифеле. Тяжело вздохнул.        Он хочет прямо сейчас поцеловать Феликса, а не высветлять блики на этих блядских восковых яблоках.        ***        Прошедшие две недели пролетели чуть ли не быстрее, чем те далёкие четыре дня осенью.        Сессия протекла для Хенджина даже слишком спокойно — экзамены в старшей школе и сдача дополнительных для поступления высосали у него уж точно на порядок больше нервов, чем пять зачетов. Возможно, это обусловлено тем, что он болеет, а учителя об этом знают. Или тем, что кроме как набивать руку об очередной скетч, он ебашил вебинары по другим дисциплинам — всё-таки, нужно было чем-то разбавлять свой досуг, а учитывая, что теперь Джину приходиться чиркать эти самые скетчи на обычных листочках, сложенных пополам (он их спёр в художественном классе), — разнообразие было не просто нужно, а необходимо.        Даже история стихий оказалась не такой уж и страшной — обычный тест с вариантами ответов был просто манной небесной, по сравнению с другими возможными вариантами. Устный ответ из всех них был самым страшным, и Хван готов лично поблагодарить того, кто ответил за то, что он не состоялся, как предсказывали его шепчущие одногрупники перед тем, как зайти в аудиторию.        В общем, да. Все прошло подозрительно гладко.        Чего не скажешь о Феликсе — как старший и предсказывал, пока находился в другом королевстве: реальность была хуже, чем ее показывали ему на камеру в клинике. Взять хотя бы один из вечеров на прошлой неделе.        — Фелли, ты читаешь справочник по философии.        — М-м.        — Ты этот экзамен сдал сегодня утром.        Ли лежит в кровати на спине, и с подавленным «аргх» впечатывает раскрытую тонкую книжку с яркой зелёной обложкой себе в лоб, беспомощно раскидывая руки по сторонам.        — У меня сейчас поедет крыша от этого всего. Джинни, хэлп..        Хван встаёт из-за стола, отрываясь от перечитывания очередного конспекта, и забирает справочник, положив его на тумбочку, являя миру усталую до невозможности солнечную мордочку.        — Тебе нужно отдохнуть.        — Ага, нужно. Но обойдусь.        Принц приподнимается на локтях и тянется к другому сборнику, что лежит рядом. Хенджин хватает его быстрее и удачно-аккуратно запуливает на стол Ли, который наполовину завален только горой каких-то листов А4. Судя по виднеющимся цифрам — математика.        — Ну что ты де..        — Ты сейчас все равно ничего не запомнишь, — Джин присаживается к нему рядом и тянет на себя. В конце концов он сидит, подпирая стену все ещё острым позвоночником, а Феликс прижимается к его груди, уложив голову чуть пониже плеча и закрыв большие шоколадные глаза. Они молчат, обнимают друг друга и просто тонут в сладком моменте, пока из чьей-то комнаты не доносится сначала еле слышная, но затем стремительно набирающая громкость музыка. Классическая.        — О, это Сынмин, — тянет младший, устроившись на плече поудобнее. — Они с Чонином нашли общий музыкальный вкус.        — Я видел, кстати, они в одну комнату съехались?        Когда Хенджин заметил это впервые, то был слегка удивлен.        — Ну да. Непонятно, почему они не сделали этого раньше — Джисон же противопоказан Сынмину по всем показателям. Они как антонимы.        — Противоположности притягиваются, разве нет?        Фелли задумчиво смотрит в ответ, медленно моргая. Маленький сонный цыпленок.        — Выходит, что именно так их и притянуло, — он усмехнулся, снова укладываясь и обнимая парня под ним чуть крепче. — Они живут в соседних королевствах.. прям как я с Бином.        Музыка приятно ложится в уши и растекается по всему телу густым сиропом. Плюс к этому успокаивает замедляющееся дыхание Феликса и его медово-цветочный запах: Хенджин аккуратно тыкнулся ему в макушку, не в силах удержаться, перед этим мягко чмокнув волосы.        Сейчас, расположившись пятью днями позже перед неизменным ноутом с очередной дорамой, он понимает, почему вырубился тогда так быстро: Феликс был горячим по своей природе, а Хенджину приходилось спать в толстовках, которые перед этим огнем и рядом не стояли. Неудивительно. К этому теплу ещё можно прибавить чувство умиротворения и безопасности, которые появляются автоматом. И ещё чего-то очень горячего, только уже где-то внутри, глубоко. Позже Хван поймет, что это было его сердце, которое постепенно затягивало запекшиеся раны. Со временем от них останутся лишь гладкие шрамы.        Ах, да. С того дня эти двое, кстати, спят вместе. В свою защиту на следующий день Фелли произнёс:        — Мне надоело постоянно утеплять твою кровать. Она остывает. Буду греть напрямую.        И действительно грел — для сна теперь использовалась лишь однослойная одежда. В кои-то веки Хван чувствует себя не как одинокий листик березы, что окутывается ветром со всех возможных сторон. Правда, не сейчас.        Сейчас он чувствует себя ничем другим, как именно березовым листиком — таким же одиноким.        Вечер сегодня был не совсем обычный, а тот самый, в котором проводился предновогодний бал. Несмотря на то, что лечащий врач всё-таки разрешил ему участвовать — он, что предсказуемо, даже носа туда совать не собирался, воспользовавшись ещё не прекращенным больничным положением. Хенджин все ещё хорошо помнил ту панику, которую испытал в самый первый раз, когда оказался на одной площади с огромным количеством людей, в самом начале учебного года. Сегодня же их будет в три раза больше.        Да Хенджин просто упадет в обморок и опозорится, блин. Если перед этим у него еще не заложит уши и не полетят мушки перед глазами — тогда уж точно все.        Феликс пообещал прийти к нему после официальной части, которая закончится ближе к часу ночи. До этого времени Хван устроил себе кокон из одеяла и пледов, которые ещё привёз Даниэль в одной из двух «теплых» коробок в начале сессии, открыл термос с горячим цветочным чаем (этот запах был отдаленно похож на то, как пахнет макушка младшего), включил гирлянду, которая висела на стене у Феликса (просто для атмосферы) и запустил очередной сериал. Боевики и, уж тем более, ужастики он не любил от слова совсем. А вот медленный сюжет, где самое ужасное действо — это измена или ссора, был по душе. Конечно, существуют ещё и триллер-дорамы, но на этот случай под названием всегда прописывают характеристику — после просмотра «Незнакомцев из ада» Хенджин смотрит на нее в первую очередь. Теперь.        Совсем рядом на подушке устроился Кками — свернулся клубочком и уже спустя полчаса заснул, очаровательно прикрыв нос лапкой. На самом деле после того, как Хенджин заметил, что тот уже не в этой реальности, хотел подключить наушники, но.. когда в этот момент из динамиков раздался повышенный тон одного из актеров, а пёс и ухом не повел — переживать перестал.        В блоке, кроме них двоих — пусто, и стоит гробовая тишина, к которой Хенджин время от времени прислушивается, останавливая просмотр. Ее разбавляет разве что чуть слышные звуки с улицы, которые даже не разберёшь, и выпускающий свежий воздух очиститель в гостиной.        Спустя почти три серии к этим звукам добавляется писк магнитного замка.        На часах десять минут второго. Хенджин приподнимается и выпутывается из кокона, пока дверь в комнату не отворяется и на пороге появляется Феликс в этом своем чертовом костюме. Укладка, которую Джин помогал состряпать ещё сегодня утром — разлохматилась, да и в целом парень выглядел так, будто его прокрутили через мясорубку не один раз.        — Как бал прошел? — Хван спрашивает тихо, кивая в сторону собаки — так-то будить ее не есть хорошо — на что тот понимающе кивает и тоже не повышает голос.        — Как и все балы в моей жизни — медленно. Лично я уже задолбался, не понимаю, как там можно ещё тусоваться дополнительно..        Ликс плюхается на кровать и принимается развязывать галстук, а Хенджин выключает комп и ставит его на зарядку. Как только он вылезает из одеял полностью — тело простреливает дрожью, мурашки бегут по рукам и ногам. Хван быстрее молнии оказывается рядом с младшим.        — Холодно? — спрашивает он, а тот в ответ только протягивает руки в немой просьбе, которые принц берет в свои, горячие, и начинает греть — от них текут струйки желанного тепла, которые становятся все шире и шире и в конце концов согревают парня полностью. — Ну вот.        Рядом с Фелли Хенджину хочется жить. Хочется не отрываться от его горячих рук, слушать низкий голос и любоваться идеальными чертами лица — таковыми его делают веснушки, распахнутые веером ресницы и широкие зрачки, за которыми шоколадные радужки уже почти не видны. Даже чуть треснувшие губы выглядят идеально. Ещё лучше они смотрелись только после поцелуев.        Эти представления не хотят долго жить, и Хван с нетерпением прижимается к парню первым. Феликс начинает отвечать так, будто желал этих прикосновений сильнее кислорода — всего за несколько движений превращает мягкий поцелуй во влажный и пылкий. Он отстраняется всего на секунду:        — Господи, как я мечтал об этом моменте весь чёртов день.        И прижимается с новым порывом, запуская свои невозможные руки в волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. Хенджин почти задыхается, когда чувствует горячий язык, проникший в его рот, и борется с желанием слегка прикусить его, вместо этого проведя по нему своим, ощущая лёгкий привкус чего-то сладкого. Это окончательно разрушает все здравые мысли.        Ладони нашаривают скользкие пуговицы, и, расстегнув, стаскивают дорогущий пиджак куда-то в сторону, принимаясь за тонкий жилет. Феликс, зарядившись его действиями, помогает такими же потряхивающими от нетерпения руками, и совсем скоро прижимается к нему оголенным торсом, который дарит свое тепло даже сквозь одежду, от которой, в прочем, они тоже уже совсем скоро избавляются.        Хенджину до невозможности жарко, и он сходит с ума от этого невообразимого ощущения. Ли отрывается от его губ и покрывает поцелуями линию челюсти, переходя к шее и одновременно с этим подталкивая руками, чтобы парень лег на спину, которая в первые секунды чувствует прохладу одеяла. Сознание плывет в обжигающем мареве, и Хван может думать лишь о том, как потрясающе Фелли очерчивает дорожки к ключицам, мокро целуя кожу, как он сладко втягивает ее и посасывает, заставляя почти стонать, наверняка оставляя засосы, что расцветут яркими лепестками наутро. Как опускается все ниже и ниже — касается острых сосков, от которых поднимается дрожь, и ещё ниже, выцеловывая косточки ребер, что ещё хорошо выделяются, особенно тогда, когда Хенджин выгибается навстречу этим прикосновениям, неосознанно прося больше. Как он дразнит, порхая лёгкими поцелуями прямо внизу живота, над резинкой лёгких спортивных штанов, а затем поднимается и прижимается к его раскрытым губам.        Джин, раззадорившись, в одно мгновение меняет их местами, ловя ртом сбивчивые выдохи младшего. Он комкает в кулаках ткань одеяла, чувствуя накапливающееся возбуждение, что собирается в паху, усилившееся от того, как Феликс скользит ладошками ему по спине, вырисовывая беспорядочные узоры. Он открывает глаза, и Хенджин видит в них пламя, которое чуть не сжигает его до тла.        — Я хочу тебя, Джинни.        Эти слова вызывают настоящую дрожь по всему телу, сердце бьётся где-то в ушах как сумасшедшее. Прямо сейчас он осознает то, как же сильно влюблен в этого человека. Как сильно его ведёт от его фраз и прикосновений, как сильно он хочет показать свое желание в ответ и увидеть, как Феликс раскрошиться под ним на кусочки от удовольствия, когда они раскроются перед друг другом полностью.        У Хвана это происходит впервые, но он не хочет, чтобы его неуверенность и явная неопытность раскрылась во всей красе — он хочет оказаться для Фелли якорем, на который можно опереться и положиться, чтобы он ни о чем не переживал. Он знал, что делать, но только в теории, и поэтому переживал за их первый раз так, как не переживал никогда до.        — Я тоже, — шепчет он в ответ, мажа мокрым поцелуем ближе к уху. — Но ты точно уверен?        — Господи, да, — он поворачивает голову и мягко прижимается к губам. — Сейчас.        Неловкое копошение в тумбочке, и Феликс выуживает из третьего ящика небольшой прозрачный тюбик и маленькую запечатанную коробочку.        Он неловко улыбается, пока к старшему приливает краска, и оставляет вещи рядом на кровати, обхватывая его лицо своими руками и влажно целуя в губы.        — Лучше не спрашивай, откуда у меня это. Как видишь, я ещё не открывал.        — Ещё бы ты их без меня открывал.        Спустя пару мгновений они тянутся друг другу, чтобы стянуть уже давно мешающийся низ, и пряжка ремня позвякивает, когда Хван пытается ее расстегнуть. Она поддается не с первого раза и только с помощью Феликса, который позволяет оголить себя первым, а потом снимает спортивки вместе с боксерами со старшего одним лёгким движением.        У Хенджина все трепещет внутри, когда он постепенно оглаживает стройные молочные бедра, чувствуя, как Ли, немного неуверенно, но разводит колени в стороны, позволяя руке двигаться выше. От этого сердце прыгает в каком-то нечеловеческом ритме, но оно останавливается в то мгновение, когда Джин, обхватив рукой горячую плоть, слышит несдержанный стон. От него он заводится ещё сильнее, начиная водить ладонью, размазывая выделяющийся предэякулят по головке и одновременно с этим вылизывая шею, чувствуя пальцы младшего на своей спине, которые оставляют полумесяцы — боль простреливает по всему позвоночнику и искорками опускается в пах, хотя, казалось бы, куда ещё больше.        Хенджин чувствует лишь одно: желание доставить партнеру удовольствие, услышать его задушенные стоны ещё миллион раз. Он убирает руку, отчего член шлепается об живот, и тянется за лубрикантом, отрываясь от сладкой шеи чтобы контролировать происходящее.        Открыть тюбик одной рукой оказывается не такой уж и лёгкой задачей, и Феликс, видя его страдальческие действия, берет дело в свои крошечные ладони.        — Дай сюда руку, — Джин повинуется, и на его пальцы тут же падает крупная капля, что немного тянулась, пока вытекала из бутылочки. Она была прохладной и ничем не пахла, а затем к ней добавилась ещё одна. Хенджин начинает распределять их по пальцам, согревая, пока Феликс откидывает смазку в сторону и обхватывает старшего за шею, в очередной раз мокро целуя, проникая языком внутрь. Он выглядел сейчас просто потрясающе, с этими растрепанными волосами и розовыми скулами, так невинно но в тоже время развратно, что хотелось скулить, только взглянув на него всего раз. Розовые губы блестели, будто измазанные косметическим маслом, а в белках глаз отражались его собственные радужки — он находился так близко и так далеко одновременно, что хотелось преодолеть это расстояние как можно быстрее. Но он понимал, что если поспешит, то причинит боль, за которую никогда себя не простит, даже если тот будет уверять в том, что ничего страшного не произошло — Хван все увидит и все почувствует, потому что прямо сейчас Феликс не в состоянии контролировать эмоции, все они, до единой, отражаются зеркалом на его разгоряченном лице. Страсть, волнение, неуверенность и щемящая душу нежность — Хенджин был готов умереть просто глядя в эти невозможные глаза.        Он осторожничает, когда опускает руку и прикасается к сжатому колечку мышц, начиная распределять смазку по кругу. Фелли с тихим «м-м» выдыхает, и нет, вот сейчас Хенджин готов упасть замертво — когда младший поддаётся вперёд, будто в попытке насадиться, и закидывает ему одну ногу на бок, очевидно, для лучшего доступа. Сознание Хвана теперь уж точно не поддаётся какому-либо разумному контролю, и он начинает осыпать любимое лицо лёгкими поцелуями, чувствуя пьянящую кожу, переходя на шею и ниже, одновременно с тем, как проникает внутрь одним пальцем, чувствуя вокруг сокращающиеся стеночки. Ли снова стонет, и зарывается непослушными пальцами в темные волосы, пока макушка останавливается на груди, а горячий рот целует один из сосков — Хенджин помнит, как ему нравилось.        — А-ах, — реакция не заставляет себя ждать, и глаза сами собой прикрываются от этого грудного голоса, что жаркой птицей заполняет каждый кусочек воздуха в комнате.        Добавляя ещё один палец, Хван ласкает набухший сосок с новым порывом, отчего хватка в его волосах становится сильнее. Феликс выгибается ему навстречу, не в силах держать в узде свое просто незамедлительное желание слиться с парнем в одно целое, так, чтобы забыть о существования реальности и прочих вещей, которые уже давно мешают им быть вместе так, как они того хотят. Ли чувствует, как по началу его тело пытается избавиться от пальцев внутри, но по мере того, как они движутся, растягивая, принимает их и расслабляется настолько, насколько это вообще возможно в данный момент. Ровно до того, как Хенджин не входит ими по самое основание, а подушечки вдруг слегка дотрагиваются до неизвестного доколе маленького пучка нервов.        Феликс не сдерживается и стонет особенно громко, сходя с ума от того удовольствия, что рассыпается по всему телу. Нога от дрожи соскальзывает на кровать. Он кидает удивленный взгляд на старшего, который смотрит в ответ и растягивает зацелованные губы в хитрой полу-улыбке, и прикасается к бугорку снова, заставляя принца выгнуться навстречу и зажмуриться от этих невероятных ощущений.        — Нравится? Фелли, тебе нравится?        Его голос пропитан хрипотцой, и все, что можно сделать в ответ, это лихорадочно погладить мягкие волосы, собирая на языке буквы, чтобы выдохнуть шёпотом:        — Боже, да, — и заново задохнуться, чувствуя, как все тот же многострадальческий сосок втягивают в рот. — Ты только не останавливайся..        Спустя всего пару десятков секунд Феликсу уже не хочется ничего, кроме как скулить. Поцелуи опускаются ниже, касаясь подрагивающего живота, и слизывают смазку, что натекла с не менее подрагивающего члена. Младший смущается этих действий, и уже хочет попросить отстраниться, как чувствует скользящий в него третий палец, а что самое главное — горячие губы, которые накрыли розовую головку.        — Ха-а-а.. ах!        Пальцы внутри перестали стимулировать простату, а принялись стараться сгибаться и растягивать вход как можно лучше и аккуратней — но это не означало, что действия не приносили садистского удовольствия. Хенджин держит его крепко, а Феликс не контролирует себя и старается двинуться ещё глубже, кусая губы. Он чувствует, как тугой рот медленно движется по стволу, чувствует, как горячий язык играет с уздечкой, как лижет каждую венку, не оставляя без внимания даже самую незаметную, и как к паху поступают огненные предоргазменные волны, унося за собой все адекватные мысли куда-то в воронку слива.        — Джинни, пожалуйста, я сейчас..        Он сам не понимает, о чем просит — остановится или продолжить, но парень над ним явно выбирает второе: начинает надрачивать, сжимая ладонь сильнее, и уже не просто целует, а откровенно сосет, что заставляет Феликса выгнуться ровной дугой, и, громко застонав, кончить с именем Хвана на устах.        Он никогда ещё не испытывал ничего подобного: сознание будто разбилось, рассыпалось как стеклянный бисер на пол. Мыслей совсем не осталось, оставляя за собой приятную пустоту, а ощущения собственного тела слишком сильно размазались. Он чувствовал лишь то, как Хенджин продолжает двигать пальцами внутри, вызывая сладкие сокращения, и как он слизывает с головки брызнувшую сперму, как проглатывает все до капли.        Ноги трясутся, опадая, и все тело его не слушается, погружаясь в негу, как в облако-образное теплое одеяло. Он приходит в себя спустя несколько секунд, когда Джин вынимает из него пальцы, оставляя после неприятное тянущее ощущение, и сладко целует его в шею, а потом и в губы, отчего Феликс чувствует на языке солоноватый привкус собственной смазки.        — Боже, Фелли. Ты так стонешь, что я почти..        Феликс тянется за очередным поцелуем, который прямо сейчас наверняка стоит ему жизни — так сильно он его хотел. Он больше позволяет целовать себя, чем принимает активное участие — лениво отвечает, разморенный совсем недавним оргазмом, поглаживая чужой язык своим.        Хенджин отстраняется с влажным звуком, облизывая губы. В его глазах пляшут черти — принц все ещё сильно возбужден.        Эти мысли отдаются дрожью.        — Ты точно хочешь продолжить?        Ликс готов сойти с ума только от этих слов и чувств, которые он испытывает к Хенджину. Он, не смотря на собственный дискомфорт, спрашивает Феликса о его желаниях, и младший уверен — если он скажет, что не хочет, то Хван уступит ему и не станет уговаривать или напирать. От этого осознания сердце обливается кровью — он любит его прямо сейчас так, как никого и никогда на этой планете, и готов дарить свою любовь ещё долгую вечность, пока сам не умрет.        — Да. Да, я хочу, — он действительно нуждается в том, чтобы прочувствовать Джинни полностью. Он хочет быть с ним так близко, насколько это вообще возможно, и плевать на собственные какие-либо загоны или неуверенность — на все плевать. Не плевать только на этот момент и дикий взгляд, с каким старший пронизывает его.        — О Господи, Фелли, ты сводишь меня с ума, — он не даёт ответить, мокро и развязно целуя, и принц чувствует возбуждение, которое снова накапливается внизу живота.        Хенджин зубами снимает защитную плёнку с упаковки презервативов, а затем, достав один фольгированный пакетик, открывает его тоже зубами. От этой картины Ли чуть не съел собственную щеку изнутри, настолько это было возбуждающе. Он заводит руку в сторону, стараясь найти тюбик, который сам куда-то закинул, пока Хван, выпрямившись, неумело раскатывает резинку по члену, от которого Феликс не может отвести взгляд. Тот ровный, не слишком толстый, но при этом достаточно длинный, чтобы заставить дыхание участиться в два раза. Хенджин поднимает взгляд, и натыкается на два похотливых шоколадных глаза, не имея понятия, как реагировать на такое выражение. Ли в ответ протягивает ему смазку, которую Джин чуть не роняет от неловкости, и заливается краской, пока наносит ее на длину.        Господи, Джинни, кажется, немного поздно уже смущаться, не находишь?        Под спину Ликса подкладывают маленькую подушку, которая валялась у изголовья кровати, он сгибает колени и Хенджин пристраивается между ними, опускаясь на локти и мягко поцеловав младшего в мочку уха.        — Если будет больно, ты только скажи, Фелли. Только подай знак, и я остановлюсь. В любой момент, хорошо?        Ли видит его лицо и понимает, что чувствует Джинни прямо сейчас: волнение, неуверенность, страх. Он боится, что может причинить боль, и все, что может сделать Феликс в данный момент — поддержать. Им просто нужно перейти через этот барьер, раз и навсегда.        — Не волнуйся, Джинни, ладно? Я сразу скажу, если что-то пойдет не так.        Хенджин прикрывает глаза в молчаливом согласии, и Феликс чувствует головку, что начинает надавливать на его вход. Он задерживает дыхание, но боли не чувствует, лишь то, как Джин осторожничает, медленно давя на него, плавно погружаясь. Они смотрят друг другу в глаза до того момента, пока головка не задевает простату, и Феликс вскрикивает, откидывая голову и рвано ловя воздух ртом. За эти пару минут передышки он успел позабыть весь спектр чувств, что она вызывала.        — Мне продолжить? Или..        Хенджин сдвигается на сантиметр назад, и снова задевает гладкий бугорок, придерживая Ли за талию. Тот выгибается, чуть сильнее сжимая его внутри, от чего уже у Хенджина виднеются звёздочки вместо мыслей.        — Я хочу.. полностью.        Старший выглядел ещё более смущенным и сбитым с толку, чем минуту назад, но все же продолжил, пока его бедра не коснулись мягких ягодиц.        Феликс чувствовал жар, скопившийся в животе, который почти сводил его с ума снова. Хенджин загнанно дышал, слегка жмурясь, но немного успокоился после нескольких нарочито медленных вдохов.        — Ты как? Все нормально?        Ли только несколько раз покивал, не в силах заставлять мысли превращаться в буквы, ощущая в себе Джинни так, как он и хотел — полностью, и не мог восстановить дыхание ни на секунду. Хенджин любовался его видом, скулы, что стали ещё ярче — не от смущения, от жара — и не мог насмотреться. Он чувствовал, как стенки сжимаются вокруг него, и давил в себе желание попросить сжать сильнее — чтобы он забылся. Но, видимо, Фелли и сам все понял — потому, как он жмурился с той же периодичностью, как окончания сокращались. И просто сжал чуть сильнее специально.        Хенджин простонал, утыкаясь в зацелованную шею. Просто невообразимо.        — Джинни, двигайся, пожалуйста.        Этот шепот чуть не прострелил его позвоночник насквозь. Он вдруг поймал себя на мысли, что..        Сделал бы все, что Феликс попросит. Позволит ему творить с собой все что угодно и сам не отстанет — даже если бы он не хотел, он не в силах отказать, когда Ли так просит.        Он начал медленно двигаться, выходя почти до конца, и сразу же — обратно, при каждом движении задевая нервные окончания и заставляя Феликса поскуливать на высоких тонах. В один момент он немного ускорился, и Ли почти задохнулся в который раз за ночь.        Темп рос за секунды, ни на секунду не замедляясь. Младший даже не старался сдерживаться и стонал на весь блок, если не на этаж — по крайней мере, Хенджин слышал это именно так. В комнате раздавались звуки шлепков, каждый толчок приносил с собой удовольствие, которое так хотелось, но было невозможно растянуть.        Феликс коснулся руками разгоряченной груди, и пробежал ими вверх, зарываясь во влажные спутанные черные волосы. Его лоб и ложбинка над верхней губой блестели бисеринками пота, и Ли тоже чувствовал у себя влагу в тех же местах. Темные отдельные прядки спадали на глаза, и Феликс с любовью убрал их и поцеловал горячий лоб. Эта нежность так резонировала с тем, чем они вообще прямо сейчас занимались, что Хенджин просто не смог не сбивчиво простонать.        Их губы встретились в глубоком поцелуе. Хван немного прикусывал розовую нежную кожу, глотая громкие стоны, и начиная ускоряться ещё сильнее — он уже чувствует развязку на горизонте.        Совершенно хаотично, губы старшего спускаются на шею, очерчивая несколько самостоятельно оставленных, и уже начинающих расцветать, засосов, и спускается ниже. Он накрывает другой сосок, тот, которым губами ещё не касался, и внезапно в его хмельной голове проскальзывает сладкая мысль.        Феликс буквально кричит — от этих просто невообразимых ощущений. Джинни, захватив в плен левый сосок, вдруг начинает стимулировать его ледяным ртом, и этот контраст так сильно ударяет, что впору просто умереть на месте. Но Феликс не умирает — он кончает, в этот раз очень резко, чувствуя мурашки на спине и покалывания на кончиках всех двадцати пальцев. Он падает в кофейные омуты слишком быстро и доверчиво, понимая, что ничего в мире не может быть правильнее, чем этот самый момент. Кажется, он слышит собственные ничем не заглушенные стоны сквозь толщу воды, что старается унести его с берега в глубокий океан эмоций. И Феликс перестает цепляться за песок.        Теперь это была не нега, а эйфория, которая затопила его с головой и вынесла из реальности на пару минут. Постепенно, когда его дыхание более-менее восстановилось, а сознание выплыло, одной частью ещё плавая в океане, он увидел постепенно проявляющегося в его глазах Хенджина. Тот жмурился, но уже не стонал, а старался просто дышать, делая последние глубокие толчки, от которых в животе что-то сладко сокращалось. Феликс все ещё сжимал его в себе с неосознанной силой, чувствуя влагу, что уже начала остывать между их животами.        В какой-то момент он замирает и падает прямо на грудь Ликсу, успевая заглушить невероятно громкий выкрик, уткнувшись в ложбинку между шеей и плечом. Феликс чувствует, как тот изливается в резинку — его член напрягается до предела, а затем постепенно обмякает за пару десятков секунд.        Они лежат, восстанавливая дыхание, и когда сердце уже не бьётся тысячу раз в минуту, Хенджин приподнимается на дрожащих локтях, которые тут же ему отказывают. Принц валится обратно на грудь младшего, вызывая у обоих приступ истеричного смеха.        — Нам стоит сходить в душ, — проговаривает старший сорванным голосом, аккуратно выйдя и откатившись в сторону, все ещё тяжело дыша. В этот момент Феликс чувствует дискомфорт, когда его уже больше ничего не наполняет, и поворачивает голову к уже пожирающему его в ответ взгляду.        — Определенно стоит.        Когда они наконец находят в себе силы, чтобы встать, Хенджин натыкается взглядом на два карих блестящих огонька, и тут же зажмуривается от осознания всей ситуации.        — Вот черт.        Феликс тоже натыкается на два любопытных глаза, и начинает смеяться с этого так задорно, что Джин со скоростью света открывает глаза, чтобы не пропустить ни единого момента этой широкой улыбки.        — Знаешь, он прям как ребёночек, подглядывающий за родителями.        — Ребёночек, значит? — они выходят в гостиную прям так — стесняться уже некого, в принципе — и проверяют тишину, шлепая босыми ногами к той самой ванне. — Ну и где ты был три года, папаша?        — Искал вас, конечно же, — в его голосе слышится улыбка.        — М-м. А алименты чем выплачивать будешь?        — Как чем? — они проскальзывают в ванную и запирают дверь на защёлку. Фелли приподнимается на носочки и, обдавая своим жарким дыханием, произносит. — Поцелуями.        И целует мягкие губы.