Наконец-то поговорили.

      Константин настолько сильно испугался и дернулся, что полетел с дивана, ударившись жопой об пол. Эмоций, самых разных, было на его лице настолько много, что, казалось, сейчас они проявляются в отместку за долгие годы спокойствия. — ЮРА! КАКОГО ХУЯ! — вскрикнул он, поднимаясь с пола, встав перед диваном. Его лицо было очень смешным на самом деле, и Юрка бы точно разразился громким хохотом, если бы не общая атмосфера ситуации. Провалиться хотелось бесконечно сильно. Костя стоял все с тем-же странным выражением на лице. — Я просто хотел… в смысле...мне нужно было кое-что проверить и я… — Юра, все так же стоя на коленях и опираясь на спинку дивана, как будто под ним все еще было Костино почти что спящее тело, откровенно мямлил, словно челябинские мухи решили заняться плотскими утехами прямо во рту. — Проверить, ты серьезно? Татищев, ты придурок блять. Я тебе че, мышь подопытная? — Но ведь ты же влюб... — Это сука не дает тебе права пытаться что-то со мной сделать, пока я, блять, сплю! — повысил голос Костя, мощный бас заставил звенеть лампочки в люстре. Костя, конечно, понимал, что никакого злого умысла в действиях Юры не было. И он даже не имел в виду то, что можно было бы подумать. Не пытался иметь в виду. Бестолковый дружок, как обычно, так увлекся своими приколами, что просто попутал берега. — А если бы я так сделал, тебе б нормально было?       Юра молча захлопал глазами, перекатился на задницу, поджал коленки к груди, обхватив их. Коротко мотнул головой, про себя все-таки соглашаясь с тем, что он, возможно, придурок. Костя потихоньку успокаивался, желание врезать и дрожь в руках постепенно унималась, и Уралов, проявив чудеса стойкости, даже не пошел закуривать стресс. — Я должен был это сделать. — Юрка проговорил это, немного дрожа голосом и делая судорожные короткие вздохи через нос. Казалось бы, снова выброс, но Юра всего лишь оказался спаленным за тайным занятием. — Должен был это сделать — передразнил Костя, закрыв глаза руками, зажмурившись. — Татищев, ты меня так… — Да, я сам себя заебал. — спокойно проговорил Юра. Без отчаяния в голосе и надрывной боли, скорее так, словно описывал, что «заебаться от Татищева» — отличный вариант на выходные. — Объясняй, нахуй, пока я все еще себя в руках держу. — Близость городов сейчас как нельзя лучше была видна в их поведении. Взвинченный и дерганный Костя и неожиданно спокойный Юра может показаться странным обменом, но позвольте пояснить. Юра был на пределе своих возможностей. Юрий Иванович взял борозды правления в свои руки, чтобы защитить совершенно запутавшегося и сбитого с толку своим поступком Юрочку. Тот был в истерике, его спалили за непристойным занятием, которое все еще на задворках души казалось ему неправильным, альтер-эго необходимо было пробудить именно сейчас, чтобы не сорваться на часовое метание по квартире с разбрасыванием предметов интерьера. Костя же не был способен сейчас реально ударить башкирское личико. Он просто не понял. От произошедшего реально сорвало колпак, он никогда бы в своей жизни не подумал, что это действительно может произойти. Он любил его, хотел поцеловать много раз, искренне и крепко, прижать за плечи, а после получить какой-нибудь подъеб по типу «сосешься охуенно», но он, в принципе, был готов смириться с тем, что это всего лишь его фантазия, неосуществимая мечта. И вот, Челябинск полез самостоятельно. Косте не хотелось признаваться, что первая реакция была увалить на лопатки и сделать это, брыканулся он только потому, что испугался. Ну, знаете, за шаг до осуществления мечты ты вдруг останавливаешься и понимаешь, что не справишься с такой непосильной ношей. Образ нужно было поддерживать, чтобы Челябинск не подумал, что его поступок просто фантастически правильный. Да и Костя не был уверен, что друг действительно хотел этого. Может ему, блять, вообще показалось, и Юра тянулся за…за цветком на подоконнике, хуй знает. Долго поддерживать режим берсерка Костя не мог, в силу своего действительно удивительно спокойного и сдержанного характера — это было его врожденным качеством. Он вздохнул, сняв дрожь в руках, казалось, одним своим взглядом, повернулся к Юре. — Я тебя прошу, Челябинск, объясни мне, что только произошло и почему. Клянусь, что все будет хорошо. — Я… — начал Юрий Иванович, но, когда поднял взгляд на друга, Юрочка капризно дернул рычаг управления. — Не ебу я. Ебал бы было бы попроще, но я... — он осекся, понимая двойственность фразы, а затем рассмеялся, закрыв рот рукой. Костя смотрел минуту на неуместный и нервозный смех друга, а затем прикрыл глаза ладонью, опустив голову, засмеялся тоже. Какой-же придурок. Люблю до бесконечности. Какая-же тупая шутка. — Юра, давай, ты сможешь. — сквозь легкий хохот проговорил Уралов, глядя на незадачливого шутника, изо рта которого постоянно вылетала какая-то неловка хуета, которая могла одновременно разрядить ситуацию и сделать ее более напряженной. Суперспособность какая-то, ей-богу. — Да блять, Костян. Я просто пока все эти месяцы штудировал интернет в поисках ответа на вопрос, что такое это ваше гейство, понял, что… — А говорили пропаганда не работает… — задумчиво протянул Костя, все еще ведомый той тупой шуточкой. — КОСТЯ, БЛЯТЬ! — Юра снова нервно засмеялся, наконец то оторвав колени от груди и сев на диван по-человечески. Костя же, устав стоять над душой, присел рядом. Все так же — подальше. — Дай договорить, нахуй. — Окей, окей, я молчу. — Так вот. Я запутался блять. Я не понял свою ненависть. — Ко мне? — Не только. К Саньку, например. Он же весь такой… — Юра раскинул кисти в разные стороны, вытянув губки и слегка закатив глаза, показывая что-то кажущееся ему вполне уместной демонстрацией феминности. — И у меня так горит с того, что он все это себе позволяет. Все эти пилочки-хуилочки, весь этот его флёр, и то, как ты мог взять его за руку без вероятности получить в табло. А ты… ты вообще другой разговор, Катюх. Если ты гей, а он, предположим конечно, что нет, то где весь твой-то образ. Почему ты ведешь себя именно так? — Я просто такой человек, Юр. — Вот именно! А какой человек я — хуй его знает. Я… — Юра затормозил. Подумать об этом на обеденном перерыве, пока хлебаешь кофе, было одним делом, неприятным и непонятным, но вполне легко переживаемым. А сказать вслух казалось удивительно непросто. Как будто вместо слов в глотке засело лезвие. — Все хорошо, Татищев. Я все понимаю. — слова поддержи сопровождались теплым ласковым взглядом. Таким, который можно увидеть у родственной души. — Я с детства все это дерьмо слушал. Ну типо че я там кому должен и не должен, но я теперь совершенно не знаю, что я за чудило. Ненавидел ли я это из-за долгих убеждений, или же я… — Юру прошибло на дрожь. — ненавижу за все это себя. Ну что я… эм… короче, Костя, я просто хотел попробовать разобраться с этим, прошибет ли меня от поцелуя или нет. Ну тип… — И почему твой выбор пал на меня? — Костя вскинул бровь, скрестив руки на груди. — Ну ты типа… Мой друг? — Юра скривил лицо, одновременно спрашивая и утверждая данный факт. Костя коротко кивнул. — Короче я тебе просто доверяю, лан? — Какая честь… — хмыкнул Уралов, посмотрев на свои колени. Его мозг погрузился в глубокие потаенные мысли. С одной стороны, быть подопытным в изощренных экспериментах Татищева было вообще не привлекающей перспективой, особенно когда Костя понимал, что больше любить уже некуда и его просто разорвет от поцелуя с ним. С другой же стороны вопрос, какой Юра еще может быть и может ли он таким быть тыкал палкой под ребро, как бес. Ну не может же он, такой весь из себя мужчина, полный благородства и чести, позволить другу пребывать в столь неопределенном состоянии. — И что ты предлагаешь сделать? — Костян, пожалуйста. Один раз. Я тебе вторую ветку голыми руками выкопаю. Мне просто нужно узнать. — Ладно, давай сделаем эту твою гомосятину. — Костя сам удивился тому, что сказал, посмотрел на Юру. Тот вскинул бровь, посмотрев на товарища. — Что? — Спизданул охуенно, как раз еще больше стресса не хватало. — Юра вскинул два больших пальца, сделав саркастичный жест. — Стресс был в мае 45-го, да, Танкоград? — БЛЯТЬ, КОСТЯ-Я-Я — взвыл Татищев, закрыв лицо руками. — Это было по-дружески! — Ладно-ладно, все, я заткнусь. Мне пододвинуться или сам придешь? — Юра посмотрел на Костю через пальцы, а потом неловко проскользил задницей по дивану, придвинувшись. Повернулся, подложив ногу под колено второй. Облокотился на спинку. Вздохнул. — Один раз, да? — уточнил Екат. — Да. — Обнимать надо? — Сделай все просто как-нибудь нормально, лан? — Юру пробила дрожь. Уралов был близко, они, конечно, не в первой сталкивались лицом к лицу, но в этот раз контекст был вообще не такой. Затрясло так, что картинка поплыла перед глазами. Костя осторожно сжал его плечо, заглядывая в глаза. — Может, не стоит? Ты точно уверен? — Даже не сомневайся. — прошептал Юра, сам наклонившись вперед. Костю прошибло одновременно от двух вещей. Полностью повторенная реплика Юры, взятая прямо из его самых сокровенных желаний и ощущение прокуренного дыхания. Он даже не сразу понял, что они УЖЕ ЦЕЛУЮТСЯ. С распахнутыми глазами, Уралов загружал систему. В это время Юра уже успел отстранится. — Я…       Церемониться Костя особо не стал. Это же даже не был поцелуй, а они договаривались на целый ОДИН! Кто он такой, если не сдержит слово? Надавив на плечи Юры, впечатав его в спинку дивана, Костя приподнялся над ним и еще раз, уже с точными намерениями, поцеловал. Выбор пал на верхнюю губку — она всегда ему казалась привлекательнее. Юра напряг руки, сжав их в кулаки, но порыв сдержал. Хотелось оттолкнуть, но не потому, что стало противно, а потому что глубоко внутри целоваться с мужчиной — не слишком мужественно. Без сопровождения чувств, просто голый факт. О, боже, он сам попросил. К чему тогда все это было, если Юра сейчас не сдержится от тщательно зацепившихся установок? Но расслабиться смог. И даже приоткрыл губы. До этого, по ощущениям, было никак. Ровно. Ну вот честно, приятное касание чужих губ, не более, никакого эффекта это на него не произвело, кроме того, что это оказалось не таким противным, но вот когда Уралов углубил поцелуй, скользнув языком по его, у Юры случился срыв. Нет, не такой. Воздух из его прокуренных легких резко вылетел весь до конца, живот судорожно втянулся, спина выгнулась, а ногти вцепились в Костины ребра. Юра бы не понял свою реакцию, если бы даже заметил ее. От наплыва всего этого он, буквально, слетел с заводских настроек. Залезть в голову к Юре не представлялось возможным, но Косте хотелось думать, что такая реакция сопровождала поцелуй именно из-за того, что это ОНИ. Почти прав. Юра, в силу своей тактильности, любил все это. Скрывал. Но любил. И он балдел от поцелуев в принципе. Уже даже немного не вдупляя, кто его целует и для каких целей. Закончилось все тем, что холодные бледные руки легли на горячую шею и притянули ближе. Костя знал, кое-кто будет жалеть об этом бесконечно сильно завтра. Оберегая хрупкую суровую душу, он отстранился. Попытка, конечно, удалась только со второго раза, но, перехватив Юркину руку за запястье и убрав от чувствительной шеи, Костя медленно приземлился обратно. Юрка так и остался полулежащим, но только теперь хватаясь за собственные волосы.       Костя не знал, что говорить. ТРИСТА ЛЕТ. Подтверждает мысль, если долго мучиться — что-нибудь получится. Вот честно, Костя не раз представлял это, мечтал об этом, желал этого, но, когда это случилось, мозг с ним попрощался и пошел гулять по Екату без него. Не соображалось, ровным счетом, ничего конкретного, мысли просто летали, как ебучие мошки, проносились друг за другом, не давая ни одну узнать получше. Собравшись с переполняющими чувствами, облизнув последний раз губы со вкусом Челябинска и, дав себе слово потерпеть еще 10 минут, чтобы хоть как-то выпустить эмоции, Костя открыл рот. — Чего понял? — голос был хриплый, тяжелый, прерывался глубокими вздохами. Юра не ответил и даже не пошевелился. — Все хорошо? — Юра медленно и коротко наклонил голову, один раз кивнув. Вразумительных вопросов больше не осталось, говорить о чувствах было чревато очередным приступом челябинской злости, а сам Костя хотел просто побыть где-нибудь не здесь. Не то, чтобы он не хотел видеть Юру, но ему требовалось время переварить чувства. — Я тогда спать пойду. Спокойной ночи. — Юра все еще оставался в этой же позе, с закинутой головой, руками на волосах и глазах, тяжело дыша и распластавшись по дивану. Так же единожды кивнул. Костя решил, что побыть одному нужно не только ему, потому что Юра все еще пребывал в оцепенении. Справится. Не выйдет — пускай приходит просить помощи снова.       Константин надеялся где-то в глубине души на сказку. Что Юра, ночью, аккуратно и тихо, приползет к нему в кровать и крепко обнимет за плечо, ляжет рядом, но быстро окажется снизу. Снова погладит по шее. «Я все понял, Катюх». Даст, наконец, снять с себя эту прокуренную светлую футболку и адидас. От «женского», по мнению Татищева, в этой комнате останется только искренний порыв эмоций Кости, когда он будет в сотый раз признаваться в любви и целовать, как будто от этого зависит его жизнь. Не будет ничего такого, слишком смущающего и пошлого, нет, все будет несколько иначе, легче и аккуратнее, они просто будут примеряться друг к другу и исследовать.       Но поверить в существование господа бога было сейчас гораздо легче, чем в Это.       И Костя ушел к себе, хорошо закрыв дверь. Конечно, уходил он не совсем, чтобы спать. Но давайте оставим мужчину наедине со своими чувствами, ведь по ту сторону происходило нечто куда увлекательнее. ***

В данном тексте есть упоминание психических расстройств и связанных с ними состояний, но это не является реальным состоянием героя! Исключительно в метафоричном значении.

      Юру накрыла шиза. Вот по-другому то и не скажешь. Просидев пол часа в той странной позе, Юра наконец, отмер, собираясь что-то сказать самому себе вслух, но изо рта ничего не вылетело. Он жестикулировал руками, пытаясь что-то себе объяснить и хлопал губами, как рыбка, но у него не выходило. Иногда, на пару десятков минут, ошалевшим распахнутым взглядом и растянутыми губами просто пялился в стену. Периодически прятал лицо в руки и сильно-сильно жмурился, до боли в глазах. Пожимал плечами, олицетворяя фразу «а хуй его знает». Закрывал нос рукой и нервно хихикал, как будто находился в маниакальном психозе. Маленькая страна на Кузнецова-2 ждала его с раскрытой рубашкой и чашечкой горячего галоперидольчика. Отпустило только с началом рассвета. Переварить свои ощущения и чувства он все еще не мог, тяжело вздыхая, сделал себе кофеек и закурил взятые без спроса сигареты. Хотелось, конечно, засунуть в рот штук десять, поджечь одновременно, накуриться до прихода и просто сидеть всрато вдуплять в стену. Но Юрка ограничился. После сигареты руки оказались чересчур свободные и он быстро оглянулся, думая, чем бы их занять. Из доступного и относительно безопасного были только Костины карандаши и листы. Рисовать, да и вообще, творчество, Юра не любил, только если это не выставка танков. Но как-то выразиться было надо, потому что поток слов в предложения складывался с трудом. Разрисовав лист полностью с двух сторон, он заметил, что время близилось к обычно раннему пробуждению трудолюбивого друга. Видеть его сейчас означало бы снова прогрузиться в неясный темный пугающий мир. И Юрка выбрал сбежать. Но перед этим не смог устоять, приоткрыв дверь в спальню Кости. Костя лежал, крепко обняв вторую подушку руками. Укрыт был только наполовину, так что осталось восхититься его физической формой. И удивиться тому, что даже у такого сурового и строгого, спокойного и уравновешенного человека есть столь глубокие и удивительно нежные чувства, что видно на мокрых щеках и слипшихся разных ресничках. Очевидно было, что длилось оно не так долго, но как же было необычно наблюдать это. А когда Костя начал переворачиваться вместе с подушкой во сне, и одеяло сползло с его пояса, Юра просто выскочил нахуй из квартиры, поборов в себе желание сократить путь и вылететь сразу через окно. ***       Вопреки обычному режиму, сегодня у Кости получилось поспать капельку дольше, чем обычно. Он даже был этому немного рад, решив, что заслужил выходной хотяб в каком-нибудь виде. Отдыхать тоже надо уметь. Особенно после внеочередного поступка Юры. Хотелось, чтоб после признания как минимум стало меньше тактильностей и Юркиных прикольчиков, удивительно почему, нихуя не получилось. Знал бы он, как будет тяжело на душе сейчас, ни за что бы не… Кого он обманывает?.. согласился бы.       Понял, что друга нет в его квартире почти что сразу, как вышел из спальни. Не воняло свежескуренной сигой. В принципе, так по Татищевски. Костя пошел ставить чайник, заметив на столе разбросанные вещи, хмурясь. Беспорядок такого типа не то чтоб его сильно радовал. Но листочек все же взял посмотреть. Юра, вообще то, был тот еще творческой катастрофой. Он не умел делать только то, чего не хотел делать. Рисовал он хорошо, когда это шло от души или увлечения. Пел красиво, когда вкладывал чувства, а не просто исполнял что-то голосом. Танцевать, конечно, выходило с трудом, но красиво двигаться, когда поддерживал Аню под талию на льду или убегал в детстве по траве босиком от друга, у него получалось. Вот и сейчас какой-то совершенно творческий порыв был у Кости в руках. Кое-где фразы, кое-где заводы, кое-где какие-то люди, один из них, Данис — глядел суженными кошачьими глазами, полными осознания тяжелой ноши и усталости. Другой — Анечка, с мило выставленными двумя пальцами, улыбка ее была теплой и сладкой. Любимые детки. Себя Костя на этой стороне не нашел, поджав губы, перевернув рисунок. Вот и он. Не так, как остальные. Среди черных надписей, которые когда-либо слышал Юра и говорил сам, был огромный ярко-желтый букет из одуванчиков, лютиков, пижмы. Настолько яркий и полный всех оттенков золотого и желтого, Костя почти решил, что Челябинск смухлевал и наклеил картинку из учебника. А внизу черным жестким почерком до почти проткнутой бумаги пляшущими буками написано

«ЭТО БЫЛО ДЛЯ НЕГО».