Наконец-то поговорили.

— Кустым, маленький, привет! — Данис потрепал его по волосам, притянув к себе за плечи, обнял. Так давно не видел родное личико, что даже успел соскучиться. Юра отпихнул его. Мозг его последнее время барахлил, он пытался воссоздать все по деталям, и пару часов назад он вдруг решил, что во всех его бедах с башкой виноват именно старший братец. Почему? Вспомнил детство. Ему жизненно необходимо было кого-то обвинить, чтоб реально не отправится в палату. Запутавшись ещё больше после той встречи с Костей, сознание требовало прояснения. Прошло не так много времени с тех пор, Юра научился действовать интуитивно, что ускоряло процесс поиска так нужных ему ответов. — А красить волосы и носить украшения достаточно по-мужски?! — сходу выпалил Юра, забыв о нормах приличия. Уфа поднял бровь и пихнул брата внутрь квартиры. — Ты о чем вообще? — нахмуренный взгляд от непонятно к чему сказанных после стольких месяцев от их последней встречи обвинений. — Ответь на вопрос. — Да, достаточно. — Данис кивнул Оренбургу зайти обратно в комнату, и та поспешно удалилась. — А хули я-то тогда все время был недостаточно мужчиной? — Че? Кустым, ты зачем вообще здесь? — Уфа действительно ничего не помнил. Как это часто бывает с тем, кто является старшим братом и пережил тяжёлую молодость, он просто не помнил те случаи, когда мог каким-либо образом задеть по живому или в корне неверно себя вести. Юрку он обожал всей полнотой своей братской любви, готовый чуть ли не снова читать ему сказки на ночь даже сейчас, но его агрессия выводила из себя. Уфа не помнил своего участия в её формировании. — Я хочу узнать. Какого черта я все время был недостаточно мужчиной? Что я блять делал? Хуй пытался отрезать? Ты все время мне это повторял, но сам, сука, носишь серёжки и красишь волосы с ногтями, почему я в детстве не мог даже?!.. — Юра успокоился. Не без мата, но все же насильно заставил в кой-то веке свою суровость выразиться не через токсичную маскулинность, а через твёрдое намерение. Даже сквозь сильный обезоруживающий страх перед братом. Даже поднял подбородок и расправил плечи. — …Даже сказать, что люблю Тебя, своего брата? — Юрка… — Уфа сжалился, видя, что брат в ауте. — времена меняются, люди тоже, я многое смог понять и многое переосмыслить. Я, честно, не помню уже, что тогда говорил тебе. Но я просто пытался, как мог, вырастить тебя сильным и стойким. — Уфа, полюбившимся жестом, помотал большим и мизинцем, загнув остальные пальцы. — Типо был независимый, не доверял всем подряд и не сломался бы. Я был в чем-то не прав? — Оо, пиздецки сильно неправ. — Юра вскинул руками и прошёл на кухню. В холодильнике нашёл что-то в алюминиевой банке и, не спросив, раскрыл и отпил. — Я вообще ничего уже не понимаю. Как я блять себя вести должен? — Я хз канешн, что произошло в твоей жизни за последнее время, тыж не пишешь, но веди себя как хочешь. Вот, блять — Данис положил руку на сердце. — хоть цветы собирай, хоть уши прокалывай, хоть в розовый ебнись. Главное не будь мудаком и не бей слабых. Всё. — Раньше не мог сказать, нет? — Раньше не знал. Теперь знаю. Делюсь опытом, мелкий — Данис подошёл к нему, потянул за руку и заключил в крепкие братские объятия. Юра, поначалу неохотно, но обнял брата в ответ, лишь через пару минут обессилено уткнувшись в его плечо. — Ты имеешь право на всю эту хуйню, просто будь человеком, а не говном. Ты же человек? — Юра кивнул, выдохнув. Разрешение быть человеком, хоть и звучало по странному, но распахнуло, будто бы, перед Юрой ещё одну дверь к свободе. — И ещё одно. — Кустым недовольно повернул взгляд к брату. — слушай репчик, братуха. Полезно. — Юра закатил глаза. ***       Семейный вечерок в Челябинской области проходил как-то тише, чем обычно. Магнитогорск со Снежинском чего-то усердно мастерили на заднем плане, вроде как, какую-то открытку. Копейск сидел под боком на полу, сверкая свежеокрашенными, красной и белой, прядками на лбу. Юра сначала был категорически против, но потом просто смирился, а сейчас вообще было плевать. Ему даже идёт. Несмотря на то, что он из всей их черноголовой семейки выделялся сильнее всех. Озёрск свалился рядом, облокачиваясь на плечо. В фильме, который они смотрели, не происходило ничего интересного, и Юра уже потихоньку витал в облаках. Краем глаза заметил какую-то резкую смену действий на экране. Шла сцена танцев в мультике, а на заднем плане, вальсируя, танцевали двое мужчин. Юра пытался вспомнить, что сказал бы раньше, поморщил нос и злобно фыркнул. Фыркнул потому, что раньше бы выключил мультик из-за двухсекундной сцены. Его недовольство совпало с появлением другого персонажа, и ребёнок, не поняв, к чему это было, решил, все-таки, батю поддержать. — Ой, да ладно тебе — махнул Озёрск. — Помни, пап — перед ураном все равны, уран не делит на нации. — Юра хмыкнул. У Озёрска вообще странное чувство юмора и такта, из-за вредных веществ или же передалось от батьки во время шлепка сыну по жопе (в первый и последний раз), когда тот поигрался с тем, с чем не должен был, все разбил, создал экологическую катастрофу и, как ни в чем не бывало, свалил на Кыштым. — Ага, ты прав. — сына захотелось обнять. Юра с удовольствием сделал это, прикрывая глаза до того момента, пока Катя не подергала его за руку. — Пап!!! Передашь дяде Косте? Я по нему скучаю, а он все не приезжает ко мне… — грустно протянула девочка, отдавая батьке открытку. Талантище, епт. Катюха с рисунка обнимал Катюшку поменьше, было много розовых и красных сердечек, надпись «я скучаю!» и немного золотых блесток. Юра улыбнулся. — Ладно, Снежинка, передам. И скажу, что если к тебе не приедет — снесу на тракторе его администрацию, да? — Да! — На ручки? — Катя охотно полезла на руки, обняв папу за шею. — любишь дядю Костю? — Люблю! Такие красивые косички заплетает! ***       Татищеву стоило бы научиться стучать в дверь, потому что он застал снова какую-то максимально кринжовую сцену. А Уралову, наконец, научиться запирать её. Парень, обувающийся на пороге, взглянул на гостя, хохотнул и спросил у Кости, кто это. — Очень старый друг, Юрец. Юрец, это Дмитрий. — Здрасте. — буркнул Юра, одной ногой стоя в падике. — Ладно, Кость, давай, пока. — они соединили руки и обняли друг друга за плечи, похлопав, затем парень попрощался с Юрой и сбежал по лестницам вниз. Татищев уставился на Костю. — Что? — Это человек? — Да. — И что он тут делал? — Был в гостях. Люблю гостей. Пройди уже, по ногам дует. — Костя развернулся и пошёл на кухню. Юра засеменил следом, приземлившись на «своё» место. — А почему он был у тебя в гостях? — Это что, допрос, Юр? Ну, пригласил. — Зачем? — Юра. Ко мне не могут прийти друзья? — Могут, а он тут зачем был? — Юра! А ты тут зачем? — Катя. — он вытащил из кармана открытку, протягивая Уралову. — Просила передать, что если не приедешь в гости — злой папа Юра снесёт тебе администрацию. — Костя принял открытку, раскрыв её, умиленно улыбаясь, кивнул, прикрепив магнитиком рядом с рисунком жёлтых цветов на холодильник. — Хорошо, завтра попробую. — Постарайтесь уж, Константин. Трактором я управляю заебись.       Костя присел рядышком, сжав губы, тяжело вздыхая. — Ты тоже в гости? Или ты хочешь… — начал было Костя, но Татищев поспешно его перебил, махнув кистью. — Ага. Давай пивка и че-нить ржачное? — как обычно. Косте не стоило даже пытаться. — Как скажешь…       Костя удалился включать «че-нить ржачное», пока Татищев остался на кухне доставать пиво и смотреть на свой собственный рисунок. Неприятно пробрало холодом и страхом. Но было красиво. Уничтожать его он не стал, оставив на память для друга. ***       Диван был расправлен, Костя и Юра лежали параллельно, в одинаковых позах, залипая на ТВ-передачу. Было не особо интересно, но иногда на смешки их пробивало. Пиво ограничилось двумя на каждого, так что особо просмотру это не мешало. И мыслям Юры. Таким странным, опьяняющим сильнее. Тепло и уютно. И так правильно и легко, что они сейчас вместе лежат и смотрят, и хохочут, и иногда касаются друг друга бёдрами. В голове шёл ещё один фильм, о том, как Костя доводил его шутками до нескончаемого потока смеха, как почти разорвал отношения с ним тридцать лет назад, как прекрасен был вечерний Екатеринбург, сияя золотыми и синими огнями над Исетью, как Анечка восхищённо на него смотрела, иногда, не специально, игнорируя Юру. Юра тоже игнорировал, не специально, просто так зациклился, что почти не замечал ничего. Например то, что так спокойно и уютно здесь было всегда. И безопасно. Как будто реально крепость. Ластиться на колени, обнимать, задыхаться, когда Костя в очередной раз засыпал рядом и во сне обнимал все, до чего дотягивались руки. И Юра иногда закрывал глаза в этом тепле, просто отрубался за две секунды, но всегда просыпался от холода, потому что Костя вставал раньше. Вспоминать это потом не хотелось, но сейчас выбора не было. Юра был немного спокойнее, чем обычно, устал, пока все это переживал, через пару месяцев оклемается и из него вновь посыпятся тупые шуточки и подколы. А пока он просто залипал на свою жизнь. Или на Костю… Бля… — Чего пялишься так, будто поцеловать хочешь? — Костя был развеселившийся от юмора и алкоголя, решил прикольнуться — «вернуть» очередную Юркину фразу и вызвать полюбившееся пристыженное «Костя блять!». Но Юрка был непредсказуем. — Да, хочу. — Костя подавился пивом, от чего то вылетело из носа прям на футболку, заставляя его встать, а Юру — неистово начать смеяться. — Ты в порядке? — Юра ещё продолжал хохотать, но уже потише. — Нет. — Не в порядке? — «Нет» в смысле мы не будем больше целоваться. — Юра замолк и побледнел. — Почему? — Татищев, я тебе не игрушка. — сказал Костя, выключая фильм. Он устал щадить чувства Юры и решил, наконец, пожалеть свои. И снова поговорить начистоту. — Давай так. Ты мне нравишься. Настолько давно я тебя знаю, что могу позволить себе признаться, что люблю тебя. И хочу тебя целовать. И тебя очень не хватает на моих коленях. Но я не хочу себя мучить. Пока ты делаешь все эти вещи и разбираешься в своих чувствах, мои меня сжигают. Я не хочу это продолжать. — увидев, что из широко распахнутых глаз Юры сейчас побежит слеза, а бороды-то нет и поливать нечего, и что он этого не переживёт, тут же пояснил свое предложение. — Не общение, а вот эту передружбу. Просто… Если ты не будешь со мной вместе, ну, как пара, то дай хотяб спокойно забыть эти чувства и жить дальше. — Юра закрыл глаза, чёрные реснички дрогнули и одна-единственная слеза скатилась по его щеке. Юра отвернулся. — Юра, мужчины тоже плачут — это нормально… — тихо напомнил Костя, одновременно удивляясь и сдерживая свою слезу. Юра закивал. — Лан. Просто дай мне время. — на что и для чего, он бы никогда не признался. ***       Юра. Он облокотился двумя руками на раковину, взглянув на себя в зеркало. И кто он теперь? Гей, би, запутавшийся гетеро — его вообще сейчас не волновала эта информация. Его волновало то, что он видел в своих глазах. Такое знакомое, но никак не уловить. Такое живое, настоящее, искренне, все время ему напоминавшее о чем-то, не исчезавшее из его черных глаз уже давно. Закрывая их, он все еще видел это лицо, с разными бровями и ресничками. Прямо перед собой, в чертовом сантиметре, чувствовал широкие теплые руки, сильное давление на плечах. А потом сменой кадра виделись золотые глаза. Всё еще золотые, блестящие. Слез в них не было, казалось, никогда, но в тот момент, когда они просто молча продолжили смотреть резко раздражающий эфир, Юра был готов ручаться, что услышал этот судорожный вздох рядом. Уходить он не стал. Даже после того, что случилось, Юра хотел остаться и просто еще немного полежать. Просто рядом. Ушел только тогда, когда понял, что его ждут обязанности и свои дела. Обнимать не стал, но хотел. Не стал, потому что Костя запретил делать это. И всё. И больше никаких крепких плеч, никаких теплых коленок, никаких… поцелуев. Было не обидно, было странно тяжело, как будто он что-то потерял, что-то ценное и весомое, что-то дороге его сердцу. Помотал головой, плеснул себе в лицо ледяной воды, выпрямился, сжимая в руках полотенце. И вдруг он вспомнил. Вспомнил этот взгляд, как он мог его с чем-то перепутать? Так смотрели на него. Этот странный блеск, обволакивающий покой. Юра схватился за голову, вздохнув. Тяжело так. Откинул мокрые кончики волос с лица и очень строго и злобно посмотрел на себя в зеркало. — Ты не будешь снова поступать так с ним… — сквозь зубы прошептал он, вцепившись пальцами в керамику. И, наконец, понял. Не то, что ожидал понять, когда вбивал первые буквы мерзкого слова. Не то, что ожидал понять, когда потянулся к чужим губам. Он понял себя. Вместо агрессии из него вылился смех, такой, будто он наконец мог дышать полной грудью, но он знал, что никогда больше не будет пытаться, неосознанно причинив так много боли, вообще не контролируя себя и свои действия, Юра понимал, что чувства внутри него настолько светлые и их настолько много, что он хочет просто позволить другому быть счастливым без него.

       Хотя сжимающая боль в груди точно говорила о том, что хотелось быть счастливым с ним.