Портрет

Она напоминала солнце. Такое же рыжее, веснушчатое немного — и солнечное, яркое, невыносимо яркое; такое, отчего на сердце теплеет, а в душу, помимо привычного безумия, пролезают светлые лучики. Глаза цвета сочной травы. А может — и не травы вовсе — чего-то еще более красочного с капельками росы — но то не роса на самом деле: смешинки. В ее глазах просто пляшут огненные танцы смешинки. Огненные, как и ее волосы. Еще можно было, наверное, упомянуть и про губы, напоминающие по цвету розы — не любимые Глебом черные, правда, — или про улыбку, или что-нибудь романтичное вспомнить о щеках, но у художника свой фетиш: именно глаза и волосы. Первые — за то, что он их никак не мог нарисовать; вторые — за... а за что, собственно? За ведьминский окрас, из-за коего инквизиция отправила еще одного человека на аутодафе? Может быть — и за него: на мистике у Бейбарсова определенно поехала крыша. Еще из-за многого поехала: из-за зеркальных поверхностей, куда он смотрит, автоматически ища дорогой образ; из-за все развивающейся шизофрении с ожившим портретом той-кого нет; из-за склонности к мазохизму. Но в основном — из-за сверхъестественного; вроде особой симпатии к существам-из-шкафов-и-кроватей-коих-не-видят и не наблюдалось, а, увы, — часто мысли идут к этому, плавно перетекают. И Таню это забавляет. Ей весело становится, когда она видит отстраненный взгляд нового знакомого или когда он, задумавшись, отвечает на вопросы как бог на душу положит. И кажется в такие моменты, что ее волосы еще больше рыжеют, а количество смешинок в глазах-чертова-цвета-травы увеличивается. А может — так свет падает. А может — он чересчур-совсем-немножко сошел с ума. А может, боится, что его солнце-с-невероятными-глазами исчезнет и не за что будет держаться; может, он просто боится падать вниз, только начиная подниматься вверх; может, он просто не хочет, чтобы на небе погасло солнце. Пощади, Боже, не забирай больше, чем успел!..