ЛУЗЕРЫ!

             

      IF THE WORLD — Josh Levi

             Впервые Ёнджун проснулся в холодном одиночестве после того, как его спальню за долгое время посетила женщина. В этом были плюсы: не нужно было выдумывать галантные способы выпроваживания настырной особы, которая определённо успела нафантазировать романтические отношения и пышную свадьбу. Но, думал он, лучше бы ему пришлось выставить ночную спутницу за дверь, чем опустошённо пялиться в потолок после произошедшего. Потому что то, что произошло, выбило его из привычного ритма жизни. Будничного графика, в котором обязательными пунктами были прописаны: утренняя сигарета, запиваемая крепким кофе; горячий душ, смывающий следы чужого запаха с тела; продолжительное откисание после жаркого секса. Но блаженной неги, приятно ноющих мышц, привычного умиротворения и, наконец, опустошённой головы — ничего этого не было.              Потому что ничего действительно не было. Не вышло.              Начиналось всё банально: Ёнджун оставил крепкий засос на хрупкой женской шее ещё на пороге собственной квартиры, без промедлений утягивая довольно вздыхающую блондинку вглубь. И пока жадно зацеловывал её, стягивая на ходу одежду с обоих, он был уверен в себе, успешно отгоняя разрастающееся сомнение. Но беспорядочные мысли возвращали ко входу в бар, возвращали к разломанному на части Бомгю, который так и оставил хранимый секрет при себе. «Ты ведь хотел мне что-то сказать?» — кружил испытывающий вопрос между извилинами, пока изнеженная девушка седлала его бёдра и интимно спускала тонкие бретельки лифчика со своих плеч. Это могло бы заворожить Ёнджуна. Подстегнуть присоединиться к оголению и нетерпеливо помочь убрать столь ненужную деталь гардероба. Но в голове всё чаще вспыхивало: «Что же ты хотел сказать, Бомгю-я?», пригвоздившее его безвольные руки к кровати. Но блондинка не замечала его затаившейся тревоги, превращая своё оголение в настоящее приватное шоу: обильно облизав припухлые после терзающих поцелуев губы, она самостоятельно расстегнула застёжки, обнажая грудь. А затем медленно всосав подушечку пальца, соблазнительно обвела им напряжённый сосок, призывая к действию:              — Нравится? — прошептала та, сладко вздыхая.              Ёнджун проморгался, развеивая пелену перед глазами, и заторможенно ответил:              — Ещё бы, — правда, вышло так сухо и незаинтересованно, что он и сам испугался собственной реакции. Точнее, её полного отсутствия. И чтобы сгладить оплошность, припал ртом к поблескивающему от чужой слюны соску, мягко посасывая и покусывая покрытую мурашками кожу. Та, если и заметила несостыковки в его поведении, не придала большого значения: откинув голову, она благодарно постанывала, позволяя рукам изучающе скользить по изгибам её тела. Но она не знала, что Ёнджун искал хоть что-то, что заставит его, наконец, сконцентрироваться, однако ни десертный парфюм, щекочущий обоняние, ни её превосходный, до дрожи эротичный голос, ни точёная фигурка, по всем параметрам вписывающаяся в его идеал, не будоражили сознание парня. Оно было занято борьбой с воспалённой памятью, которая подбрасывала, словно блевотный ком из желудка, кадры с чужой фальшивой улыбкой, трясущейся в уголках губ. Рваного набора воздуха, словно причина «выпить чего-то горячительного» была наспех склеенным прикрытием истины. Ёнджун даже не сомневался — младший нагло врал и не пытался этого скрыть. Его лицо было выразительнее любых слов, озвученных вслух. Или Ёнджун настолько досконально изучил его, подметил и впитал каждую деталь в мимике, что даже блики в глазах казались ему опасно искрящимися.              Бомгю так много раз открыто ревел перед ним, что парню не нужно было плакать вновь, чтобы Ёнджун видел его слёзы. А он видел не только их, но и то самое потаённое и запрятанное, словно приоткрытое на щёлочку сокровище, которое так и не удалось заполучить. Нечто новое, откликающееся в старшем взаимно, к чему хотелось протянуть руку и ухватить. Присвоить себе. Защитить и уберечь.              Но пока в руках парня были чужие аппетитные бёдра, которые недвузначно прижимались к его паху. Полупрозрачные трусики полетели в сторону, убрав очередной ненужный барьер. Девушка от нетерпения направила его руку к собственной киске, увлекая в очередной глубокий поцелуй. Пальцы с нажимом скользили между влажными и разгорячёнными половыми губами, то теребя напряжённый клитор, то игриво проникая глубже. Девушка мычала от удовольствия через поцелуй, покачивая бёдрами навстречу умелым ласкам, но Ёнджун действовал на автомате, не поспевая за чужим напором. Обычно он был тем, кто нависал сверху и жадно стягивал одежду со своих партнёрш, но особе явно нравилась роль завоевательницы и, взяв инициативу в свои руки, та толкнула его в плечи, заставляя полностью откинуться на кровать.              — Эй, милый, что-то ты без настроения, — игриво прошептала она, приспуская с мужских бёдер нижнее белье. Она сказала это без задней мысли, оправдывая собственное нетерпение из-за затянувшейся прелюдии, которой уже пресытилась. Но стоило ей окинуть взглядом полувозбуждённый член, предвкушающая улыбка медленно стёрлась с лица. Ёнджун на опережение растущему в девушке подозрению, запустил пальцы в её волосы на макушке, мягко надавливая.              — Так поторопись и подними мне его, — Ёнджун строил из себя свято-неосведомлённого, будто не его еле налитый желанием член нерешительно обхватили пальцами и медленно задвигали по всей длине, пробуя раскрыть головку. Прямая стимуляция работала эффективнее, помогая парню избавиться от надоевших мозговых головоломок. По крайней мере, временно. С губ вперемешку с хриплым дыханием слетело опрометчивое: — Дорогая, скорее, используй свой чудесный ротик, — и первое слово хлестнуло его плетью, сработав, как триггер. Ведь иностранный аналог ворвался в голову по новой, снося с трудом выстроенное укрытие из хлипких сухих палок. Бомгю без труда визуализировался в стенах его комнаты и даже происходящее не спасло от головокружащей иллюзии: вместо блондинки перед глазами был патлатый мальчишка, с закушенным колпачком от маркера во рту. Стоящий перед ним на коленях, сосредоточенный, маячащий на уровне с его пахом и совершенно беспристрастный к своему положению. Но не Ёнджун. Тот даже тогда, в «Fancy Cellar», не знал, как заставить себя мыслить здраво и не ляпнуть что-то развязное и пошлое. Как не погладить по тёмным волосам, запутавшись в них пальцами. Как отвлечь парня от неотрывной деятельности и заставить ещё хотя бы раз поднять взгляд, невыносимо разжигающий инородное влечение. Как не толкнуться собственными бёдрами навстречу кружащемуся опасно близко лицу, маскируя всё в очередной развратный прикол. Даже если самому Ёнджуну было далеко не до смеха.              Особенно сейчас, когда член был готов к разрядке от невинных воспоминаний о художественных работах младшего; его недовольного, неразборчивого ворчания на звучащие в его адрес шутки; от робкого румянца на щеках, который так безумно Ёнджуну нравился. Как и весь Бомгю целиком.              — Вижу, тебе лучше, — выпустив налитую головку изо рта, блондинка удовлетворенно причмокнула губами, будто смакуя вкус выступившей смазки. Этот пошлый звук напомнил Ёнджуну про существование девушки, и он растерянно оглядел её, словно впервые видел. Глупое удивление: «Ах, да…» — пронеслось в голове, заставляя парня постыдиться собственной сконфуженности. Как глубоко он пал в извращённых фантазиях, что уже был готов заменить произнесённое «дорогая» на привычное «darling», толкнувшись во влажную глотку глубже. Попросить младшего не останавливаться, продолжать изводить его пульсирующий член языком и тугим обхватом губ, вот только… никакого младшего рядом не было. Не могло быть, ведь этой ночью из бара он ушёл, приобнимая за талию обворожительную даму. А мог бы…              А мог бы?              Ему не хотелось подкидывать полено в адский камин, что горел самостоятельно даже без растопки. Сейчас, когда возбуждение туго завязалось в паху, думать о Бомгю было катастрофически опасно. Потому что Ёнджун переставал ощущать реальность и пропадал во влажных фантазиях, от которых старался открещиваться. Правда, бесполезно.              Рыча скорее от закипающей злости на несобранность, чем от похоти, он настойчиво притянул несопротивляющуюся особу, подминая под себя. Роли сменились, теперь пора было ему вести. Он не мог упустить возможность доказать себе, что член стоит вовсе не от мысли о близком друге, который материализовался перед глазами, стоило дать слабину. Он настойчиво развеивал его образ, впечатываясь взглядом в распластавшуюся под ним девушку, горящую желанием. Цеплялся за свои притупленные ощущения, пока та раскатывала на его члене презерватив, предвкушающе закусывая распухшие после минета губы. Подменял подкладываемые измученным мозгом мужские очертания тела на определённо аппетитные женские. Но не подстёгивающие его жадно накинуться, обрушив накопленную страсть по другой причине. По другому человеку.              «Блять, соберись. Ты хочешь её, ты хочешь её!..» — командовал себе парень, устраиваясь плотнее между разведённых перед ним ножек. Стоило вернуться в реальность и всецело сконцентрироваться на обнажённом теле девушки, как кровь начала медленно отливать от паха, а его решительность притупляться. Но он твёрдо следовал цели, хоть и пустой по назначению: без особых проблем медленно проник, пару раз несуразно толкнувшись внутрь, будто не разобравшись — вошёл ли он полностью. Сбоящая чувствительность подводила его, но он старался прийти в себя, начав активно двигаться под нарастающие поначалу стоны, но... со временем затихшие. Особа под ним недовольно завозилась, упирая руки в его, казалось бы, пылко работающие бёдра.              — Что-то не так… У тебя там… всё в порядке?              — В полном, — хрипло выдохнул Ёнджун, прижимаясь к блондинке всем телом, возобновляя темп. Так, казалось ему, будет куда лучше для обоих. Так он острее почувствует жар женского тела, сможет оставить на тонкой коже под ключицей дополнительные украшения в виде укусов и алых засосов, украсть ещё множество поцелуев, обмениваясь с выгибающейся от ласки блондинкой горячим дыханием. Он сможет сжать упругую грудь в своей ладони, вновь раздразнить соски шершавым языком и несильно придушить, вытрахивая из её лёгких несдерживаемые стоны.              Но… он так ничего и не предпринял, лишь старался концентрироваться на трении внутри еле сжимающейся вагины. Всё, что его заботило — твёрдость члена, что постепенно спадала, как бы громки скрипы кровати под ними ни были. Как бы бредово он ни навязывал: «Ты хочешь ег… её!», спотыкаясь на формулировках даже в собственной голове.              «Ты, блять, хочешь её, Ёнджун, ну же!» — сокрушался он мысленно, пока блондинка не упёрла в мужские плечи руки, раздражённо окидывая его взглядом. Трудно обмануть ту, чей толчок в грудь куда крепче, чем легко выскользнувший обмякший член.              — Да что не так?! — раздосадованно протянула она, оглядывая плачевную ситуацию. Ёнджун и сам скосил глаза вниз, с трудом признавая поражение. Слова в оправдание не находились, было сложно объяснить то, что произошло с ним впервые. Подстроенная ловушка. Внутреннее предательство. Собственное тело не слушалось и подвело его в необходимый для задетого эго момент.              Затянувшееся молчание не сгладило разгорающийся конфликт:              — И как это понимать?! Я что, плохо пахну, плохо выгляжу? Что с тобой? — голос девушки сквозил раздражением, пока она поджимала под себя ноги и скованно прикрывала оголённую грудь. Будто ей стало неловко в присутствии человека, который хоть и находился на расстоянии вытянутой руки, но ни достучаться, ни докричаться до него было невозможно. Подкошенная самоуверенность вылилась в негодование: — Я что, совсем тебе не нравлюсь?!              Ёнджун сконфуженно молчал, думая, как такая красотка может вообще не нравиться? Но опущенный член подтверждал эту удивительную теорию, в которую с трудом верилось. Он хотел бы исправить положение, попросить ещё один шанс, доказать ей, как она хороша собой и чарующе красива. Но не для него. Не для нового него, уже впустившего в своё сердце очаровательного фотографа. И Ёнджуну показалось, что искреннее признание сотрёт с лица девушки эту болезненно-уязвлённую гримасу.              — Нравишься, честно. Просто, на самом деле… есть кое-кто, кто нравится мне больш-…              В ухе зазвенело от жгучей пощёчины, в которую девица вложила все возможные силы. После ударов Бомгю это показалось ему лишь игривым шлепком, но последующие слова врезали стальной битой по голове, совсем оглушая:              — Тогда какого хера ты творишь?! — выпалила та, не жалея ёнджуновых соседей, которые наверняка подорвались в кроватях. Парень даже боязливо выставил руки, пробуя утешительно коснуться её напряжённых плеч, но та отмахнулась от этих жалких попыток и продолжила наступление: — Думаешь, я здесь для того, чтобы помочь тебе разобраться в своих чувствах?! Да катись ты к чёрту, сам разгребай собственное дерьмо, урод!              Разбросанная по полу одежда оказалась на ней быстрее, чем Ёнджун поспевал стягивать её с женского тела до этого. Её навыки впечатляли, но не так сильно, как брошенные напоследок слова, перед тем, как дверь квартиры с грохотом захлопнулась. Парень даже не успел воспротивиться, постараться обелить себя, собрать разошедшуюся по швам гордость — но не нашёл в себе ни сопротивления, ни сил бороться с правдивыми, хлестнувшими по лицу куда больнее пощёчины словами. Резко отрезвляющими, даже при отсутствии и грамма алкоголя в крови.              — Действительно… что я творю вообще, — грубо зачесав волосы назад, грузно выдохнул парень, без сил падая на кровать. Нет, секс, точнее его подобие, совершенно не вымотал — переполняющие мысли вымотали Ёнджуна куда больше. Сам он измывался над собой похлеще извращённого маньяка, насильно вживляя под кожу твёрдую непоколебимость. Прежние убеждения, которые начали со временем отторгаться, перестали и вовсе приниматься обратно, хоть и были родными и привитыми. И если это вначале пугало его, заставляя сомневаться в каждом принятом решении, то итог, к которому он пришёл, был в корне неверным. Каждый его шаг стал провальным, как только он пересёк порог бара не с тем человеком. Стоило ему отвернуться от Бомгю.              — Что же я… творю, блять, — сокрушённо распластавшись на кровати абсолютно обнажённый, Ёнджун так и продолжал буравить потолок комнаты до самого рассвета, теряя последний вектор направления, которому следовал. Теперь, словно слепому котёнку, ему нужно было найти правильный путь. Самостоятельно. Разве не этого он хотел изначально, когда перебрался подальше от родителей? Разве ему ещё не надоело сомневаться, зайдя так далеко и топчась перед финальной лентой?              В отражении мобильника он разглядывал всё ещё красноватую щёку, слабо горящую от пощёчины. След пройдёт быстро, затрётся в памяти, оставив после себя ценный урок. Нельзя пользоваться людьми, чтобы переключиться с других. Нельзя противоречить самому себе, втирая в глаза лживые доводы. Нельзя жить в слепоте, которую себе зря надумал. Ёнджун шумно выдохнул, понимая, что затягивать с разговором больше не стоило. Пришло время встретиться со своими страхами лицом к лицу и, наконец, выявить этот источник бурлящих в душе чувств. И желательно, найти в Бомгю похожие.              Телефон в руке кратко провибрировал, высвечивая на экране входящее сообщение:              Soobunny🐰:       Хён, то, о чём мы говорили — всё готово!       Вышло даже лучше, чем я представлял!       Серьёзно, Бомгю однозначно голову снесёт!       09:12              Ёнджун хмыкнул, уверенный в этой своей приобретённой способности на сто процентов — ничего не удавалось лучше, как выбивать из парня воздух, будь то потасовки в начале их пути, то переходящие из дерзости двузначные шутки. Подкаты. Проверки на стойкость. Любые способы, заставляющие парня вспыхнуть ярким румянцем, заикаться в негодующем возмущении, сверлить его пронзительным взглядом, не выдерживая долгой битвы. Любые тактильные контакты, которые младший взаимно поддерживал и был порой инициатором. Любую секунду, пока Ёнджун находился рядом, он неотрывно разглядывал его, улыбаясь под нос, когда парень громко хохотал во всё горло, жмуря от смеха глаза и запрокидывая голову. Обнажал зубы в улыбке, доверительно позволял касаться волос и сам тянул пальцы к вечно спадающей на лоб ёнджуновой смоляной пряди. Был преступно очаровательным, сосредоточенно оттопыривая губы, и в противовес до ужаса горячим, когда жарко обсуждал фотографии, сверкая пламенными искрами из глаз.              Разделив кровать со стольким количеством девушек, Ёнджун перестал различать и их, и собственные ощущения от проведённых блудных ночей: все смешалось в однородную безвкусную массу. Кокетливые подмигивания, грязные словечки, приторные комплименты и даже сногсшибательный вид больше не будоражили его кровь так, как простое присутствие парня рядом. Младшему не нужно было делать что-то сверхъестественное, чтобы Ёнджун постоянно хотел его элементарно… поцеловать.              Всё это время, единственно верная дорога была выстелена перед ним бархатным ковром. Прямая дорога к Бомгю.       

      ★★★

             Детские горки под названием «привычная жизнь» набрали сверхсветовую скорость, превращаясь в экстремальный аттракцион. Бомгю натурально подташнивало на крутых поворотах, на которых его сносило то в одну, то в противоположную сторону. Всё началось ещё за сутки до рокового дня, когда он запихивал постельное бельё в стиральную машину, боязливо оглядываясь через плечо на проход. Шум работающего барабана настолько впечатлил мать, что та встретила его в дверях, хлопая в ладоши.              «— Боже, ты становишься таким самостоятельным у меня. Ёнджунни так хорошо на тебя влияет!»              То, что старший действительно влиял на него, — факт неоспоримый. Но вряд ли матери стоило знать все подробности. Чего стоил первый опыт мытья фаллоимитатора, который при свете дня буквально пугал Бомгю своим существованием. Пугал даже небольшим размером, заставив бордово раскраснеться и гадать, как же это могло поместиться внутри... Найти для вибрирующего дружка укромное место было невыполнимой задачей. Куда бы Бомгю ни спрятал — матери определённо взбредёт в голову идея убраться там или внезапно перебрать годами залежавшиеся вещи, словно она чувствовала что-то своими родительскими экстрасенсорными способностями. Та по воле случая натыкалась на свежие издания книг, на которые Бомгю, голодая, копил, или другие, не входящие в его бюджет покупки, будь то свежие светофильтры или аксессуары для освещения. Всё это не проходило её скупого кастинга, и начинался заезженный разбор полётов: «Ты же всё равно этой ерундой не пользуешься!», «Да все твои книжки в интернете найти можно!» и «Господи, на какую ерунду ты деньги тратишь!» — заставляли его становиться хитрее и изворотливее в извечной игре в прятки. А с возрастом Бомгю замечал, что эта привычка матери неодобрительно тыкать в каждую оплошность передалась и ему. Он подмечал в себе только худшее, закрывая глаза на маленькие победы. Будь он даже правителем целого мира — и эта ступень показалась бы ему незначительной кочкой.              Он привык вечно проигрывать. Привык к роли жертвы, облачаясь в неё каждый день. Привык намеренно приписывать себе неудачи, которые порой обходили стороной. Но рядом с Ёнджуном… хотелось поверить даже в дурацкое чудо, которое вряд ли ему светило.              «Будь что будет…» — выдохнул Бомгю, оглядывая свой внешний вид. «Winner`s set», что подобрал для него Кан в преддверии выставки, состоял из широкой белой футболки, исполосованной брызгами акрила, и чёрного джемпера поверх. Разноцветные капли и потёки то тут, то там делали из него неряшливого художника, вдоволь наигравшегося с красками. Однотонные чёрные джинсы в стиле карго с рваной тесьмой у низа, и его любимые заношенные кеды, которые с горем пополам позволил Тэхён, слезливо убирая предлагаемые навороченные лофферы обратно в гардероб.              — Я обязательно отобью мысы, а потом ты отобьёшь мои почки, — смеялся Бомгю из-за ворчащего друга, пытающегося добавить больше люксовых шмоток: и брендовый берет, и шёлковый шарф на шею, от которого парень упрямо открещивался.              — Слушай, я всё-таки фотограф, а не эксцентричная парижская арт-знаменитость! Тем более, вдруг я что-то испорчу, ты же меня не простишь.              — Mate, I'm begging you, я прощу тебе всё, что угодно… особенно, если расскажешь про использование вибрирующей штучки-…              — Я уже всё с-сказал! Тебе моего «эксплуатация прошла успешно, спасибо» недостаточно?! — и пока парень нещадно краснел, Кан хихикающее висел на его плечах, пробуя состроить игривые глазки и выведать интригующие детали. Но тот упорно молчал, уворачиваясь от лезущего ближе друга, из-за выражения лица которого предательская улыбка так и расползалась на губах. Невозможный искуситель. Но какой превосходный разведчик. Тэхёну не нужно было знать всего, что происходило с Бомгю наедине с подаренной заначкой, до которой он сам чудом не успел добраться. «Как знал!» — мысленно хлопал парень себя по плечу, оставляя бурчащего друга в покое. Временно. Пока в крови того не будет достаточно алкоголя и задора, чтобы вновь поднять эту тему вслух. И может тогда, разнеженный от спиртного, Бомгю робко признается во всём.              И не только об этом. И не только ему.              Кан предчувствовал, что сегодняшний день станет кульминацией, предвещающей безудержное веселье. Какой бы итог ни поджидал на фотовыставке, причина закатить пёструю вечеринку в «Fancy Cellar» всегда найдётся: будь то желанная победа или в случае проигрыша — перемывание косточек судейству, которое долбится в глаза. Тэхён не хотел бы второго исхода, но даже так был готов подпирать плечо Бомгю до самого конца.              «Я рядом» — мысленно обратился Кан через отражение зеркала, подбадривающе приобнимая друга. Тот всё ещё дёргано поправлял уложенные волосы и поглядывал на время, сухо сглатывая. Всё ещё явственно нервничал и без конца тёр шею взмокшей ладонью. Он так давно готовился ко дню X, а тот зашёл с тыла и сбил с ног, обрушая сознание: «Осталась пара часов…».              — Готов? — кивнул ему Кан, активно растирая напряжённое плечо. Бомгю нерешительно развернулся к нему, жалобно заламывая брови.              — Ни капли… а, может, нахер это, останемся дома и?-…              — Будем жалеть себя до конца жизни, что так и не решились? Jesus Christ, mate, как тебе повезло, что я готов за нас двоих! — Тэхён широко улыбнулся, гордо прикладывая ладонь к своей груди. А затем резко ухватился за запястье парня и потянул на выход из безопасного убежища, в котором секундой ранее Бомгю решил забетонироваться. — Пошли! Пришло твоё время сиять!              Да, время пришло.              И Бомгю смиренно двинулся следом, понимая, что выхода, кроме как нестись вперёд, словно завтра не наступит, больше не осталось. Иначе он так и простоит у порога в заветное будущее из-за вечных колебаний и смятений. «Да будь что будет, чёрт возьми!» — увереннее повторил он, облегчённо вдыхая дневной воздух.       

★★★

             Через широкие витражные окна галереи проглядывалась сплошная суматоха: люди колесили из одного фото-угла к другому, сбиваясь плечами на входе; просачивались меж друг другом — Бомгю оказался в целой толпе людей, стоя на крыльце с крутящимся рядом Каном. Тот был полон сил и энергии, словно в его заднице прокрутили заводным ключом и он во все глаза рассматривал прибывающих студентов, молодых людей в более строгих костюмах и обычных зевак, которые были косвенно про конкурс наслышаны.              — All of them are so good looking! — восторженно вздыхал он, выцепляя глазами экстравагантные аксессуары, андеграундные бренды и сочетание несопоставимого — творческий хаос, возвращающий в атмосферу подвала. — Ты, кстати, тоже, — Кан подтолкнул застывшего друга под ребро, желая поскорее того растормошить. Но Бомгю пугливо затаился, будто ждал нападения: он боялся увидеть белокурую макушку или услышать краем уха его заливистый смех. Встретиться с ним лицом к лицу и окаменеть, не зная, что следовало говорить или делать. Они всё ещё были соперниками в голове Бомгю, всё ещё конкурировали между собой, но как теперь относиться к некогда раздражающему первогодке — он не знал. На место злобы и жгучей зависти пришло лёгкое опустошение. Сможет ли он найти в себе силы наполниться чем-то иным, проникнуться к парню, найдя в нём то, что видел лишь Субин всё это время?              Что вообще видел всё это время Бомгю?              Кан внезапно потряс его за плечо, активно кивая за его спину:              — Jesus Christ, ты смотри-ка, кто идёт! — и Бомгю резво обернулся в указанную сторону, облегчённо подмечая, что старший не задержался, как обычно. Он уже раскрыл рот на опережение, поздно цепляясь за лицо подошедшего:              — Ёндж-?.. — он растерянно охнул, понимая, что старший всё-таки привычно задерживался. Потому что безупречно выглядящий человек, в чьих руках был небольшой букет жёлтых гиацинтов, хоть и был чертами похож, но Ёнджуном — не был. — Ох, Ингук-хённим… Не ожидал тебя увидеть здесь. Хотя должен был, верно? — Бомгю нелепо хохотнул, обводя рукой собравшихся в округе, половина из которых имела при себе собственные фотоаппараты или, как минимум, пару прочитанных книг Сьюзен Сонтаг и Майкла Фримана в голове.              — По правде, я здесь мимоходом — еду на съёмку, — объяснился Ингук с улыбкой, протягивая парню цветы. — А это тебе. Увидел твоё имя на баннере, решил заехать, поддержать тебя. Вот, кстати… — следом из кармана длинного пальто он вытянул пластиковый жетончик, которые раздавали рекруты мероприятия в обмен на покупку билета. Ценный голос зрителя в копилку автора фотостенда — Ингук мягко вложил его в руку Бомгю. — Это тоже тебе. Можешь распорядиться им, как захочешь.              — Aw-w-w, this is so sweet! — восторженно протянул Кан, прикладывая ладонь к сердцу. А затем дёрганно обернулся, будто услышал нечто интересное, и, похлопав Бомгю по плечу, бросил: — Я отойду на секунду!              Бомгю, не глядя, кивнул, всё ещё неловко топчась перед Ингуком, что сосредоточенно рассматривал его, явно не разделяя смущения. Не спрашивая, почему Бомгю занёс флешку в студию, передав через третьи руки, а не лично ему. Не спрашивая, почему после произошедшего общение сошло на «нет», почему Бомгю пропал на неопределённое время, почему так и не ответил на последние сообщения. Да потому что вина за поцелуй накрыла парня гробовой крышкой и обездвижила под метровыми слоями рыхлой земли. Но столкнувшись вновь вживую, Бомгю решил быть честным, хоть так и не смог поднять пригвождённый к асфальту взгляд:              — Послушай, хённим, насчёт того раза… Я-… — кажется, рядом раздался еле уловимый, но знакомый голос; Тэхёнов смех и гнусоватый раздражённый тон, но какофония в ушах перебивала внешние звуки, позволяя Бомгю слепо продолжить: — Прости за это. Я правда сожалею, что так вышло.              Ингук добродушно хмыкнул, мотая головой. Так, словно парень нёс несусветную чушь и зря переживал всё это время из-за подобной нелепости. Но для Бомгю ситуация не была таковой, и потому он решительно поднял взгляд, желая извиниться убедительнее, но его прервали, аккуратно обхватывая ладонь и на шаг притягивая ближе.              — Единственное, чего бы я хотел — чтобы ты не жалел ни о чём. Так что прекрати извиняться, будто я пришёл исключительно ради того, чтобы обвинять тебя в чём-то.              — Но я правда винов-…              — Хватит приписывать себе все грехи мира. Думаешь, я виноват не меньше? Я уже давно не маленький, Бомгю-я, я же всё понимаю, — Ингук невесомо коснулся выбившейся пряди, нежно заправляя её за ухо парня. — Возможно, понимаю даже больше, чем ты. Поэтому расценивай наш поцелуй не как проступок, а как бесценный опыт. Ты ведь сделал какие-то полезные выводы для себя, верно?              Бомгю твёрдо кивнул, поджимая губы. Ингук был прав, что полученный опыт определённо подтолкнул его к последующим решениям. Правильным или нет, главное — было движение, а не ледяной ступор, в котором он и без того долго простоял. И то, что ему было даровано после, младший расценивал, как высшую милость, внезапно сошедшую на его голову. Как и весь Ингук, что рождал в нём все эти тектонические толчки и природные катаклизмы.              Парень больше не чувствовал вину, лишь безмерную благодарность, с которой крепко сжал чужую ладонь.              — Спасибо, хённим, — Бомгю нашёл в себе смелость улыбнуться в ответ, расправляя спину. Хотелось осыпать парня и более лестными словами, ещё раз принести извинения за нелепую тишину с его стороны. Рассказать, как Ингук повлиял на его решения, или хотя бы подметить, как чёрное пальто в пол чертовски ему к лицу... Но за плечо внезапно схватились и твёрдо оттянули назад, строго поджимая под бок.              — О чём беседуем? — голос над ухом был так сух и безэмоционален, что Бомгю не сразу признал его. Но взглянув на выкравшего из диалога человека, что источал лишь притворное равнодушие и холодность, Бомгю заледенел, подмечая, как гневно сжалась чужая рука на собственном плече. На лице Ёнджуна не было ни единой эмоции, что выдала бы в нём первородную злость и враждебность. Но она клубами испарялась из него, и Бомгю невербально видел эту мрачную дымку, внутренне сжимаясь в комок.              — О, какая встреча, — снисходительно расплылся в улыбке Ингук, признавая при виде обоих парней лёгкое дежавю. Будто эта ситуация визуализировалась перед глазами ещё со времени знакомства в клубе, правда, подошедший друг теперь был более настырным и властным. Что-то поменялось не только в Бомгю за это время, и удивительные метаморфозы подстегнули Ингука потешиться: — Это же наш знакомый, верный друг-натурал… — его губы растянулись в лёгкой усмешке, провоцируя Ёнджуна зловеще свести к переносице брови, — …или уже не просто друг?              Бомгю покрылся ледяным потом, чувствуя, как Ёнджун рядом неистово кипит. Чем вызваны эти необузданные чувства: страхом ли, глупой ревностью, причины которой также неизвестны, или неприятием к человеку другой ориентации — непонятно. И чтобы вновь развеять натянутую в одночасье атмосферу, Бомгю раскрыл рот синхронно с чужим:              — Просто друг, хённим…       — Может быть, не просто друг.              Действительно, какое-то дурацкое дежавю. Разница лишь в смене ролей, ведь в прошлый раз Ёнджун из кожи вон лез, стараясь откреститься от любого голубого подтекста. Сейчас же сам намекал на него, легко бросая такие двузначные фразы. И крепче прижимал Бомгю к себе, показывая решимость в собственных словах. Правдивость. Искренность. Надежду?              Ингук лишь глухо посмеялся, видя растерянность на лицах переглядывающихся парней. Кажется, реплики не были оговорены заранее, отсюда сюр и комедия. Отсюда и все вытекающие: противоречия и недосказанность. Неозвученные дилеммы, из-за которых страдают явно оба. Ингук потыкал пальцем в парней, учтиво подмечая:              — Может, вам пора уже договориться? Решить, кто вы друг другу? — Ингук показательно взглянул на запястье, мимолётно оглядывая циферблат наручных часов. Так, словно запланированная съёмка уже началась без него и ему следовало поторопиться. — Подумайте об этом, хорошо? А мне нужно спешить, — он дружественно махнул рукой и вполоборота на прощание бросил: — Бомгю-я, удачи!              Оба провожали взглядом высокого парня, пока тот вовсе не затерялся во всё ещё прибывающей толпе. Но даже когда его вид совсем стёрся с горизонта, Ёнджун продолжал молча поджимать Бомгю к себе, словно охотник мог вновь выпрыгнуть из кустов и направить дробовик в их сторону. И младший, не выдержав, вспылил первый:              — Ну и какого хера?! — еле вывернувшись из цепкого обхвата, он вперился в Ёнджуна взглядом, требуя вразумительного объяснения. — Что, по-твоему, ты делае-...?              — Кто он тебе? — резанул в ответ Ёнджун, наклоняясь ближе. Не так он представлял их встречу, на которую нёсся со всех ног. И он бы даже не опоздал, если бы не обстоятельства: Субин не справился бы в одиночку — индивидуальный заказ по габаритам превосходил ожидания, и он вызвался на помощь, не подозревая, что скользкая гадюка могла подкрасться со спины. И первое, что он увидел, — уединённые разговоры и сцепленные руки, вид которых привёл его в бешенство. И этот грёбаный Кан, что бросил ему в спину: «Tick-tack, tick-tack!», намекая на очередное опоздание, с которыми пора завязывать. Ведь иначе найдётся тот, кто придёт к Бомгю первым.              И этим первым по роковой судьбе вновь был этот сраный идеальный Ингук.              — Блять, да мы просто-…              Ёнджун перебил Бомгю на полуслове, наперёд зная его ответ. И он не утолял его ревнивую жадность:              — Я слышал. Слышал про какой-то грёбаный бесценный опыт. Вы что-… ты с ним?-… — Ёнджун закусил щёку изнутри, боясь даже озвучить крутящиеся в голове домыслы. Неужели он уже многое упустил, настолько затормозил и отстал, что позволил другому сделать желаемое за него? Украсть из-под носа, пока Ёнджун слепо разбирался со своими очевидными чувствами, которые по буквам стелились перед глазами?              Tick-tack, tick-tack.              Неужели было уже поздно?              — Мы целовались, — налегке проговорил Бомгю, не отводя прямого взгляда. Он ждал реакции, не тушевался, будто устал ходить вокруг да около. Устал притворяться святым и неосведомлённым, не тая за душой пару грехов. В этом он уж точно мог бы признаться, особенно после последнего безумного порока, который стыдно вспоминать. Но одновременно так невыносимо сладко, до дрожи в коленях, потому что невольный участник его грязных фантазий стоял прямо перед ним, ужасающе раздражённый и требовательный. И Бомгю признал, что даже такой Ёнджун до чёртиков ему нравился. Эта мысль окончательно вскружила ему голову, и он, делая шаг ближе, ухватился за ворот парня, притягивая к себе впритык. — Но знаешь… с тобой мне понравилось куда больше.              И так же быстро отпустил, резко завершая разговор. Хотелось пафосно взмахнуть волосами, но Бомгю хватило той победной усмешки, с которой он оставил стоящего в ступоре Ёнджуна. Ёнджуна, чьи скулы вспыхнули румянцем, чьё дыхание перекрылось, словно его спину рассекли плетью в какой-то несуразной секс-игре. Необычные ощущения. Распаляющие, кружащие голову и… пленительные.              Он не спал с Бомгю, но показалось, что тот его сейчас морально трахнул, да так, что Ёнджун, закусывая собственные губы, желал повторить это. «С тобой мне понравилось куда больше» — крутилось тибетской мантрой в мозгу, который подкидывал однозначный ответ: «Позволь мне быть единственным, кому ты это говоришь».              «Позволь показать, как ещё слаще тебе может быть рядом со мной».              Ёнджун отмахнулся от заполонивших голову пёстрых картинок непристойного содержания, понимая, что сейчас далеко не время выводить парня на чистую воду и действовать решительнее. Тот, правда, уже пробовал наступать первым, атакуя его так безжалостно и сокрушительно, что Ёнджун решил мнимо придерживаться противоположной тактики, выступая в роли смиренного наблюдателя. У них определённо будет время всё проговорить вслух, но сейчас были более важные и неотложные вещи. Через минуту, как сошла краснота с лица, он поравнялся с собравшейся, шумно переговаривающейся компанией друзей.              — What is that? Запланированный пранк? Анархия? Бунт? — Кан, как заведённый, крутился вокруг некоего объекта, укрытого непроглядным полотном. Будь его воля, он бы уже стоял в центре галереи, раздавая флаеры с рекламой фотостенда своего лучшего друга и орал во всё горло, какой он талантливый и славный. А потом определённо кинулся бы на кого-нибудь с ап чаги, снося башню нашедшемуся бедолаге, не разделившему его мнение. Он всё любопытно заглядывал под полотно, пробуя разглядеть секретный план, о котором он так досадно не осведомлён, но Субин требовательно отбивал его шкодливые руки, прося:              — Терпение, Тэхённи, скоро всё сам увидишь! — парень выглядел довольно спокойным и уравновешенным, как и девяноста девяти процентах своей жизни. Но этот потаённый единственный процент отражался в его встревоженно-возбуждённом взгляде и сверхширокой улыбке, словно от предвкушения. И Бомгю казалось, что не только в таинственной вещи причина. Он будто ждал чего-то. Или кого-то, так и мечась глазами по толпе в продолжительном поиске.              Люди прибывали всё активнее, толпясь на входе, пока контролёры пробивали билеты и раздавали пластиковые жетоны. Они условно стояли в одной сгустившейся очереди, медленно вышагивая за толпой, аналогично жаждущих начала и возбуждённо обсуждающих участников мероприятия и приглашённых спонсоров. Бомгю даже казалось, что он поймал пару заинтересованных взглядов, разглядывающих его фирменный бейджик с номером фотостенда, чьим автором он являлся, и внезапно тушевался, словно был на виду у всего мира полностью обнажённый. Ёнджун шёл рядом, кратко скашивая глаза и каждый раз натыкаясь на его опущенную макушку, вид которой провоцировал хорошенько встряхнуть парня и сказать пару напутствий. Но вместо этого он прибегнул к ответному контрнаступлению: прокрался пальцами в чужую ладонь, сгребая её в карман собственной куртки. А уже там настойчивее сжал, заставив вздрогнувшего Бомгю расцвести новым смущённым румянцем. Тот, в противовес оттопыренным от возмущения губам, нерешительно переплёл их пальцы и совсем тихо, лишь для одного слушателя, проворчал:              — Что, решил снова поиграть в бойфренда, отшив от меня потенциального конкурента?              — Я не играю, — в тон ответил Ёнджун, сразу же по-лисьи ухмыляясь. — Я просто поддерживаю друга в трудную минуту. Ты против?              — Какие-то сомнительные способы, — Бомгю нарочно сжал меж своих пальцев чужие, и не сдержал ревнивого тона: — Что бы твоя подружка на это сказала, а, хён?              Ёнджун заторможено проморгался:              — …Какая подружка?              — Та, с которой ты сосался около бара, не тупи. Твой старческий маразм меня не на шутку пугает, — Бомгю был так прозрачно обижен, что Ёнджуну пришлось открыть пыльный ящик и вытянуть всё запрятанное до определённого времени, когда они остались бы наедине. Но требовалась экстренная эвакуация, спасительный выход, чтобы стереть с лица парня эту нахмуренную гримасу. И Ёнджун выбрал искренность и честность.              Самый правильный способ.              — Это была ошибка, — он наклонился ближе, словно близкий шёпот мог бы быть убедительнее и эффективнее. — Я облажался, ничего не вышло.              Но Бомгю беспристрастно фыркнул:              — Мне тебе посочувствовать или что? Не получилось с ней, получится с другой, у тебя всегда большой выбор, хён.              Оба сделали шаг за постепенно уменьшающейся очередью. Галдёж со стороны перекрывал их разговор, позволяя Ёнджуну сосредоточиться на парне, что так показушно закатил глаза и отвернулся, подставляя под атаку своё ухо. И старший неожиданно напал, почти припадая губами к чужой раковине:              — Не получится с другой. Потому что я уже выбрал тебя.              Бомгю медленно, словно неверяще, развернул к Ёнджуну лицо, а тот даже не отпрял, так и оставаясь на непозволительно близком расстоянии, по-прежнему сжимая ладонь парня в своей. Неотрывно рассматривая искрящуюся солнечными бликами радужку, Бомгю искал признаки неискренности, характерной шутливости, игривости, хоть что-то, что развеяло бы навязанные слуховые галлюцинации. Что-то, что вычеркнуло бы слова, клеймом выжженные на ушной раковине чужим жарким дыханием. Но лицо парня было неузнаваемо серьёзным и решительным, а глаза цеплялись в ответ с непоколебимой трезвостью и ясностью, которых Бомгю почти испугался.              — О чём т-…              Девчачий голос развеял туманную дымку, в которую облачился весь оставшийся вокруг мир. Их выдернули так резко, что оба ещё мгновение сконфуженно переглядывались то между собой, то с девушкой на входной группе, что требовательно повторяла:              — Ваши билеты! — та тянула маленькую ладошку, пока Ёнджун не выудил из кармана необходимое, получая в обмен пластиковый жетончик. — Так, а вы-… о, вы участник, всё, проходите-проходите!              Она жестом поторопила их шагнуть в здание галереи, и оба парня послушно двинулись вглубь, отходя с прохода. В ожидании своих друзей они неловко переглянулись, пробуя урвать ускользающие остатки таинственного разговора. Его след совсем рассеялся в воздухе, галерея наполняла Бомгю совершенно иными чувствами и возвращала в состояние трусливого зайчишки, что боязливо оглядывал чужие подготовленные стенды и уже собравшихся возле оных посетителей. Там, где толпилось больше всего людей, фоторамок даже не было видно, но Бомгю догадывался об авторстве. Часть фан-клуба Хюнин Кая он знал поголовно, улавливая слухом знакомые писки и вздохи.              Понимая, что разговор должен подождать, Ёнджун решил заменить запятую на точку, мягко укладывая ладонь на чужое вздрогнувшее плечо.              — Бомгю-я, — его мягкий зов с трудом оторвал лихорадочно метающиеся по галерее глаза парня, — Бомгю-я… Сегодня вечером. После того как всё закончится. Я скажу тебе кое-что важное, но пока… — он широко улыбнулся, облачаясь в свой обычный вид, более привычный в понимании младшего. — Покажешь мне, наконец, какие фотографии со мной использовал?              Бомгю потупил взгляд, робко перетаптываясь на месте. В ушах тарабанило собственное разрывающееся от неозвученной тайны сердце, что так жаждало уже сейчас услышать всё заготовленное на вечер. И самому раскрыться нараспашку, расстелиться перед Ёнджуном ворсистым ковром, больше не страшась, что его бы растоптали и вымазали грязью из-под ботинок. Молчать о внутренних срываемых цепях и развороченных замках больше не получалось. Не хотелось. И не имело смысла. Особенно когда во взгляде Ёнджуна столько нежной теплоты и надежды. Ровно столько же, сколько в самом Бомгю.              — К-конечно… — кратко кивнул он, цепляясь за пару бедолаг, тащащих со входа к ним невесть что, накрытое тканью. Субин и Кан на пару поравнялись с парнями, стирая со лба капли выступившего пота. И последний уже собирался раскрыть из-за негодования рот и обвинить друзей, что те не подождали и не помогли с громоздким объектом неизвестного происхождения, как Бомгю воспрял духом, торжественно восклицая: — Ну что, ЛУЗЕРЫ! Готовы?!              Ёнджун и Тэхён в голос ответили на иностранном, а Субин, хоть и наспех окинул открытый зал в непонятных поисках, но шустро поддержал хоровое восклицание:              — HELL YEAH!       

      ★★★

             — …И? — на лице Кана не дрогнул ни единый мускул, пока Бомгю статуей стоял между рамок с самодельной табличкой в руках. Да, альтернатива была вполне приемлемая и понятная, но: — Ты же не собрался стоять так до закрытия?              — Если нет другого выхода — придётся, — фыркнул Бомгю, не разделяя чужого негодования. Это лучшее, что он мог придумать в сложившейся ситуации, но переглядывающиеся Субин с Ёнджуном аналогично не вселяли в него уверенность в успехе идеи. Даже несмотря на её продуманность, на вовлечение зрителя в фотозону, в передачу таблички в руки желающих для фото, даже сам факт оригинального и из ряда вон выходящего решения, одобрения со стороны он не получил ни от друзей, ни от редких поглядывающих студентов, проходящих мимо. В лотке для голосов покоилось несколько брошенных жетонов, два из которых принадлежали Кану и Ёнджуну. А Субин был слишком увлечён светлыми просторами галереи, наполненной немыслимым количеством людей, что Бомгю не знал, побаивался ли парень этого скопления или, наоборот, любопытно рассматривал. Выискивал. Например, определённо человека, чьё имя было в чёрном списке так давно, что Бомгю уже забыл, когда использовал его не передёрганную, изначальную версию.              — А кто сказал, что нет иного выхода? — вмешался Ёнджун, сгоняя с места между рамками фотографий их автора. Бомгю насупленно уступил, скрещивая руки на груди — что могло бы переплюнуть его чудом разработанный план? Разве что-то ещё могло заменить первоначальный силуэт «Лузера», без которого весь концепт был лишь пустым местом и не нёс смысла? И пока Бомгю недоверчиво поглядывал на суетящегося Ёнджуна, тот успел приставить накрытый полотном неопознанный массивный объект вплотную к стене. А затем, ухватившись за край ткани, резко сдёрнул её со словами: — Я же говорил… доверься мне.              И Бомгю, сражённый наповал, раскрыл рот, не в силах выдавить из себя и звука.              Перед ним, хоть и не нанесённая по правилам на стену, была собранная ростовая фигура «Лузера». С выверенными, словно его почерком, буквами и штрихами. Именно таким, каким он и был изначально в его представлении и мыслях. Именно такой «Лузер», с которым Бомгю хотел победить.              — Не верю… — заворожённо промямлил фотограф, нерешительно подходя ближе и проводя пальцами по картонной конструкции. Так невесомо, словно она вот-вот развеялась бы перед глазами, как галлюциногенный мираж, навеянный стрессом и переживаниями. Но обработанные края давили на подушечки фаланг, подтверждая свою материальность. Подтверждая, что Бомгю пора научиться полагаться на помощь других.              — В правилах сказано: «никакого декорирования стен», но!.. — повторил Ёнджун, гордо вскидывая указательный палец. — Никто не запрещал декорировать, например, пол, на котором стоит конструкция, и пусть только попробуют доеба-…              — Боже… вы просто лучшие, — сглотнул Бомгю, чудом сдерживая нахлынувшие в виде слёз эмоции. Парень отошёл на пару шагов, оглядывая наконец цельную картину. Завершённый, истинный концепт, побеждающий любые альтернативные наспех придуманные варианты. Он восторженно оглядывал фотостенд, искренне расплываясь в улыбке, и это была та благодарность, которую Ёнджун и ожидал получить.              Счастливый Бомгю — его сокровенная драгоценность.              — Jesus Christ, Джуни, а ну-ка, сфотографируй меня скорее! — не выдержав эмоциональной разрядки, возбуждённо вспыхнул Кан, всучивая свой телефон в руки упомянутого. И затем, оценивающим взглядом оглядев присутствующую поблизости толпу, которая выискивала нечто интересное и цепляющее, парень нарочито громко затараторил: — Ой, даже не знаю… Как встать лучше? — сначала Тэхён подпёр силуэт сбоку, словно собственного приятеля, закидывая руку на плечо. — Или так? — а затем, обойдя недвижимую фигуру с другого бока, показал пальцами знак мира. У зевак любопытство взяло верх, вкупе с резанувшим по слуху звонким голосом парня, что без устали крутился между фотографий. Один из более смелых студентов подошёл ближе, наблюдая сцену со стороны, цепляясь глазами не только за спонтанную ситуацию, но и за табличку с описанием фотозоны, её названия. Перетекая взглядом от рамки к рамке, томительно рассматривая каждый снимок и подпись к ней, утвердительно кивая собственным неизвестным мыслям. Один заинтересованный превратился в пару, в тройку, в небольшую кучку людей, что невольно следила за позирующим рядом с фигурой активным парнем. И тот, кто проникся к концепту самым первым, был явно не согласен с выводами шумного Кана, что упорно не вставал как надо.              — Простите, могу я?-… — вмешался неизвестный, подзывая свою компанию сделать фото со стендом. И он решительно подошёл к ростовому «Лузеру», поворачиваясь спиной. Встав ровно на его место между рамок. — Думаю, нужно так, — один парень уступил по очереди следующему, внезапно пожелавшему встать на найденное, правильное место. Всё больше людей прибавлялось вокруг, заворожённо рассматривая позирующих, сменяющих друг друга людей. Некоторые переключали внимание с импровизированной фотосессии на само творчество автора, указывая на понравившиеся работы.              «— Вау, посмотри, какие трепетные фотографии с объятиями».       «— Это же буквально я… Только без помады».       «— «„Лузер, играющий роль“… кажется, этот парень хорошо справляется? Может и я смогу…»       «— Мне так знакомо это забитое чувство… Сама порой хочу спрятаться под столом от всего мира…»              Последующие полчаса дно лотка отбивалось звоном пополняющихся зрительских жетонов. Бомгю мог лишь тупорыло смотреть со стороны, не веря, что его одинокий фотостенд привлёк так много внимания. А сам провокатор — всезнающий Кан с самой довольной ухмылкой на лице, подпёр его плечо, игриво вскидывая брови:              — Реверсивный маркетинг. Не ищи покупателя, создай потребность, и вот результат, — он обвёл рукой собравшихся студентов, разговоры которых были наполнены тяжёлыми, понимающими вздохами и жаркими обсуждениями. Лица у фигуры «Лузера» шустро сменялись, находилось всё больше желающих запечатлеть себя на фоне фотографий, откликающихся в душе. Кто-то стал подзывать знакомых, чтобы тоже оценить приглянувшиеся работы, кто-то делился в социальных сетях необычным решением с ростовой фигурой, посты про которую Кан неустанно отслеживал в инстаграме. А Бомгю сбивался со счёта, сколько голосов получил в свою пользу, всё ещё неверяще пялясь на развернувшуюся активность.              — Дед, ты видишь? — одними губами прошелестел он, боясь моргнуть и развеять сладкий сон. В реальность происходящего верилось с большим трудом, но вполне осязаемый Кан вырвал его из фантазий:              — I'm so fucking proud of you, mate. You deserve all of this, — он крепко сжал его плечо, убеждаясь, что Бомгю его слушает и слышит. Может, не до конца принимая происходящее, всё ещё находясь в смятении, но очевидное не перечеркнёшь — один толчок, и ему пошли навстречу, указывая на понравившиеся фотографии и отдавая пластиковые голоса. — So, my work is done. Пойду найду ценителей моды, прорекламирую свой бренд. А ты пока побудь с Джуни. Я же знаю, как ты этого хочешь, — и подмигнул, моментально удаляясь вглубь галереи, из которой медленно, но верно подходили новые люди. Новые желающие, жаждущие стать частью развернувшегося представления.              Голос над ухом застал его врасплох, стоило Бомгю вновь провалиться в иллюзорной картине:              — Субин извинился, сказал, что ему нужно отойти на пару минут, — отчитался Ёнджун за друга, приближаясь к Бомгю со спины и закидывая руку на плечо. Его щека мягко прижалась к виску парня, что обдавал ощутимой пульсацией. Младший, очевидно, разнервничался и не знал, как реагировать на бурный интерес со стороны. Словно потерянный ребёнок, он оглядывал собравшуюся около своего стенда толпу, с трудом сдерживая слёзы. От безумной радости, которую испытывал впервые. И в то же время от горя, что ушедший дедушка не стал этому свидетелем.              Ёнджун, чувствуя его дрожь через одежду, поспешил сменить тему и как раз получить ответы на интересующие вопросы:              — Насчёт моих фотографий… Почему именно они? — тихо поинтересовался он, наконец, переключая на себя внимание. И Бомгю будто заново ожил, медленно восстанавливая способность здраво мыслить и говорить:              — А-а-… это… кхм, — он сухо прокашлялся, хлопая себя по карманам в поисках телефона. Ведь исходная фотография была с ним, как запрятанная икона, к которой он обращался в моменты уныния и депрессивного настроения. Во время упадка сил и духа, упадка веры в самого себя и в детище, которое он любовно лелеял. — Этот выбор также был вынужденным. Как и история с не пригодившейся табличкой. Хотя, я не считаю выбранные фотографии с тобой неудачными, — Бомгю развернул лицо к притихшему парню, что увлечённо следил за скользящими по кофейной радужке бликами. Никого не смущал интимный, совсем близкий диалог, словно именно такие условия и были необходимы для откровения. Бомгю тихо заговорил, не сводя глаз с проникновенных чужих: — Та, что с сигаретой на крыше — это ты, радующийся маленькой победе над собой. Одновременно это ты, знающий, что за плечами необъятный груз, который ты не можешь сбросить из-за отсутствия сил и упорства. Это ты, который ищет надежду в мелочах, не замечая глобальных проблем, старающийся оттянуть их решение. Заигравшийся актёр-лузер.              Ёнджун шумно сглотнул, продолжая впитывать слова. Будто инородные, из параллельной вселенной, в которой он больше не жил. Неужели он был так жалок в его глазах всё это время? Но Бомгю продолжал, не замечая чужих терзаний:              — …Тем временем на других фотографиях тот ты, который следует самостоятельно выбранному пути. Свободный, парящий в воздухе на скейтборде, виртуозно разливающий в барные стопки коктейли и полностью отдающийся фотосессии, в которую вовлечён. В этих фотографиях нет твоих родителей, нет их указаний и тиранического воспитания. В них только ты один, такой, каким я тебя вижу. Вдохновлённый и увлечённый ты, вызывающий лишь уважение и гордость. Неприкрытое восхищение. Настоящий Ёнджун, который мне так-…              Бомгю запнулся на полуслове, немо распахивая и в итоге захлопывая рот. И пока не последовало встречных вопросов и интереса, что проглядывался в расширенных зрачках старшего, он продолжил, перебивая: «Тебе „так“, чт-?..».              — Изначально была другая фотография, — Бомгю дёргано разблокировал телефон, шарясь в галерее в поисках нужного сохранённого снимка. И как только он вспыхнул на экране гаджета, Бомгю вкрадчиво продолжил: — Эта фотография… очень для меня ценна. Ты даже не представляешь, сколько раз я обращался к ней, когда терял надежду. Когда собирался удалить собственные работы и погрязнуть в депрессии, понимая, что всё напрасно. Но твоё желание свободы… твоё умиротворённое лицо, единение с парящим между волос ветром… это было моим утешением. Я завидовал тебе, желая быть в твоей шкуре и так же ни о чём не думать…              — Стой… что-то я совсем не припомню, когда была сделана эта-…              — Ты не должен помнить. Не можешь, точнее. Потому что… тогда я даже не знал твоего имени. Как и ты моего, — Бомгю вновь взглянул на Ёнджуна, что невольно забрал телефон и вперился в него неясным взглядом. Он смутно узнавал себя на фотографии, которую видел впервые. — Она сделана летом прошлого года, в моих очередных поисках историй, неозвученных вслух. Ты был… самым громким рассказчиком.              — Поверить не могу, как тесен мир. Значит… нам суждено было встретиться? — тихо проговорил Ёнджун, возвращая телефон хозяину, что не сводил с него глаз. И сколько сил пришлось приложить, чтобы не поцеловать такого трепетно выжидающего Бомгю прямо сейчас. — Я помню это время. Хочешь знать, что послужило причиной такого меня?              Бомгю кивнул, заостряя слух на чужом, приглушённом голосе:              — Всё до элементарного просто. Мои родители порицают любое вмешательство в тело, будь то пластические операции или тату. А я пошёл и набил на первые накопленные деньги то, что покоится ниже моей тазовой кости. Потому что хотел этого. И ни о чём не жалею, — он хмыкнул, видя, как парень растерянно отвёл взгляд при одном лишь упоминании интимной детали на его теле, тише продолжая: — Есть ещё много вещей, которые я хочу. И многие из них связаны с тобой…              — Очередные мастер-классы по пикапу и половое воспитание? Только попробуй снова практиковать на мне удушение! — сглотнул Бомгю, пробуя разрядить наэлектризованную обстановку каплей юмора. Но та сработала как детонатор, провоцируя Ёнджуна расплыться в хищной ухмылке:              — А мне показалось, что… — он наклонился ближе, к излюбленному уязвимому месту — уху парня, и горячо выдохнул: — Тебе чертовски понравилось…              — П-показалось! — буркнул после паузы Бомгю, отпихивая старшего от себя на безопасное расстояние. В первую очередь, для самого Ёнджуна, ведь ещё пара таких невербальных сигналов, и он точно покажет на примере, что ещё ему чертовски нравится. Например, прилюдно целовать старшего без спроса. Проявлять напор, притягивая за ворот к себе. Видеть на лице парня лёгкое смятение и… смущение? Принятие? Подчинение? Всё то, что вселяло надежду на что-то незримое, пропитавшее пространство между ними. Бомгю дёргано растирал пылко раскрасневшееся ухо, пробуя успокоиться и перестать вестись на чужой прищур и сладкую, не спадающую ухмылку: — Нашёл же ты время для своих шуток, хён.              — Разве ты ещё не понял? — и в довесок к своим словам, Ёнджун сменил кокетливую улыбку на удивительно робкую и ласковую, потянувшись пальцами к волосам парня. Он нашёл в этом успокоение для разбушевавшегося сердца, аккуратно убирая выбившуюся прядь за всё ещё разгорячённое ухо. — Теперь я совершенно серьёзен.              Бомгю не успел сделать и вдоха, осознать до конца сказанное и запомнить этого неизведанного перед собой парня, что приоткрывал себя по миллиметру, как совсем рядом из общего фонового шума выбилось резкое:              — Р-ребят, ребят!              Голос определённо принадлежал вернувшемуся Субину, но дёрганый, взвинченный вид никак не соотносился с его обычным состоянием. Некогда высоченный парень вжал голову в плечи, трусливо бегая взглядом то по полу под ногами, то по заинтересованным лицам, которых привлекло далеко не внезапное возвращение друга. А именно… человек, что шёл с ним плечом к плечу, по-детски прихватив край длинной футболки пальцами. Белокурый, вечно улыбающийся и незаурядный внешне: Ёнджун помнил его ещё с видео в проливной день. А Бомгю не забудет его даже лёжа в гробу.              Ему показалось, что он очутился в бюджетном ситкоме, и сейчас на фоне запустят закадровый смех. Сплошная комедия: Субин мялся на месте, то натянуто улыбаясь, то искоса поглядывая на своего спутника, и, наконец, попытался скомканно изъясниться:              — Я тут… хотел бы вас… познакомить с-…              — О, а с Бомгюни-хёном мы уже знакомы!       — Мы уже знакомы-…              Бомгю дёрнулся будто от испуга, понимая, как собственный голос утонул под волной чужого звонкого возгласа. Хюнин не изменял себе: искрил глазами, как бенгальский огонёк, широко улыбался и был словно на весёлой ярмарке, на которой всё самое вкусное раздают бесплатно. Пока сам Бомгю оттягивал со спины облегающую одежду, радуясь единственному — за джемпером ледяной пот не был заметен окружающим. Пока отчаянно надеялся, что нервозность возможно скрыть; переключить собственное внимание со сменяющихся людей около фотостенда, которые реагировали совершенно диаметрально его ожиданиям. До этого выходило неплохо не без помощи Ёнджуна, у которого прекрасно получалось манипулировать его сердцем как вздумается. Переписывать мысли, засасывать в себя, как бурлящий водоворот. Но сейчас его утягивающей силы было крайне мало, и Бомгю вынырнул, чувствуя кислородное голодание и головокружение.              Субин удивлённо похлопал глазами, так искренне и неверяще, что Бомгю вновь поймал себя на мысли, что следовало чаще называть всё своими именами. Особенно людей, которых он на дух не переносит. Точнее, не переносил, потому что единственное, что осталось после гнилой враждебности, — сквозящая тишиной пустошь и отягощение. Мало приятного — парень не знал, куда себя деть и как себя вести в присутствии всё ещё потенциального конкурента и всеобщего любимца. А теперь ещё и возлюбленного собственного друга, аналогично стоящего в ступоре.              — Что значит знако-…?              — Учимся вместе. Но на разных курсах, очевидно, — прыснул Бомгю, будто это сама собой разумеющаяся информация.              — Я не-… Не знал… — выдохнул Субин, правда не облегчённо. Что-то в настороженном взгляде Бомгю его пугало, как и то, что Кай был удивительно притихшим и улыбался ещё натянутей, чем обычно. Так, словно это впервые доставляло дискомфорт.              — На самом деле, знал. Потому что я без умолку болтал о нём в чате и лично тебе. И я-… пиздец как рад, что ты ничего сейчас не понимаешь, — Бомгю горько хмыкнул, совсем потупив взгляд. Вина обрушилась крупным градом, отбиваясь дробью по пульсирующей макушке. Давление усиливалось из-за возникшей паузы, из-за встревоженно переведённого на него взгляда Ёнджуна и совершенно потерянного Субина, который так явно крутил шестерёнками в голове, что Бомгю только и слышал этот активный скрежет механизмов. Или это собственный ворочающийся в черепушке мозг, стремившийся сбежать к более достойному хозяину. Бомгю и самому захотелось сбежать, чтобы перестать оттягивать уголки чужих губ тяжело вниз и усугублять и без того нервную обстановку. Он дёрнулся в сторону, чувствуя подходящую к горлу тошноту, из-за которой был готов сорваться с места прямо сейчас: — Простите, мне нужно… отойти.              Напоследок он мазнул взглядом по лицу Кая, чья улыбка хрустальными гранями осыпалась с лица. Словно порезав об увиденное собственную роговицу, Бомгю, маневрируя между снующими студентами и другими пришедшими, яростно растирал веки и умолял себя держаться. До туалета он не дошёл, так как накативший мандраж отступил моментально, стоило остаться наедине в толпе неизвестных. И решив ненадолго потеряться в её гуще, он бесцельно шагнул в поток, отвлекая себя чужими работами на белоснежных стенах галереи.       

      ★★★

             — Он опять не улыбнулся мне… — прошептал себе под нос Хюнин, прекрасно понимая, что лишь Субин и услышал его. Как и всегда до этого, последний мягко обхватил ладонь младшего своей и заботливо заглянул в глаза, убеждаясь, всё ли в порядке. Кай никогда не давал чёткий ответ на этот вопрос, потому что не умел объяснять такие вещи. Как и не умел считывать чужие эмоции, особенно идущие вразрез алгоритму, непредсказуемые и неясные. Бомгю всегда был для него загадкой — вечно одинокий и колкий, пугающий своим морозным взглядом, от которого кровь стыла в жилах и кожа покрывалась инеем. Многие говорили про него неприятные вещи: «зазнайка», «изгой» и самое частое — «лузер», ставшее для Кая каким-то зашифрованным посланием. Потому что Бомгю никогда не старался стереть со своей шкуры насильно нанесённые прозвища, а лишь придерживался их, не подпуская никого на расстояние с десяток вытянутых рук. Каждый раз, когда их взгляды могли случайно пересечься в стенах корпусов, Кай вновь наблюдал облачённого серого волчонка, который смотрел озлобленно исподлобья, не выдерживая визуального контакта даже пары секунд.              Хюнин не понимал его. Не понимал, что сделал не так, получая в ответ на свою широкую улыбку, отточенную за годы и эффективно работающую для остальных, лишь презрительный взгляд и нулевую отдачу. Почему на его заботу огрызались, а при кратком общении скалили зубы, как дикий зверёк, не знающий людской ласки. И почему при всех разговорах окружающих и вкрученных на ржавые шурупы прозвищах, парень громогласно заявил о себе под заголовком «ЛУЗЕРЫ!», без страха и сомнений. Такой неоднозначный, удивительный человек.              Кай не понимал наверняка, но это чувство, что свербело в нём в присутствии Бомгю, он описал бы как «восхищение». Этот несгибаемый стержень упорства, смелости и дикой страсти, в которых Хюнин навряд ли смог потягаться, что бы вокруг ни говорили. А вокруг всегда говорили много: ему предрекали победу ещё до прохождения первого этапа, называли единственным достойным победителем и талантливым фотографом. И Кай… не знал, что должен чувствовать. Но всегда улыбался, зная, что это универсальный ответ на всё что угодно.              Но отцовское правило: «Обращайся с людьми так, как хотел бы, чтобы они обращались с тобой» не всегда работало в реальности. В особенности с Бомгю, дорога к которому слишком терниста и сложна, чтобы привычные способы стали путеводителем.              Ёнджун молча наблюдал со стороны, затаив дыхание. Рассматривал переплетённые пальцы парней, их робкие взаимодействия. Как Субин наклонился совсем близко, шёпотом взволнованно извинился перед Хюнином и закусил губу, сам понимая, что всё покатилось в тартарары слишком неожиданно. А затем осознанно поднял ошарашенный взгляд, словно в голове что-то с треском обрушилось без возможности на восстановление. Что-то оборвалось, полетев в глубокую пропасть: его глаза лихорадочно заметались по лицу Ёнджуна в поиске подтверждения собственных сложенных воедино выводов:              — О нет… Нет, хён, только не говори, что… — он шумно сглотнул, понимая, что произносить вслух заезженные «гавайская морда», «ублюдская первогодка» и «выбеленная мартышка» не стоило бы. Все подсказки были разложены перед его носом, но он упорно не признавал в этих страшных характеристиках человека, которого любил. Ведь он знал Хюнина, и как бы близки описания Бомгю про его вечного соперника ни были, Субин оставался ослеплённым чувствами и несоотносящимися, казалось, фактами. Да и сам Кай привык держать эмоции и чувства под замком, потому что не знал, как их правильно применять: как говорить о боли, о неприязни со стороны, или людях, которые ему не улыбаются. Вставлял бы он свои неутешительные доводы насчёт Бомгю, когда Субин мимолётно упоминал его в разговоре? Жаловался ли на его грубое поведение, косые взгляды и неясную ненависть? Кай, вероятно, даже не понимал, как это выразить. И, вероятно, он был бы последним человеком, захотевшим опорочить честь Бомгю в глазах его же друга, даже ценой собственной чести.       Прокручивая в голове все ранние разговоры, Субин больше не удивлялся чужому скоропостижному побегу. Но всё ещё удивлялся, как не сложил два плюс два, получив элементарный ответ на детскую задачу.              Ёнджун кратко кивнул, скашивая глаза вслед ушедшему Бомгю, что совсем затерялся меж снующими посетителями выставки. Но что-то подсказывало ему: если в речи Бомгю не проскользнуло больше грязных и резких слов, и он не кинулся на Кая с кулаками, как только увидел, — шанс был. Шанс, что разведённые мосты на разных полушариях планеты смогут сойтись, преодолев тысячи километров. Осталось лишь сделать ещё один шаг, чтобы запустить откладываемый процесс. И если этим шагом мог бы быть сам Ёнджун, он не упустил бы эту возможность:              — Думаю, К-… Кай, верно?.. Думаю Каю стоит поговорить с Бомгю наедине, — аккуратно предложил он, видя, как упомянутый вновь белозубо заулыбался. Так, словно послушному щенку скомандовали, и тот, виляя хвостиком, готов был пуститься брать след за пропавшим парнем. Субин же удерживал его на поводке, собственной ладонью крепче сжимая чужую, чуть шикая на старшего за опрометчивые идеи. Но тот непоколебимо повторил: — Стоит-стоит. Он не такая вредная колючка, каким кажется на первый взгляд. Поверь мне, я прошёл через это.              И Хюнин слёзно взглянул на Субина, молча спрашивая разрешения. Парень переключился так быстро, скача с одних эмоций на другие, что за наслоёнными полотнами тяжело было разглядеть истинный страх. Но Субин был зорок ещё со дня их знакомства, прекрасно осознавая кипящую массу чувств. Прекрасно осознавая, что вкупе со страхом бурлило и переваливало через край желание всё исправить. Обернуть хмурый взгляд Бомгю во взаимную улыбку, лучше понять его, перелистывая и впитывая страницы жизни. Изучить книгу таинств, доселе ему недоступную. Недосягаемое знание.              Субин разжал руку, позволяя Хюнину выкрасть кисть из обхвата. А затем тот, шкодливо оглядевшись вокруг и, к своему удивлению, не найдя поблизости ни единого направленного на них взгляда, мазнул губами по чужой щеке, задорно хихикнув. Выстрел, поражающий Субина в сердце с абсолютной точностью.              Он ещё отходил мгновение с развеивающимся писком в ушах, пока испуганно не дёрнулся, осознавая, что вся картина развернулась на глазах главного активиста клуба «no homo». Хоть он и решительно вёл Кая на чистосердечное вместе с собой, был морально готов ко всем нападкам и тычкам в свою сторону, разочарованию на лице близкого друга, однако, глубоко в душе всё же потаённо побаивался чужой бурной реакции. И не успев начать откровенный разговор, как Ёнджун уже стал свидетелем его тщательно скрываемой особенности, из-за которой последний жарко спорил с Каном, пробуя вразумить того встать на путь истинный. Правда, подобные жаркие споры возгорались около двух месяцев назад, и с тех пор сошли на нет, сменяясь периодическими передразниваниями и дурацким юмором. И это удивительно, как Ёнджун успел перевернуться на сто восемьдесят градусов, больше не встревая в чужие разговоры на голубые темы, и сам завязал с разгульным образом жизни, всё чаще зависая вместе с… Бомгю. Может, именно в этом и крылась причина, по которой Ёнджун, вместо заведомо ожидаемого: «Блять, и ты туда же...», лишь смятенно потупил взгляд, переключаясь на вибрацию собственного мобильника. Так, словно не собирался промыть Субину все косточки за принятые решения и очевидно неправильные наклонности. Напомнить, что у него дома сотни номеров, ждущих своего часа, которые он променял на непонятного смазливого парня. И не дожидаясь атаки, Субин открыл рот первый:              — Ёнджун-хён… мы с Каем, мы не просто друзья, мы-…              — Парочка? Я понял, зрение меня пока не подводит, — простодушно улыбнулся тот, единожды вскидывая взгляд на парня перед собой. Нечто в телефоне притягивало его обратно, торопя произнести слова: — Рад за тебя, дружище. Прости, дай мне секунду.              Спокойный и снисходительный тон старшего застал Субина врасплох настолько, что тот выпал из мира, прокручивая в голове услышанные фразы. Те не соотносились ни с реальностью, в которой он жил до этого, ни с образом Ёнджуна, который за годы дружбы был понятен и изучен на клеточном уровне. Кто перед ним был сейчас? Неужели это всё ещё тот самый парень, что горячо описывал ночных цыпочек и их совместное времяпрепровождение, по-приятельски приобнимая Субина и обещая: «И у тебя так определённо будет!»? Тот ли это парень, что кривил лицо и плевался, стоило Кану отпустить радужный прикол в его сторону или вступить в бессмысленный спор двух противоположных мировоззрений? Тот ли это Ёнджун из прошлого перед ним, что любил лезть в его личную жизнь и торопить парня подцепить какую-нибудь красотку из типографии, ретушью фотографий которых он периодически занимался?              Кто этот парень — Ёнджун из настоящего?              И пока Субин судорожно искал ответы на эти вопросы вкупе с любой зацепкой на сомнение, неполадки в чужом поведении и умственной деградации, Ёнджун был занят прочтением входящего сообщения, содержание которого он уже не ожидал увидеть:              «Не пугайся, подменять меня не нужно, пишу не за этим. Удивительно, правда?       Я тут переосмыслил наш последний разговор, поговорил кое с кем и пришёл к неутешительному выводу: я — полный идиот, который сначала говорит, а потом думает. Но идиот я исполнительный и ответственный, поэтому спешу сказать то, что должен.              Ёнджун-а, неважно, любишь ли ты женщин или мужчин. Предпочитаешь ли огромные пенисы или сочные сиськи. Это сугубо твой выбор, в который я не имею права лезть. Единственное, что для меня важно, это то, что ты действительно счастлив. И если ты сейчас счастлив, то я тоже.              P.S. Твой очаровашка Бомгю сказал, что мои Ирландцы тоже неплохие, ха-ха :Р»              Ёнджун несдержанно хохотнул под нос, понимая, что сам замкнул круг Сансары. Что сам дал направление Бомгю, указав, где тот мог бы выпить упомянутый коктейль. Сам раскрыл достаточно подсказок, чтобы Джису идентифицировал персону, зашедшую на авторский засекреченный ирландский кофе. Ёнджун фактически свёл их вместе, сам того не понимая из-за безумной растерянности и досады. И теперь не знал: жалел ли он об этом или благодарил небеса, что очередная оплошность обернулась сладкой эйфорией.              Ведь по итогу Джису принял его выбор, поставив финальную точку на списке сомнений, более не нужном и скомканном в бессмысленную бумажку. Да, старший бармен не был его родителем или близким другом, но Ёнджун глубоко уважал его и считался с мнением, словно с мудрым старшим братом, которого так не хватало на пути во взрослую жизнь. Не хватало кого-то, кто мог чередовать пряник и кнут, пожурить за дело или поощрить переработки, выслушать и дать ценный совет, которые он из вредности слушал краем уха.              Но слушал же. Потому что Джису был первым взрослым, кто внимательно слушал в ответ.              Ёнджун мимолётно забыл, где находился, пока, перечитывая сообщение по третьему кругу, его вновь не вырвали из астрала:              — …Нет, хён, подожди. Может, ты не понял? Мы любим дру-...              Ёнджун скривил губы и окинул друга таким оскорблённым взглядом, что тот моментально заткнулся:              — Субин-а, я похож на идиота?              Тот размашисто помотал головой, будто собирался открутить её от шеи. Но легче не стало: Ёнджун отреагировал неузнаваемо легко и непринуждённо на полученную информацию, идущую вразрез с его былыми принципами. Вразрез надуманному скандалу и порицанию, которых до жути боялся Субин всё это время, оттягивая разговор по душам на неопределённый срок. Боялся друга, который не захотел бы после услышанного таковым остаться. Отвернулся бы и покинул его, как мог сделать ещё пару лет назад в спот-парке, позволив медикам опознавать остывший наутро труп.              Но он не ушёл. Ни тогда, ни сейчас.              — …Но хён, я… я встречаюсь с парнем. Я люблю парня! «Рад за тебя» — это всё, что ты можешь мне сказать?              — Но я и правда рад за т-… — Ёнджун убрал телефон в карман, полностью переключаясь на внезапно раздражающегося друга. Но тот прервал его очередную добродушную попытку улыбнуться, нервно отвечая:              — Да я не об этом! Ты не-… ты же! — Субин притормозил и сделал медленный вдох, понимая, что сам доводит себя до панической атаки. Ещё немного, и он побежит опустошать желудок или грохнется в обморок, собрав всех очевидцев в галерее. Ёнджун, пользуясь чужой заминкой, аккуратно прихватил парня за плечо, мягко похлопывая. И когда тот обуздал давление в висках и смиренно успокоился, до слуха старшего донёсся печальный шёпот: — ...Ты разве не должен меня осуждать?              — Неужели… в твоих глазах я именно такой бесчувственный ублюдок? — Ёнджун заломил брови в страдальческой гримасе, но с проглядываемой каплей актёрства, которую выдавала лезущая обратно улыбка. И он не сдержал её, когда Субин повторно помотал головой в отрицании, совсем понуро её опуская. «Устами младенца глаголет истина» — расшифрованное послание в чужом виноватом взгляде и поджатых в тонкую линию губах. Не зря же Субин ожидал иной реакции, заведомо ощетиниваясь, чтобы встать на защиту своего выбора. Чтобы решиться произнести слова, вызывающие несдерживаемый нервный тик под глазом. Чтобы сдаться на правосудие близкому другу, от которого не ждёшь пощады и милосердия.              Но утаивать правду от друга так же глупо, как и притворяться перед ним другим человеком. Удобным и правильным. Понятным.              Субин прогадал только в одном: Ёнджун понял его с самого начала, беря под крыло и братскую опеку. Беря на себя роль старшего, что покажет парню, как можно жить иначе. Своеобразно и местами навязчиво, но всё это — проявление заботы, которой он научился самостоятельно. И за свою неумелость и бестактность он отплатил сполна: Субин молчал так долго, что успел надумать страшный суд с подписанным заранее вердиктом «виновен». Правда в том, что даже не окажись Бомгю в жизни Ёнджуна, он бы принял Субина любым с распростёртыми объятиями, просто добавил бы больше радужных подколок в свой ежедневный план на день. И ему пора сказать об этом, чтобы Субин без страха заглянул в его глаза:              — Я не собираюсь винить тебя за любовь, дружище, — Ёнджун крепко растёр чужое опущенное плечо, подбадривая. — Я знаю, что иногда перебарщиваю и гну свою линию, но я никогда не посмел бы осудить тебя за искренность и честность. Я уважаю твой выбор. И действительно рад, что ты нашёл человека, который делает тебя счастливым, ведь… — Ёнджун шутливо хмыкнул, дублируя слова из полученного сообщения, зная, какую сокрушающую силу они возымели над ним: — Если счастлив ты, то и я тоже.              Субин просветлел в лице, медленно расплываясь в благодарной улыбке до глубоких ямочек на щеках. В чудо стоило верить лишь из-за вероятности этого момента, безгранично ценного и дорогого, в котором Ёнджун по-прежнему поджимал его плечо и оставался рядом, как непоколебимая опора. И Субин зря сомневался, что та рухнула бы от десятибалльного землетрясения, которым казалось ему собственное признание. Но дополнительное крепление, совсем свежее, из титанового сплава, трудно было не заметить: Ёнджун повзрослел всего за пару месяцев, стоило сбить с ног одного патлатого фотографа. Окреп на глазах, наливаясь сталью и решимостью, и не было в нём прежнего Ёнджуна, вечно метающегося меж двух огней. Нет прошлого Ёнджуна с двойной жизнью. Нет того лузера-актёра, путающегося в ролях и сценарии. Был лишь его всепринимающий друг, которого не стоило бояться.              — Спасибо, мне важно было это услышать, — выдохнул Субин, расправляясь в плечах. Хоть он и был на полголовы выше старшего, но из благодарности всё равно наклонялся и сохранял равную высоту. Крошечная деталь из множества подобных, которой он мог отплатить другу за колоссальную поддержу. Ёнджун осмотрелся по сторонам, не наблюдая вблизи пропавших парней, и рассудив, что им полезно побыть наедине, выудил пачку сигарет, кивая Субину на выход:              — Что-то мне подсказывает, даже будучи трезвым, ты разделишь со мной перекур...              — Ты слишком хорошо меня знаешь, — хохотнул Субин, добровольно шагнув следом.

★★★

      Бомгю медленно перетекал за потоком людей, выцепляя работы других конкурсантов, коих можно было перечесть по пальцам. Он был лишь краем уха наслышан о них, выкрадывая информацию мимоходом из компаний гудящих студентов в университете.       Те немногие фотографии, что привлекли его скудное внимание, не выделялись для него яркой индивидуальностью: красочные пейзажи, местный парк в вечернем рассвете, архитектура их небольшого городка, такая же плоская и однообразная, как и представленные работы. Кто-то подался в портретную съёмку, кто-то в модерн, выворачивая представление о простых вещах более абстрактно: дорожка ночных фонарей, напоминающая млечный путь, игра света на стеклянных шарах различных цветов, что смешивались и бликовали между собой, сюрреалистичные постановки в виде подвешенных к потолку стульев и стоящего на голове человека на полу. Бомгю подмечал в себе изменения, стоило заострить внимание на непозволительно долгое время и застопориться, засматриваясь на чужие фотостенды. Среди них можно было найти с кем состязаться, если бы Бомгю уже не нарёк на эту роль несчастного первогодку, которому приходится отдуваться за остальных талантливых студентов. Но он превосходил их по количеству фанатичных приспешников, обходя таких же непопулярных, как Бомгю, личностей на пару голов. Сколько из них также завидовали Хюнину? Сколько из них его люто ненавидели?       Так ли много людей его действительно любят или есть обособленная кучка, жаждущая его провала? И главное: какое место теперь занимал сам Бомгю, самостоятельно сепарировавшись из последнего лагеря?       Он думал о злости и гневе в момент, когда на глаза попались артхаусные мрачные фотографии с размытием и дымкой. С изображёнными силуэтами людей, отображающими лютую агонию и мучения, стоящими на разбитых коленях с мольбой во взгляде, обращённом к небу. «Недурно. Я бы даже оставил жетон…» — допустил он мысль, пугливо дёргаясь в сторону, стоило паре увлечённо протискивающихся студентов столкнуться с ним плечом. Будучи в одиночестве, стало неловко находиться среди неизвестных лиц, и он предпочёл двигаться по направлению, которого подсознательно боялся. Но выхода не было. Работы Кая располагались в паре фотозон от него, заставляя ступни парня тяжелеть с каждым шагом.       Но он продолжал двигаться, представляя, что вновь увидит пёстрые эклеры с повязанным бантиком, кусочек бисквитного торта в разрезе, россыпь садовой клубники в макросъёмке, лепестки махровой сакуры. Или коллекцию плюшевых друзей Хюнина, что не упускал возможности похвастаться ими в инстаграме. Или собственные автопортреты, колеблющиеся между любительскими селфи и профессиональными постановочными съёмками. Бомгю ожидал увидеть нечто привычное сладкое и наивное, нечто соизмеримое с самим парнем и представлением о нём. Нечто, что сопоставляется с его каким-никаким, но творчеством, которым Бомгю так и не проникся. Но, заикаясь в извинениях и протискиваясь между тесно собравшейся толпой студентов, наткнулся на неизведанное, выбившее почву из-под ног.       «Мы оба играем на контрастах», — отдалось в ушах звонким эхом. Но голос он не признал, ровно так же, как и фотографии перед собой.       Всего восемь снимков разбитых по парам. Первая фотография — ностальгическая сепия, вторая — блеклая, будто выцветшая постобработка. И нет никаких приторных десертов, плюшевых игрушек и ребячества перед камерой. Бомгю, не моргая, потёк по представленной киноленте, медленно впитывая её сюжет: малыш Кай с узнаваемой озорной улыбкой, несменяемой со временем, тянул маленькие ручки к игрушке, которой дразнился молодой мужчина на корточках перед ним. Их общие черты легко прослеживались, отражались в иностранных особенностях на лице зрелого человека, и даже его улыбка подсказывала — они кровные родственники, беззаботные и счастливые. Уютный снимок из юности Хюнина не смягчил удара перед следующей, в паре стоящей фотографией: на ней уже привычный, вытянувшийся Кай стоял над кушеткой с той самой, уже со временем потрёпанной игрушкой, протягивая её к исхудалому телу на кушетке, чьё лицо было настолько осунувшимся и серым, что Бомгю не сразу понял связь.       Но понял дальше, перетекая взглядом к следующей паре: на Кае школьная форма, на столе перед ним языковой учебник с вводной темой по английскому алфавиту. А рядом всё тот же добродушно улыбающийся мужчина, водящий по буквам пальцем. Бомгю додумывал историю, представляя, как мальчишка тараторил заученный алфавит, чтобы сделать улыбку родственника ещё шире и получить заслуженную похвалу за старания. Семейная идиллия, омрачающаяся следующим кадром: Кай в той же больничной палате, всё с тем же потёртым на корешке учебником, зачитывает элементарный алфавит. Выражение его лица не меняется: радостная улыбка и сияющий взгляд, словно вместо начальных букв перед глазами фантастическая сага про космических рейнджеров. Словно перед ним не прикованный к кровати призрак былого мужчины, что разделял когда-то его яркую улыбку. Сейчас же его лицо было искажено первобытным ужасом, он с полным отчаянием смотрел на молодого юношу и старался оттесниться от него, упираясь иссушенными руками, закованными расцарапанными ремнями, в боковые ограждения кушетки.       Бомгю сглотнул, чувствуя сухость в горле. Рот был невольно приоткрыт от перехватившего лёгкие леденящего страха и нарастающей тревоги, будто фотографии вселяли неистовый ужас. Он усиливался по мере течения истории, и на третьей паре Бомгю перестал моргать вовсе. Бытовые снимки из детства Хюнина, какой бы теплотой и комфортом наполнены ни были, парень боялся переводить взгляд дальше. Но зацепившись за фотоаппарат в руках молодого мужчины, не сдержал собственных ассоциаций с ушедшим дедом и совершенно выпал из мира, встав напротив тонкой рамки. Кай по-прежнему дурашливо улыбался, стоя напротив ларька с тиром и обжимаясь с выигранным плюшевым пингвинёнком. Рядом с ним стоял мужчина, наводя объектив на счастливого ребёнка и активно клацая затвором. Его лицо было не видно со спины, но невербально Бомгю понимал — мужчина улыбался от уха до уха, радуясь очередной победе скачущего… Сына?       «Определённо» — поставив точку в этом вопросе, Бомгю нерешительно перевёл взгляд, чувствуя в груди нарастающий тайфун из горечи и сожаления. Потому что разбитый на части фотоаппарат сгребался в совок у подножия кушетки руками Кая, который не переставал улыбаться. Как и не переставал оглушительно кричать в пустоту иссушенный силуэт взрослого мужчины, чья рука безвольно свисала с края. Его глаза были стеклянны, почти прозрачны и безжизненны, у Кая напротив — наполнены жизнью и радостью, словно он отстрелял все мишени ровно в цель и заполучил очередной приз. Словно отец по-прежнему держал фотоаппарат в руках и безустанно просил попозировать ещё с новым пополнением коллекции плюшевых зверей. Словно не слышал нечеловеческий рёв над ухом, который исходил из распахнутого морщинистого рта.       Холод на коже ощущался впившимся лезвием бритвы, исполосовывающей тело от макушки до щиколоток. Бомгю хрипло дышал, понимая, что следующая пара снимков являлась финальной. Но хотел ли он знать развязку истории, настолько личную и пугающую? Хотел ли он знать эту сторону парня, что казался ему до этого цветочным мальчиком-дурачком, который без устали улыбался из-за наполненной обезьянками черепушки? Хотел ли понять, кем являлся Кай на самом деле?       Вместо мысленного ответа, он сделал шаг по направлению к последней паре, боясь мазнуть взглядом по фотографиям: первая оттягивала момент отчаяния, вновь наполняя Бомгю лёгкой тоской и ностальгией. Семейная фотография отца и сына на берегу пляжа Сенди, судя по единственной табличке с описанием. К остальным не было смысла их добавлять, думал парень, ведь те и без слов были красноречивы и выразительны. Смысл улавливался с одного взгляда: отец приобнимал повзрослевшего Кая за плечи, их лица идентично-счастливые, и что было ярче на фотографии — закатное лавовое солнце, бликующее на водной глади позади, или их белозубые улыбки, — являлось открытой темой для спора. Бомгю хотел бы остановиться на этом, запомнить двоих со снимка, забрав их образы в свою память, и отвернуться, прикрыть глаза и разучиться видеть. Но у истории было продолжение, которое он хотел бы не понять.       Хотел бы. Но на последней фотографии был всё тот же пляж Сенди, всё тот же несменно улыбающийся Кай, держащийся за ручку инвалидного кресла. Пустого, потёртого и отсиженного инвалидного кресла.       Бомгю недвижимо стоял перед снимком, невольно прикладывая ладонь к занывшей груди. Мысли, навеянные прошлым о любимом деде, затопили его, погружая в день молчаливого прощания. Он предпочёл бы не запоминать его таким: мирно погружённым в землю в окружении белых цикламенов. Юный Бомгю лил нескончаемые слёзы, но не смаргивал излишнюю, затуманивающую взгляд влагу: он всё ждал, когда же крепко уснувший дедушка, наконец, откроет глаза и прекратит весь этот незаканчивающийся кошмар. Но крышка гроба с глухим хлопком опустилась, растаптывая последнюю ускользающую надежду мальчика на чудо. И он ещё долго будет продолжать просыпаться под этот пронзающий звук в ледяном поту, надрывно плача и задыхаясь от слёз. Ещё долго будет бороться с собой, держа панасоник в руках и глуша рёв, стиснув до скрежета зубы. Ещё долго не сможет восстановиться, разговаривая с дедушкой тихими ночами и рассказывая, каких удивительных людей он украдкой запечатлел сегодняшним днём. И сколько бы времени ни прошло, его не будет никогда достаточно, чтобы оправиться полностью.       Всё это время не только Бомгю ходил со сквозной дырой в груди. И сколько бы Кай ни улыбался на фотографиях, парень видел всю глубинную боль, скрытую за гладью безмятежности.       Он мог бы стоять в ледяном ступоре ещё долго, тяжело сглатывая подступающие колкие слёзы. Но девичий ворчливый голосок вырвал его из тины горьких воспоминаний:       — …Мороз по коже, жуть. А я думала, у Хюнинни будет что-то миленькое, — та перешёптывалась со своей подругой, оценочно окидывая фотографии брезгливым взглядом. Кажется, болезненная и душещипательная сторона жизни их идола оказалась не так примечательна, как инстаграмная иллюзорная картинка. Её спутница активно покивала, почти вжимая голову от навеянного испуга больничных снимков:       — Его улыбка такая пугающая… Это ненормально, как так можно… — та, прихватив подругу под локоть, потащила её прочь от фотостенда, но разговоры вокруг не перестали отвлекать Бомгю. Некая группа студентов нерешительно подошла к лотку, сбрасывая в неё горсть своих жетонов, правда, инициативы на их лицах было мало. Они, подобно ушедшей паре девушек, опасно озирались на фотографии и, кривя гримасы, переглядывались между собой. Один из промедливших студентов почесал затылок перед наполненным до краёв лотком:       — А мы точно долж-…?       — Все за Кая голосуют, что тут думать, — рыкнул парень повыше, подначивая сомневающегося разжать собственную ладонь. Тот натужно выдохнул, подтолкнутый в спину: — Всё, двигаем отсюда, скоро фуршет начнётся, надо урвать что-то съедобное, — и, замыкая группу отдаляющихся восвояси, мимолётно обернулся на снимки, мерзко поёжившись: — Фотки, конечно, полный пиздец…       Чужие слова словно раскалённым металлом рассекли ушные раковины, и Бомгю неприкрыто поморщился, улавливая всё больше нелицеприятных фраз из толпы вокруг. Пока он был погружён в немую историю, становился её частью, вплетаясь по волокнам, другие же бегло оглядывали отталкивающие фотографии больного человека и чертыхались, разочарованно протягивая: «Почему он просто не выставил десертный сет из инстаграма? Он куда поприкольнее!», «Я совершенно не ожидала такого… Мерзость…» и «Кто улыбается после смерти близкого человека? Да он сумасшедший!». Множество реплик, сил терпеть которые становилось всё меньше. Отчего же в свою сторону подобные едкие фразочки парень профессионально пропускал мимо ушей, но когда дело дошло до несправедливого оценивания самого Хюнина — ему захотелось распустить руки? Разве, будь Бомгю из прошлого на его месте, не ликовал бы и не поддакивал каждому недовольному за обесценивание глубоких смыслов? Разве ему не стоило радоваться шансу выйти вперёд и присвоить себе почётную первую степень, пока Кай опускался всё ниже не без помощи своей узко зрящей аудитории?       Разве не этого хотел всё это время Бомгю? Не этого ли жаждал?       Может быть. Наверняка именно этого и требовала его отравленная душа долгое время — возмездия, наказания и... равновесия. Но Бомгю из настоящего освобождён от оков поглощающей зависти, и больше не находил в себе прежней враждебности. Если и играть, то честно и справедливо, а самым справедливым сейчас было — выбить всю дурь из идиотов вокруг, посмевших раскрыть свой рот прежде, чем немного пошевелить мозгом.       Парень дёргано обернулся на потенциальную жертву, что басисто негодовал на непривычную мрачность фотографий, которая напугала его девушку до мелкой дрожи. Бомгю тоже мелко дрожал от переизбытка злости, желая выплеснуть её на подвернувшийся под руку объект. Но стоило ему сделать шаг к шумному парню, как путь Бомгю перекрыли широкие плечи вставшего впритык:       — Нашёл! — внезапно появившийся Кай весело хихикнул, наконец, завершая приключенческий квест. Он перекатывался на ступнях с заведёнными за спину руками, как маленький нашкодивший ребёнок. Ничего в его лице не выдавало отпечаток неудавшегося ранее знакомства, наоборот, Хюнин был полон решимости попробовать ещё раз. Он оставил на губах мягкую улыбку, скромно почесав щёку указательным пальцем: — Слышал, скоро будет фуршет, пойдём вместе?       Бомгю тупорыло хлопал глазами, всё ещё материализуя Хюнина перед собой по пикселям. Его неожиданное появление выбило всю закипающую ярость, остудило голову и вновь оставило лишь мирное опустошение. Целебное противоядие. Моментальная скорая помощь. Хюнин выжидал ответа, как смиренный пёсик на привязи, впиваясь немигающим взглядом в парня, беззвучно раскрывающего рот. Но тот не успел проронить и звука, как из потолочных динамиков по периметру галереи разнеслась мелодичная трель, вслед за которой последовало приглашение пройти в соседний зал на лёгкие закуски и безалкогольное шампанское. Бомгю ярко представил, как где-то в гуще людей явно чертыхнулся один несчастный Кан, который надеялся начать вечеринку ещё в стенах проводимого мероприятия. Но вслушиваясь дальше в монотонный, вибрирующий голос, он сухо сглотнул, чуть ли не давясь воздухом:

«…После подсчёта зрительских голосов будут оглашены лауреаты весенней фотовыставки. А пока испробуйте медовые якква и кунжутный тасик от нашего спонсора…»

      Толпа в округе активно двинулась к смежному с галереей проёму, освобождая пространство около фотозон. Галдёж сконцентрировался в образовавшейся очереди и медленно перетёк в соседнее помещение, оставляя так и стоящего на месте Бомгю вместе с Хюнином, который не шелохнулся ни на миллиметр. «Ну точно послушный пёсик», — мысленно фыркнул Бомгю, взволнованно перетаптываясь на месте. Стоило ли сослаться на отсутствие аппетита и позволить первогодке вернуться к досадно оставленному Субину? Ведь в горло и кусок не влез бы, несмотря на пустой с раннего утра желудок. Бомгю слишком переживал, чтобы спокойно наслаждаться пищей, которой и без того пренебрегал, охотнее заваривая обычный кофе. Но даже к нему он сегодня не притронулся, позволяя своему впалому животу совсем прилипнуть к позвоночнику.       Сил не было даже говорить, не то, чтобы придумывать правдоподобные отмазки и уговоры, отправляющие Хюнина восвояси. Поэтому Бомгю молча развернулся к фотографиям, повторно окидывая их взглядом. Он не ожидал, что Кай тут же поймёт невербальный сигнал и покинет его, скорее… позволил остаться рядом, если тот захочет. А он действительно остался, равняясь плечом к плечу, и скромно скосил глаза на хмуро сосредоточенное лицо. И Кай вновь не знал, как разгладить эти беспричинные мимические морщинки.       — Фотографии… те, что сделаны «до»… — глухо сглотнул Бомгю, балансируя над обрывом. Гадкая мысль скользила между извилинами, пока фотограф вытеснял её душераздирающими кадрами чужой жизни. Но теперь, когда и сам автор был рядом, та ненасытно требовала ответа, заставляя рот парня против воли раскрыться: — Им же много лет. По правилам это не положено, как ты-…       — Ох, это было ужасно, когда я узнал об этом! Совершенно не подумал заранее, потому что был так увлечён процессом, — Кай смущённо похихикал, почёсывая порозовевшие щёки. Что-то в этом раздосадованно-эмоциональном всплеске перекликалось с Бомгю, который подобно первогодке слепо горел своим концептом, плевав на ряд правил. Они оба оказались в одной и той же плачевной ситуации, вот только фотография Ёнджуна не была представлена в галерее. И перед тем, как Бомгю распахнул рот для очевидного вопроса, Хюнин всё так же жарко продолжил: — Когда мне написали, что детские фотографии не прошли отбор, я не знал… правда не знал, что делать. Но я не мог оставить всё как есть!       В его глазах было столько пылкости и страсти, что Бомгю выпадал на мгновения, засматриваясь на космические блики, пролетающие астероидами по радужке. Он и подумать не мог, что перед ним та самая бездарная гавайская мартышка, коей он считал младшего не так давно. Да, может инстаграм парня был далёк от идеалов и стандартов Бомгю, которые он в себе выработал за годы любви к фотографии; может, вся эта плюшевая десертно-приторная гамма и не откликалась в душе, но…       Бомгю вдруг припомнил крылатую фразу Ирвина Пенна: «Съёмка пирожного тоже может быть искусством». И, возможно, ему пора посмотреть шире и принять тот факт, что его виденьем творчество не заканчивается. Оно необъятно и бесконечно, и разве не в этом ли прелесть?       Хюнин продолжал, обводя рукой четыре пары фотографий:       — …Все они неразлучны, не могли быть представлены иначе, поэтому… поэтому я согласился на условие, к которому сам и подтолкнул. Я спросил, можно ли выставить снимки вне рамок конкурса, вне голосования и судейства. Ответа не было день, видимо, члены жюри обсуждали такую возможность. А потом одобрили предложение, ценой которого стала половина зрительских и судейских голосов. Грубо говоря, мой результат поделят на два.       Бомгю распахнул глаза, неосознанно метнувшись взглядом по набитому напрочь лотку. И он постыдился собственного порыва, словно ждал момента подсчитать итоги до конца конкурса, прикинуть места в голове: прямо в то время, когда Хюнин раскрывал свою жертвенность и отчаяние. Парень почувствовал себя только хуже, успев додумать улизнувшую мысль: «Даже так… у меня никаких шансов…», не позволяя лузерскому «я» поверить в возможность победы. Кажется, если бы Кая и вовсе дисквалифицировали, он так и считал бы себя неудачником на призёрском пьедестале.       Смог бы Бомгю пойти на такое? Смог бы, зная, что держится за каждый голос и вскинутый на его снимки взгляд, лишиться хотя бы одного из-за раздутой жажды всеобщего признания?       — …И я не жалею. Ведь разве… оно бы того стоило, если бы я сдался? — привычная улыбка Хюнина растянулась шире, оголяя ряд белоснежных зубов. Оголяя что-то и в Бомгю: его трусость, слои коконов и панцирей, за которыми он предпочитал прятаться от трудностей, и тысячи диодных знаков запасных выходов в никуда. Парень перед ним просто делал, просто двигался, не сдавался и верил в то, что заданное направление — верное. Ведь именно он у штурвала собственного корабля.       «Мне стоит поучиться у тебя… жить», — подумал Бомгю, страшась произносить это вслух. Образовалась небольшая пауза, за которую Хюнин так и не отвёл глаз от парня, прячущего взгляд то в рамках фотографий, то в немногочисленных сносках к ним.       — Мину-… Миноиак-… — Бомгю пробовал прочесть название чужой фотозоны, впервые видя подобное слово, даже учитывая присутствие местного генератора иностранного сленга, у которого и приходилось учиться. Рядом тихо похихикали, переводя на себя недовольный взгляд. Но Бомгю больше не мог подолгу морщить ноющий лоб, особенно переосмыслив причины чужой беззаботности:       — Mino'aka! Smile! Улыбнись! — Кай оттянул края губ вверх пальцами, имитируя миловидную мультяшную улыбку, почти провоцируя и Бомгю в ответ дёрнуть уголком. Он вовремя осёкся, сохраняя и без того пошатнувшееся хладнокровие. — Так говорят у меня на родине. Это то, чему меня научил папа.       Ключевое слово «папа» сработало как триггер, и Бомгю потупил взгляд. При упоминании реальных героев фотографий, чью историю морально пережил ранее, стало невыносимо. Как и невыносимо было видеть дрожащие уголки чужих губ после сказанного. Бомгю не мог подобрать слов, перевести тему, элементарно уйти и оставить парня в тишине душащей боли; он продолжал твёрдо стоять на месте. Прислушиваться. Внимать.       — …Папа всегда улыбался, что бы ни происходило. Я был таким гиперактивным ребёнком, часто лез куда не следует, и любил проказничать. И даже когда без спроса полез на вышку для прыжков в воду и разбил голову о каменное дно, отец всё равно улыбался мне и говорил, что всё будет в порядке. Он постоянно повторял, что моя особенность не будет помехой, — Кай болтал буднично и охотно, словно делился свежими сплетнями со своим близким другом. Словно за его словами не крылась душераздирающая драма, не предназначенная для ушей чужаков. Бомгю приписывал себя к подобным автоматом, потому что никаким таким другом Каю не был. Ни приятелем. Ни даже врагом больше. Но по стечению обстоятельств на его плечи и свалилась роль молчаливого слушателя, и он смиренно исполнял её, прослеживая чужой взгляд по фотографиям. — Помню, он улыбался, когда потерялся в парке около дома, все шутил, что совершенно не помнил дорогу, по которой ходил столько лет. Улыбался, когда в первый раз не смог прочесть новый выпуск газеты, потому что буквы смешались перед глазами и не выстраивались в понятные слова. Улыбался, когда я с сёстрами показывал ему его водительское удостоверение, потому что он в упор не верил, что его зовут Набиль. Он-…       Хюнин внезапно рассмеялся, словно вспомнил остроумную шутку. И поспешил поделиться ею с прежней лёгкостью и отдачей:       — Он так счастливо улыбался, когда спросив у меня: «Кто ты такой?», получил ответ: «Я твой любимый сын!».       Бомгю мелко трясло от леденящего ужаса и умиротворённого спокойствия в голосе младшего парня. Хотелось отшатнуться подальше, забиться в угол и горько разрыдаться из-за настойчиво утягивающей истории в свои цепкие клещи. Бомгю винил в первую очередь самого себя за проницательность и эмпатию, из-за которой каждое слово исполосовывало его сердце ржавым лезвием. Вбивало гвозди в ступни, приказывая оставаться рядом в момент, когда Хюнин делился сокровенным вслух, а не через снимки. Из-за них он уже пережил чужой опыт, оказываясь по ту сторону затвора, но младший раскрывал ему детали, которые не запечатлеешь слепком света на плёнке. Детали, которые Бомгю никогда бы не ожидал услышать из уст белокурой первогодки, чья улыбка до недавнего времени лишь выбешивала и раздражала.       Сейчас из-за оголённой белоснежной линии зубов хотелось разрыдаться на чужом плече и попросить пощады. Попросить не заставлять сердце Бомгю сиротливо стонать и трепыхаться в груди, сжимаясь в болевых судорогах. Потому что Бомгю хоть и не жил его жизнью, но мог понять, сколько боли таилось за повседневной улыбкой мальчишки, потерявшего отца задолго до его смерти.       — …А потом он перестал вспоминать меня, сколько бы фотографий я ему ни показывал. Сколько бы историй ни пересказывал каждый раз, когда навещал его в больнице. Сколько бы раз… ни улыбался ему, прямо как в детстве, когда скакал перед его объективом… Мама просила меня сдаться, заняться своей жизнью, отправила в Корею, чтобы я не ошивался в больнице круглые сутки. Но я сорвался, полетел к нему, когда сёстры рассказали, что ему становится хуже. Гораздо хуже. И… в последние дни я только и делал, что ставил штатив напротив его кушетки и пробовал снова. И снова. И снова, чтобы поймать хотя бы след его былой улыбки, осознанной и обращённой ко мне. Здесь… — он обвёл взглядом представленные фотографии, — всего четыре из пары тысяч, которые я успел сделать. И из стольких попыток так и не нашлось успешной. Теперь мне просто… приходится улыбаться за двоих.       Бомгю понимал даже это, храня потрёпанную куртку деда в память о нём. Лелея старый панасоник, обращаясь к его образу в трудную минуту и стараясь не вспоминать белые цикламены. Помня его похвалу и напутствия, даже извинения за ранний подарок на день рождения, который он уже не успел встретить лично. Дед помнил его имя до самого конца, а Кай жил бок о бок с опустошённой оболочкой, медленно тлеющей на глазах. Если бы Бомгю оказался на его месте, смог бы не влезть в петлю до поминок близкого родителя, затягивая верёвку на шее? Смог бы выдержать все нескончаемые испытания, которые не привели бы к счастливому финалу? Смог бы так долго надеяться, слепо и отчаянно, что дорогой сердцу человек чудотворно выздоровеет и, наконец, самостоятельно вспомнит имя своего ребёнка?       Вся боль, что годами наслаивалась на Кая, утрамбовалась и уплотнилась, превращаясь в алмазный фундамент под ногами, по которому он смог твёрдо ступать дальше. Благодаря которому почти не сбивался при откровении, продолжая тянуть губы и не позволяя злосчастным слезам располосовать лицо. Прямо как в детстве, когда совсем маленький Кай резво скакал на дворовой лужайке и споткнувшись, разбил до крови колено:       «— Хюнинни, а ну-ка скорее улыбнись, как папа тебя учил. Ну же, вот, молодец. Видишь, с улыбкой уже совсем и не больно, да и не так страшно, верно?»       В голове Кая так и стоял этот образ молодого отца, что оттягивал пальцами уголки губ высоко вверх и задорно жмурил серо-зелёные глаза. Образ, не потерявший красок за многие годы. Вековое изваяние. Посмертный подарок.       Кай, наконец, встрепенулся, отрывая взгляд от последней фотографии на своём стенде и шутливо добавил:       — Думаю, я тоже хорошо бы вписался в твой концепт, Бомгюнни-хён! «Лузер и его тысячи отчаянных попыток», ха-ха, ха-… ха-… Почему ты-?.. — Кай непонимающе уставился на парня, прослеживая ускользнувшую под подбородок слезу. Ту яростно стёрли, как только были застигнуты врасплох. Бомгю громко шмыгнул носом, выругавшись на собственную плаксивость и разросшееся в душе сострадание, из-за которого поддался необдуманному порыву. Но необходимому не столько Хюнину, сколько и самому парню сейчас, чтобы разделить без слов горькую скорбь. Он обхватил младшего поперёк плеч и с силой вжался в него, сдавливая в тисках. С аналогичной силой скрипя зубами и жмуря глаза, чтобы не поддаться бурлящему сожалению наполнить влагой слёзные каналы. Реветь хотелось невыносимо, но Бомгю скуляще просил себя оставаться в рассудке, впиваясь пальцами в чужие лопатки. Просил, умолял себя быть сильнее, чтобы опора, в роли которой он предстал перед младшим, не подкосилась. Дабы слова из его уст звучали весомее и твёрже:       — Не нужно глушить боль улыбкой. Кричи, плачь, злись, разбивай кулаки об стену. Чувствуй. Живи. И только потом улыбайся, искренно и честно. Улыбайся тем, кто взаимно это с тобой разделит.       — …А ты? Я могу улыбаться тебе? — Хюнин напоминал испуганного ребёнка, запутавшегося в крупной связке ниток, которую пытался распутать. Он занимался этим так долго, но всё равно не находил конца бесконечной нити — петель и узелков становилось только больше. Но всё равно продолжал тянуть и тянуть, считая, что натяжение сделает своё дело и клубок сам по себе распутается. Продолжал растягивать губы в улыбке, принимая её всесильность за абсолют в любой ситуации. Так, словно в других эмоциях он был ограничен, не понимая, насколько нелепо порой выглядел со стороны. Воспитание ли, детская травма головы или ухудшение состояния любимого отца сделало его таким — неизвестно. Но если Субин нашёл тропу к его сердцу, возможно, Бомгю тоже стоило попробовать подступиться ближе.       И, подобно Каю, научиться отпускать прошлое, в погоне за которым он бездумно пробыл все эти годы. Взращивал в себе демонов, чьи голоса стали преобладать над здравым рассудком; удобрял почву для тщеславия и гордыни, пухшие день ото дня и отравляющие почерневшее сердце парня токсинами. Бомгю стремился быть впереди, не замечая, как остаётся один. Обозлённый, ничтожный лузер, мечущийся между ориентирами.       Говоря про честность и искренность, ему тоже стоило прислушаться к собственным словам. Поступить по совести, вразрез прежним установкам, отголоски которых обдавали черепушку тупой болью. Демоны порывались остановить его, когда Бомгю произносил: «Только обещай, что впредь твоя улыбка будет настоящей», и затем сам добродушно заулыбался на глазах Кая, чьё лицо тут же просветлело. Раздражённые демоны яро требовали прекратить валять дурака, когда Бомгю порылся в кармане, вспомнив про возможность сделать последний шаг к полному исцелению. Верещали, орали во всё горло, когда он, сжимая жетон, поднял его над чужим лотком, и без того доверху наполненным.       И навсегда замолкли, когда Бомгю, всецело отпустив себя, разжал пальцы.

★★★

      Пока фуршет был в разгаре, основной зал галереи заполняли складными стульями из подсобки и организовывали трибуну для оглашения результатов. Выставили пёстрые букеты, упакованные в небольшие подарочные коробки; поблёскивающие гранями ажурные кубки, которые, будь даже из неотёсанного дерева сделаны, всё равно бы приковывали к себе внимание Бомгю. Тот сослал-таки Кая составить компанию Субину, а сам заранее занял несколько свободных стульев для всей компании. Единственное полезное применение отсутствию голода: так он мог отбить сидячие места до нашествия многочисленной толпы, большей части которой придётся стоять вокруг.       Бомгю, не переставая, нервничал, наблюдая за волонтёрами выставки: как те, суетясь, заносили бумажные пакеты с поздравительным наполнением, тонкую пачку конвертов с именами победителей, собирали широкий стенд с баннером выставки за трибуной. И пока работа кипела, парень успел расковырять пару заусенцев до крови, проклиная себя за гадкую привычку. Он всё думал о вероятности попадания гравировки со своим именем хотя бы на одну металлическую пластину. Гадал о подсчёте зрительских голосов, в уме прикидывая, сколько же он смог по итогу набрать. Во сколько раз уступал Каю, в чей поделённый надвое лоток без колебаний бросил собственный жетон. Он не сожалел о своём решительном поступке, ведь, кажется, был единственным, кто приблизился к пониманию задумки. Стал невольным слушателем скрытых от других подробностей, что хотелось с почестями принять и оберегать.       Хотелось ещё многого. Например, понять Кая лучше и открыться в ответ, обнажая потаённый восторг и симпатию, которую он в себе открыл, как рождественский подарок. Принести извинения за каждый надменный и озлобленный взгляд, стреляющий в парня при любой возможности с ним пересечься. Признаться в страстном желании побыть на его месте или хотя бы рядом, чтобы прикоснуться к недостижимому. Правда, вся сопливая толпа, что пускала слюни на своего идола, внезапно сдулась, голосуя за парня лишь по инерции. Стадное чувство. Сначала ты работаешь на репутацию, а затем репутация работает на тебя — все предугадывали победителя заранее и старались держаться его стороны, даже не разделяя и половины восторга от фотостенда Кая с его самопровозглашённым соперником.       Внутренности, кажется, вибрировали, словно от лёгкого мандража перед финишной прямой. Бомгю думалось, что он далеко позади, уже отстал и выбился из сил. Что сам поставил на себе крест, отдавая голос, который мог бы пополнить его лоток, за фотографии конкурента. Что поднял белый флаг, без сопротивления сдаваясь перед силой тронувших душу снимков, которые можно услышать, если заострить слух. Но тогда… что это за упрямое бурлящее на дне чувство, рождённое от восхваления чужого творчества? Что это за томительно разливающаяся дрожь, напоминающая затаившуюся интригу? Нет, Бомгю больше не хотел утереть нос прошлому Каю, инстаграм которого сплошь забит сладкими десертами и миловидными селфи. Он хотел посоперничать с достойным оппонентом, бросить себе вызов, показывая, что собственная история сможет также откликнуться в сердцах людей.       «Здравая конкуренция» — наверняка именно это имел в виду Ёнджун в роковой дождливый день в спот-парке. И, вероятно, именно её придерживался и сам дед, который любил зачитываться статьями коллег по цеху и подмечать нюансы и детали. В первую очередь, чтобы сделать лучше себя.       Почему до сих пор Бомгю не осознавал этой лежащей на поверхности истины? Почему позволял себе дичать с каждым годом, ограждаясь от людей за решёткой, выплавленной из придуманной в одиночестве исключительности? Ярость и жгучая зависть никогда не придавали ему сил по-настоящему, накачивая лишь малоэффективным топливом.       Принятие сделало его гораздо могущественнее.       И человек, что открыл его глаза на неиссякаемый источник потенциала и мотивации, протиснулся между подходящей к подготовленным местам толпой и развязно плюхнулся рядом, сталкиваясь с ним плечом.       — Не знаю, что могло бы тебе понравиться, поэтому… — он разжал свёрнутые в кулёк пару салфеток, раскрывая вид на собранное ассорти сладостей и миниатюрной выпечки, — …набрал всего понемногу.       Ёнджун так горделиво улыбался, словно завоевал соседнее государство. В одиночку. Голыми руками. Бомгю прыснул под нос, оглядывая мармеладные шарики, кунжутное печенье, про которое вещали динамики ранее, орешки в глазури, обжаренные кусочки слоёного теста с сахарной посыпкой, но так и не нашёл в себе и следа аппетита. Желудок скручивало от волнения лишь от вида вновь наполняемого зала, шумных разговоров в преддверии награждения и готовившихся членов судейства около трибуны, перешептывающихся и передающих из рук в руки запечатанные конверты.       — Ну, — ворчливо окликнул его Ёнджун, стоило Бомгю отвести взгляд от добровольного подношения, которое явно не оценили.       — Я не хочу, хён, спасибо, — мотнул головой тот, виновато улыбаясь. Но Ёнджун непоколебимо протягивал свёрток и смотрел в упор так, словно включил рентгеновское зрение и видел чужой пустой желудок.       — Ты же определённо ничего не ел, как обычно. Возьми хотя бы арахис в шоколаде.       — Я же сказал, хён…       — Возьми, — он был так настойчив, что Бомгю растерял все силы бороться против непробиваемого парня. Особенно, когда тот показательно обхватил пальцами упомянутую сладость и протянул к лицу младшего, не оставляя другого выбора, кроме как сдаться. Бомгю сокрушённо выдохнул и потянулся ближе, прикусывая край сладкой глазури. А затем, мягко обхватив губами, мимолётно оставляя их горячий след на чужих подушечках, утянул арахис в рот, без интереса пережёвывая. Рука Ёнджуна на какое-то время повисла в воздухе, а сам он заворожённо уставился на оставленный след от подтаявшего шоколада на пальцах. Ужаснувшись собственной извращённой мысли, просящей Бомгю слизать остатки с его фаланг, Ёнджун разрешил этот конфуз самостоятельно, используя салфетку вместо чужого жаркого рта. Хотя хотелось, очевидно, обратного…       «Сейчас не время, соберись», — мысленно хлопнув себя по щекам, Ёнджун прекратил свои попытки накормить парня ещё чем-либо, чтобы не подпитывать внезапно разбушевавшуюся фантазию аппетитными, во всех смыслах, картинами. Не зная, куда деть собранную горсть сладостей, он огляделся вокруг, впериваясь глазами в прибывшего Кана, который вёл за собой оставшихся двоих: Субин шёл рядом с Каем, скромно придерживая его мизинец своим указательным. Поймав взгляд Бомгю, более не наполненный колким морозом, Субин немо указал на свободные места рядом, что априори и так предназначались для него и Хюнина. Потому что Бомгю позаботился об этом, не вычёркивая существования этих двоих, даже если до этого повёл себя иным образом. Но знал ли Субин о последующем разговоре и гражданском перевороте внутри Бомгю — неизвестно. Он лишь молча продолжил перетаптываться на месте, пока ему снисходительно не кивнули, давая негласное разрешение присоединиться. И Субин по-весеннему расцвёл, благодарно улыбаясь, и усадил Хюнина поближе к себе, позволяя шумно восторгающемуся Тэхёну плюхнуться рядом с Ёнджуном.       — Jesus, я до отвала налопался… О, что это? Thanks a lot, Джуни, ты такой заботливый! — вытянув из предложенной, как ему показалось, руки салфетку с набором сладостей, Кан начал её со вкусом утилизировать, словно во рту до этого не было и крошки. — Ну что ж, вот мы снова в сборе, перед финишной прямой. Ready to hear the results?       — Not really… — машинально перешёл на английский Кай, откликаясь первым. — I'm too nervous for this…       — Ми ту… — скомкано добавил Бомгю, украдкой поглядывая на Хюнина. На этом его знания английского достигли предела, но желания всё так же добродушно отвечать на взаимную улыбку было сполна. Будничный обмен репликами с младшим парнем всё ещё выбивал из колеи, но не находил отторжения. И, кажется, им ещё предстояло наверстать так досадно упущенное время.       — Take a little breath, darling. Like this… — Ёнджун показательно втянул носом воздух, выждав, пока младший последует его примеру. И уже через мгновение медленно выдохнул с ним одновременно, выводя вместе с потоком из лёгких часть отягощающего волнения.       — Так, ребят, заканчивайте! Или предлагаете мне впредь брать с собой англо-корейский словарь? — негодовал Субин в своей занудной манере, раздувая от недовольства ноздри. Остальная четвёрка сорвалась на приглушённый смех, стараясь минимизировать внимание со стороны уже собравшейся в ожидании толпы. Бомгю невольно засмотрелся на широко улыбающегося Ёнджуна, стирающего выступившую на глаза влагу, и безвылазно застрял в нём, не найдя сил сопротивляться собственной магнитной тяге.       — Feel better? — тихо поинтересовался старший, оставаясь на волне иностранного лексикона. Его горько шоколадные, почти чёрные глаза пестрили влажными искрами, которыми парень не мог налюбоваться. Никогда.       Бомгю скромно угукнул вместо ответа, заметив заинтересованный взгляд Кая, бегающий то по Ёнджуну, то по его подрумяненному лицу, то по Субину. У последнего он о чём-то тихо спросил, получая в ответ неоднозначную улыбку и пожимания плечами, которые Бомгю не мог для себя интерпретировать. Он хотел было спросить первым, о чём они вели разговор, как по ушам резанул внезапный голос:

«— …Благодарим всех собравшихся сегодня студентов, талантливых участников и всех гостей, пришедших в их поддержку. Ваши голоса уже подсчитаны и учтены, поэтому мы, члены жюри, готовы объявить результаты весеннего фотоконкурса! Но пока кратко о наших спонсорах, которые также не оставят участников без подарка…»

      Остаточный галдёж толпы медленно развеялся. Все притихли, затаив дыхание до начала оглашения победителей. Один из жюри продолжал томить ожиданием, вещая по порядку о всех спонсирующих компаниях, фотостудиях и инвесторах, пара представителей которых также выжидала рядом с трибуной и галантно кланялась, когда их организация звучала в динамиках. Затем огласили имена остальных членов судейства: профессор Ким одной своей самодовольной рожей напоминал Бомгю о предстоящих проблемах на сессии. Пока его представляли, он деловито поправлял очки на переносице, которые и без того носил чрезмерно высоко, а получив всплеск оваций в свою честь, гордо вскинул подбородок. Со стороны послышался возбуждённый голос Кая, жарко расписывающего Субину профессора, как лучшего и внимательного наставника, с которым ему удалось познакомиться, и Бомгю скуксился, не находя в себе ни грамма понимания. Ёнджун, что следил за ним исподтишка, мягко толкнулся в чужое плечо:       — Всё в порядке? — шепнул он, наклоняясь к его лицу. — Вы же с Каем… поговорили?       — Поговорили… — на выдохе ответил Бомгю, растирая влажнеющие ладони между собой. Нервозность усиливалась, заставляя голос дрожать на каждом слове: — Скорее, он поговорил. А я… наконец услышал.       Ёнджун умиротворённо улыбнулся, радуясь, что возложенные на парней надежды оправдались. Правда, состояние младшего продолжало граничить с потерей сознания и болезненным тремором, вибрацию которого он чувствовал собственным плечом. Его пальцы то сжимались, то разжимались на джинсовой штанине, а губы страдали от беспокойных покусываний. Парень вытягивал его из засасывающей пучины, продолжая развязывать язык:       — Субин рассказал мне, что у Хюнина некая форма алик-… алески-…       — Алекситимии? Так вот оно что!.. — ошарашенно раскрыл рот Бомгю, словно услышал проворот ключа, гладко отворивший недоступную ранее дверь. Теперь простодушие и детская наивность Кая расценивались иначе, но не как неизлечимый недуг, а как особенность, к которой младший парень учился приспосабливаться. И, кажется, теперь он обзавёлся парой-тройкой людей, что с радостью расскажут и о других эмоциях, помимо единственной улыбки, что была в его арсенале. — Это многое объясняет…       — Будь с ним помягче, хорошо?       — И не подумаю, — фыркнул Бомгю, борясь с расползающейся по лицу улыбкой. По кофейной радужке метнулась искра и подпалила тлеющий до сего времени костёр, вновь разгоревшийся в необузданное пламя. — Я не собираюсь жалеть его. И проигрывать ему — тоже.       — Что ж, так даже лучше, — подхватил Ёнджун, любуясь парнем, вновь наполненным страстной решимостью. «Чертовски горячий», — искусал он изнутри щёку, борясь с жаром в груди, рвущимся наружу. Ещё немного и он, плевав на окружающий мир, притянет парня за затылок и присвоит его губы себе, не дождавшись жалкой пары часов до назначенного времени. Но пока руки Бомгю лихорадочно метались по тесно сжатым бёдрам, пока он нервно крутил собственные пальцы и судорожно выдыхал, когда голос в динамиках резко поднимал тональность, нужно было быть терпеливее и разумнее. Настолько, насколько Ёнджун мог быть таковым рядом с Бомгю. Или хотя бы притвориться, что не сходил с ума от каждого его эмоционально-сияющего взгляда.

«—…Хотим отметить, что все работы сегодня произвели на нас неизгладимое впечатление. И хотя главных призовых мест всего три, мы бы хотели наградить пару участников и их работы спонсорскими призами…»

      — О нет… — шепнул под нос Бомгю, заелозив на стуле. — Это началось…       Все вперились выжидающим взглядом в жюри, навострив уши. Даже Кан перестал жевать сладкое печенье, так и оставив рот комично раскрытым. А Ёнджун только и мог, что скашивать глаза на ладони младшего, которые тот без устали растирал меж собой от взвинченного волнения. Человек у микрофона прокашлялся, томительно раскрывая рот:

       «— Итак, первый, удостоенный награды, — это… второкурсник Со Индже! Поздравляем!»

      Неизвестный Бомгю, крашенный в болотно-зелёный парень вышел к трибуне с панихидным выражением лица, которое можно было понять — утешительные призы не работали по своему предназначению, как бы ценны ни были. Какие бы спонсоры не вкладывались в них — без почёта и статуса полные пакеты мелких сувениров были подобны пустышке. Парень встал у трибуны, натягивая благодарную улыбку и не задерживаясь долго, поволокся к своей компании восвояси, что встретила его одобрительными объятиями за плечи. Бомгю не хотел оказаться на его месте, жмуря глаза до разноцветных мушек. Лишь бы его имя не назвали, лишь бы…

      «— Следующий, выпускник нашего университета в этом году, — Чхве-…»

      Ёнджун, и, кажется, даже Субин моментально дёрнулись от услышанного. Что говорить о Бомгю, хриплый вздох которого было слышно в радиусе полутора метров. Внутри всё обрушилось, как развороченная земной вьюгой исхудалая халупа, и… застыло:

«— …Чхве Минсок! Аплодисменты, пожалуйста!»

      — Jesus… Вот же Чхве развелось! — тихо негодовал Кан, откашливая попавшую не в то горло крошку печенья.       — Даже в нашей узкой компании их целых три, — хохотнул со стороны Субин, взволнованно оглядывая обмякающего после шока Бомгю, который силился не грохнуться в обморок в разгар награждения.       — Я не выдержу… — проскулил он, утыкаясь виском в подставленное ёнджуново плечо. Тот быстро собравшись, растормошил парня за бедро, твёрдо заверяя:       — Рано. Для твоего имени ещё слишком рано, понял?       Бомгю дёргано кивнул, наскребая по углам остатки растерянной уверенности. Её выбили из него пушечным ядром, и парень предполагал, что навряд ли переживёт повторную атаку. Собравшись с силами, он отлип от Ёнджуна, чей запах уже забрался в нос и лечил его изнутри, приласкав разбушевавшиеся мысли. Весь Ёнджун сейчас, с головы до ног, был его лекарством. Скорой помощью, готовой вливать ему донорскую смелость и решимость через катетеры.       Из динамика огласили ещё пару имён, жюри раздали все спонсорские пакеты, а после наступила звенящая тишина в ожидании главных номинаций. Кто-то перешёптывался с уха на ухо, кто-то оглядывался из толпы на улыбчивого Кая, с возбуждением пожимающего кулачки. Чьи-то краткие взгляды ловил на себе и Бомгю, удивляясь, что они не наполнены презрением и насмешкой, наоборот — в глазах неизвестных или малознакомых студентов прослеживались воодушевлённость и интерес, словно на парня поставили и надеялись на его успех.       Потрясающее щекотливое чувство.       Бомгю робко прижался к Ёнджуну, не выдерживая образовавшейся паузы и проскальзывающих в его сторону взоров. Внутри всё ликовало, подстёгнутая вера томительно росла, заставляя поджимать пальцы на ногах от трепетного волнения. Бомгю судорожно дышал через нос, чувствуя лёгкое головокружение и… чужие прохладные пальцы, скользящие костяшками по залитой румянцем скуле.       — Хэй… — прошелестел совсем тихо Ёнджун, рассматривая дрожащие ресницы младшего, — можешь взять меня за руку.       — Я не-… могу, — парень смущённо развернул влажные ладони, демонстрируя причины его скованности, тут же яростно растирая их о джинсы. На что Ёнджун красноречиво закатил глаза, заворчав:       — А мне что, пятнадцать? Думаешь, меня пугают твои потные ладошки, придурок? — он прыснул со смеху, по-собственнически обхватывая запястье парня и перекладывая себе на бедро, и протиснувшись в зажатый от смущения кулак, переплёл их пальцы, ловя на себе метающийся от растерянности взгляд. И оба расплылись в мягких улыбках от понимания: — Будто у меня не такие же.       Если Бомгю и нервничал, то Ёнджун нервничал вдвойне, но не собирался сдаваться в угоду дурацкой физиологии, мешающей им насладиться крепким сцеплением рук. Ведь если это необходимо обоим, о каких преградах могла идти речь?       О каких преградах могла идти речь, если они просто друг другу необходимы?

«— …Жюри, гости, все готовы? Итак, приступим к последней, финальной и долгожданной секции сегодняшнего торжественного награждения! И первым лауреатом третьей степени становится…»

      Зал в ожидании затаился, лишь приглушённо обмениваясь сиплыми вздохами. Бомгю затрясло по новой, сколько бы он ни затыкал лихорадочный мандраж в необратимо расширяемую от давления пробоину.       — Боже… боже, хён!-… — он рвано дышал, до боли сжимая чужую руку в своей. Ему не сопротивлялись, лишь укладывая поверх сцепленных пальцев вторую ладонь, утешительно поглаживая. «Я рядом», — глухо шептал в ответ Ёнджун, не в силах оторваться от происходящего у трибуны: первый конверт аккуратно раскрыли, достав ажурную открытку, и приготовились зачитать вслух, томительно оглядывая обездвиженную ожиданием аудиторию:

«— …Мои поздравления! Сон Юна!»

      Послышались оглушительные овации, радостный вой компании, из которой вышла упомянутая девушка. Её имя было Бомгю знакомо — он прочёл его на табличке с мрачным фотостендом, который приглянулся ему по пути к фотографиям Кая и надолго зацепил взгляд. Она была вторым исключением, ради которого Бомгю пополнил бы жетоном не свой лоток. И он воодушевлённо выпустил руку Ёнджуна, совсем ненадолго, чтобы присоединиться к шумным аплодисментам. Она кратко произнесла речь, поблагодарив друзей, преподавателей и всех гостей, что оценили её творчество, за что обрушила на себя новую волну звонкой поддержки. Бомгю расплылся в улыбке, чувствуя заразительный восторг, и поддавшись ему, легко признался:       — Ах, её работы действительно хороши. Рад, что судейство оценило тоже.       — Эй, — резко толкнулся в плечо Ёнджун, хмуро рассматривая любующегося счастливой девушкой младшего. — Смотри, не растекись тут.       Бомгю ойкнул от толчка, растерянно возвращая взгляд на оставленного без внимания старшего, которому это явно пришлось не по душе. Пробуждённое второй раз за пару часов собственничество забурлило в крови с бóльшей концентрацией, отражаясь в тёмных глазах колючей чёрствостью. Бомгю почти порезал роговицу о его взгляд, сконфуженно выдыхая:       — Ты… ты чего, хён? — упомянутый показушно отвернул лицо, пряча стыдливый румянец, лезущий из-за идиотской сцены. Но Ёнджун не мог себя контролировать, видя, как парень был счастлив из-за других людей. Чужих и обворожительно красивых. Таких, что выкрадывали влажную, трясущуюся ладонь Бомгю из его цепкой руки, отпускать которую совершенно не хотелось. До конца вечера. До конца жизни. Бомгю обмозговывал что-то, пользуясь образованной паузой, и на выдохе произнёс: — Ты-… снова ревнуешь?       — Да, ревную, — с вызовом бросил Ёнджун, ожидая дальнейших действий со стороны замершего парня. Тому словно дали звонкую оплеуху за плохое поведение и он пригвождённо застыл, трусливо избегая грозного взгляда. Ведь Ёнджун с любопытством наблюдал протекающие изменения: парень раскраснелся до кончиков ушей и весь сжался, робко скользя ладонью к чужой, сжатой в кулак руке.       — Какой же ты непробивной идиот, хён… — хрипло прошелестел Бомгю, в противовес словам аккуратно переплетая свои пальцы с разжавшимися ёнджуновыми. А затем потянул те на себя, укладывая горячую ладонь старшего на собственную грудь, прямо туда, где без перебоя трепыхалось ноющее сердце. Стонущее, взывающее лишь к единственному человеку, что топтался у порога и никак не мог отворить дверь самолично. Рука дрогнула, стоило бешено грохочущему органу лишь пуще забарабанить под подушечками пальцев; стоило Бомгю закусить губу, страдальчески отводя взгляд, но по-прежнему прижимая его ладонь к самому откровенному и понятному, что у него было. Незримые чувства, о которых было так страшно заговорить. — Какой ты… идиот.

«— …Приступим к оглашению лауреата второй степени… По правде говоря, мы с коллегами обсуждали, что так интрига совершенно не сохранится. Что думает зал? Стоит ли огласить сначала лауреата первой степени?»

      Аудитория заскандировала единогласное «да», желая остаться в неведении до последнего. И если до этих пор большая часть отдавала мысленный кубок в руки Хюнину, то теперь их половина, что не могла открыто в этом признаться, сомневалась и гадала, а правильный ли выбор был сделан. Так ли исключителен Хюнин был, чтобы верить в наличие гравировки с его именем на самом крупном кубке?       Зерно сомнения, посеянное в каждом, просило однозначного ответа на единственно важный вопрос: кто станет победителем? Выигрышная сторона ли принялась после решения закинуть в лоток свой жетон? На того ли ставили, вверяя свой голос за зацепившие работы? Все затихли, ожидая вердикта переглядывающихся между собой жюри. Сердце Бомгю единожды вдарило по рёбрам и тут же смолкло, разнося лишь слабо ощутимую через одежду пульсацию. Он так застывши и удерживал руку Ёнджуна, полностью переключаясь, как и вся толпа вокруг, на трибуну, не успев отреагировать на перевернувшиеся обстоятельства. Долгожданный финал стал внезапно скоротечным, и младший отсчитывал секунды до раскрытия конверта. Что, если прямо сейчас назовут именно его имя? Что, если Ёнджун не ошибся и его прогноз оправдается?       «Дед, ты же смотришь?»       Ёнджун переместил их руки на бедро парня, вновь укладывая вторую поверх, чтобы самому найти опору и не свихнуться. Атмосфера сдавливала виски, напряжение раскалило кровь до сверхзначений, а дышать становилось невыносимее, словно парень оказался в эпицентре вулканического извержения. Даже Тэхён, что отличался хладнокровием в подобные моменты, ухватился за его плечо, почти приподнимаясь с насиженного места. Он желал быть первым, кто воскликнет: «CONGRATULATIONS!» в честь собственного друга, в неоспоримую победу которого верил всем сердцем.

«— …Что ж, мы готовы озвучить лауреата первой степени…»

      — Это ты, — шепнул несдержанно Ёнджун, желая верить только собственному предчувствию. Бомгю метнул на него измученный взгляд, заметив на периферии Хюнина, что всё помахивал ему, пытаясь привлечь внимание. Тот широко улыбнулся и совсем невинно показал кулачок, пролепетав одними губами: «Fighting!». Бомгю кивнул, посылая в ответ несмелую улыбку, и вновь сосредоточенно уставился на трибуну, возле которой один из судей заведомо подхватил крупный кубок и стоял наготове. Перед главной развязкой торжества.

«— Дамы, господа, наши многоуважаемые студенты и коллеги, первое место… Победителем весенней фотовыставки становится…»