кэмпфаер

Танцуй под метроном моих шагов От лифта до двери, ничего не говори Танцуй, мы выкинули все календари Нам время ни к чему Мы не перегорим

В жизни каждого ребенка существующего в реалиях деревни, обязательно должен случится поход по грибы с палатками, включающий в себя вымазанные в грязи носы и руки, обожжённые крапивой коленки и истыканные сухими ветками ботинки. Вот и для Рики наконец-то наступило такое время. — А можно, я не буду собирать? — тянет он, усаживаясь на первый попавшийся пень. — Нет, собирать будут все, — командует Хао, помогая с установлением палаток и раздавая всем спальные мешки, — Особенно, вы двое. Рики недовольно бормочет, поднимаясь на ноги, ловя на себе такой же, грустный щенячий кюбинов взгляд. Тот уже вооружился перочинными ножичками с лопаткой, а еще дурацкой охотничьей панамкой, сползающей на глаза. Ханбин еще утром выдернул старших, в лице Ухёна и Джиуна на рыбалку. Рики бы, тоже был рад, просто сидеть и смотреть на воду сто часов, чтобы выловить, в лучшем случае какой-нибудь ботинок. Или что там на рыбалках еще делают. Но выбора ему, как обычно, не оставляют. Высокая трава колола щиколотки, а голова уже изрядно кружилась, от стойкого противного запаха дихлофоса от комаров, которым Тэрэ так обожал их обрабатывать. — Ты когда-нибудь этим занимался? — шепчет Кюбин, наклоняясь к уху. — Ты точно про грибы? — кривится Рики, вскидывая бровь, — Или ты про какие-то свои извращенные мыслишки, а Ким Кюбин? — Боже, заткнись. Под ребра прилетает легкий тычок. Рики нравится поддразнивать, теперь уже своего парня. Потому что наблюдать за тем, как краснеет лицо Кюбина, как тот стеснительно отворачивается, определенно стоит всех подколов. Но когда его резко притягивают, оставляя смазанный поцелуй на губах, воздуха становится на удивление меньше. — Может быть, я и не про грибы, — ухмыляется Кюбин. И после этого, время смущаться уже Рики. Всегда у них так. Первый, обычно Рики, начинает, а потом подключается Кюбин. И вот уж никто бы никогда не подумал, что у того такой дар затыкать людей. Прямо сверхспособность. Потому что Рики думать рядом с ним становится в разы тяжелее. — Я вас двоих в одну палатку не пущу, — возмущается Хао, идя где-то сзади, — Клянусь, Кюбин будешь спать с Ханбином, потому что в свою палатку я его тоже не пущу. Тэрэ знающий в чем дело ехидно смеется. В воздухе кружился стойкий запах еще влажной земли, травы и цветущей ирги. Дождь лил последнюю неделю, так что как только улицы перестало затапливать, Хао объявил время для грибных сборов. Больше всех радовался Юджин, тут же запрыгнувший в свои огромные рыбацкие резиновые сапоги и схватив ведро. И теперь, он бежал впереди всех, крича, что это его поляна и никто не смеет собирать на ней грибы. Рики успел десять раз напороться то на сухую ветку, то на какой-нибудь булыжник. Пару раз, чуть не срезав поганку, за что получил нагоняй от Тэрэ, который, по всей видимости, не меньше чем профессор микологии и мастер грибных наук. Но к сведению принимает и старается избегать белых грибов на тонкой ножке. Зато через двадцать минут поисков, вся эта веселая орава натыкается на огромную грибницу рыжих лисичек. Юджин снова визжит, стараясь собрать как можно больше, Хао радостно хлопает в ладоши. — Сегодня будет настоящий охотничий ужин. — Готовить его будешь ты, — жалуется Кюбин, согнувшись в три погибели над несчастным грибом, — Или хён, который всех нас кинул, рыбак хренов. — Хао-хён, смотри внимательней, — тянет Тэрэ, складывая губы трубочкой, — Вдруг его еще какая русалка утащит. — Как утащит, так и вернет, вы плохо знаете Ханбина, — фыркает Хао, закидывая срезанный подберезовик в свое ярко-розовое ведро. Рики хихикает, заслуживая какой-то недовольный взгляд со стороны. Тяжело поверить в то, что Ханбин — воплощение доброты и целомудрия, может быть какой-то оторвой, втайне бегать на вечеринки с оргиями и пить на сеновале. Впрочем, ему кажется, никто не знает старшего лучше, чем Хао. Так что, верить или нет, но прислушаться стоило. Ведра заполняются быстро. Так, что Юджину приходится бежать обратно к импровизированному лагерю, за новыми. И к концу дня, они собирают около пяти полных, когда солнца шарик окончательно пожирается вечерними сумерками. В траве слышался громкий оркестр из цокота стрекоз и лягушек. Рики вглядывается в воду, на которой отражением разливался багровый закат. И снова думает о том, что для него слишком много всего делают и не получают ничего взамен. Рука нащупывает прохладную ладонь Кюбина. — Хочешь искупаться? Тот вопросительно смотрит, вскинув брови и ничего не отвечает. Пока до Рики не доходит, почему на чужих щеках так ярко плещется румянец. — Дебил, я не про это, — шипит он, закатывая глаза, — Ты, Ким Кюбин, извращуга, вот кто ты. — Сам такой, понял? — обиженно бормочет тот, отворачиваясь, чтобы скрыть алеющие уши, — У меня переходный возраст. Рики качает головой. У него из-за этого парня не только переходный возраст, но еще и похоже теперь что-то с головой. Он тянет Кюбина за руку, ближе к воде. Погода была явно не купательная, да и вода начинала уже остывать. Но в голове прочно назревал один план. Он снимает с себя одежду, оставаясь в одном белье, помогает Кюбину, складывая вещи на влажную от дождя траву. Заходит первый, все еще не расплетая пальцев. Идет глубже, пока илистое дно не пропадает. Кюбин распахивает глаза, цепляется конечностями, но не убегает. Потому что доверяет. И от этого, внутри становиться так жарко и хорошо, что Рики готов, не только плыть, но, кажется, еще и взлететь. Он аккуратно обвивает его талию, притягивая чуть ближе. — Все хорошо, слышишь? — шепчет на ухо Рики, оставляя мокрый поцелуй на раковине, — Это совсем не страшно, я тебя держу. И вода тебя держит. Вот так, видишь? Он чуть отталкивается, позволяя течению подхватывать их, удерживая на плаву. Кюбин немного успокаивается, выдыхает. А потом на лице расплывается счастливая улыбка. На пробу, он пытается сделать движение сам, чуть вперед, обхватив предплечья Рики. Как ребенок, которого родители учат плавать. — Спасибо, — тихо шепчет он. Рики думает, что не за что. Кюбин для него стал самой яркой звездой на летнем небе. Сколько проходит времени, они точно не знают. Может, минут двадцать, может сорок. Они плавают до тех пор, пока носы не замерзают окончательно, а губы не становятся синими. А потом еще и Хао с берега что-то орет про еду, костер и что они сошли с ума плавать в такую погоду. Рики помогает выбраться, смеется, когда замечает прилипшую веточку и какую-то ракушку в волосах Кюбина. Прохлада отпечатывалась на липкой от пота и озерной воды шее, и Рики старался поскорее запрыгнуть в свой клубничный плед, примостившись на старом бревне около уже разведенного костра. Вообще-то, это не безопасно. Либо в деревне нет центрального телевидения с новостями о лесных пожарах, либо здесь все слишком аккуратные. Но он не возникает, по крайней мере, пока огнище целует выглядывающие из-под покрывала коленки. — Пусти меня, — просит Кюбин, пытаясь сесть рядом и закутаться в тот же плед, который был явно коротковат для двоих. — У тебя есть свой, иди отсюда, — шикает Рики. Но Кюбин действует быстрее. Обхватывает чужую талию своей рукой, садясь настолько близко, что дыхание щекотало кончики ушей, закутывает их обоих свободными краями пледа. И улыбается. Совершенно по-дебильному и так обезоруживающе, что, кажется, аж кости хрустят. Скоро из темноты появляются старшие. Ухён тащит удочки, а Джиун тащит на спине самого Ухёна, почему-то босоногого. Ханбин плетется рядом, хвастаясь уловом в лице пары красноперок и хариуса. А еще, завязывает нешуточную борьбу с Хао, за право готовить ужин. Последний, очевидно, специально проигрывает. Тэрэ жмется к Джунхёну, который теперь стал уже частью их небольшой компании, начав таскаться с ними повсюду. Рики улыбается. А сам думает. О том что скоро, все это закончится. И теплые руки на теле становятся практически обжигающими. Нет, не так. Они его буквально сжигают. В воздухе пахнет рагу из картофеля с грибами, кипящем в котелке над костром, крутятся облачка дыма, выпускаемые Джиуном и Ухёном сразу. Однажды, старший рассказал Рики про принцип айсберга. Он еще долго переваривал эту мысль, пока не пришел вот к чему. Айсберг — это он сам. И Кюбин тоже, айсберг. Огромный такой, иногда глуповатый, но абсолютно очаровательный айсберг. Они прячутся под толщей льда, боясь высунуться наружу и показать все то, что кроется внутри. А времени остается все меньше и меньше. И от этого, Рики практически задохнуться хочется. Он сгребает Кюбина, утягивая на свои колени, запуская замерзшие руки под чужую толстовку. Тот шипит, морщиться, но ладони не убирает. накрывает своими, вычерчивая незамысловатые круги. Рики утыкается носом в шею, тянет такой, по-родному, приятный запах. Пот вперемешку с лесной хвоей, облепихой и кострищем. Так, как он всегда пах. прикусывает кожу, играющую на языке сладкой ванилью. И чувствует, что ему чертовски мало. Вместе с августом догорают и его чувства. Догорает и он сам. — Боже, дети, вы что тут устроили, — шипит Хао, отмахиваясь от назойливых комаров, пытающихся пробраться к его голым ляшкам. — Не завидуй, малыш, — тянет Джиун, отшвыривая бычок в костер, — Любовь есть любовь, не нужно ее бояться. — Ты еще скажи им здесь сношаться начать, — не успокаивается Хао, — Философ хренов. Громкий вскрик будит бедных птиц на соседнем дереве. Рики, все это время увлеченный выцеловыванием чужой шеи, отвлекается замечая интересную картину. Рука Джиуна, сжимающая бедро покрасневшего Хао. — Ты конченный, скажи мне? — У тебя там был комар, — пожимает плечами Джиун, — Не бойся, на твои тощие телеса никто кроме них и Ханбина не позарится. — Нет, ты точно конченный, — визжит Хао, начиная брыкаться как ненормальный, в попытке ударить нагло вторгшегося чужака. Рики смеется, ловя такие же тихие смешки около своего подбородка. Кюбин, у которого в волосах застряли сухие ирисы, а в глазах поселились звёзды с неба, тихо сползает с чужих колен. Наклоняется к уху, обдавая ароматом лимонной пастилы. — Давай сбежим? И Рики отвечает то, о чем думает уже достаточно давно. — С тобой, куда угодно. Кюбин перехватывает его ладонь, крепко переплетая пальцы, тянет куда-то в сторону темного сумрачного леса. Они быстро бегут, разгоняя кровь по организму вместе с жаром, целуются, прибиваясь к почти к каждой сосне. Рики сдирает кожу на руке, когда его слишком сильно припечатывают к стволу дерева. Кюбин выцеловывает шею в качестве извинений, проводит горячим языком, выбивая все оставшиеся мысли из головы. И землю из-под ног тоже. Каким-то чудом, они добираются до дома Кюбина, заваливаясь кучкой из сплетенных тел в двери его комнаты. Рики тут впервые. Он старается было осмотреться, потому что, ну, это же спальня, там всегда все самое важное. Но быстро передумывает о своем решении, как только спина касается мягкого матраса. Ему кружит голову, то ли от осознания того, что может сейчас произойти, то ли от веса Кюбина на своих бедрах. Они вдвоем — пубертатные подростки, в разгар самого неприятного периода, когда об обдумывании решений не идет даже речи. Кюбин чуть царапает пресс ногтями, в попытке стянуть чужую футболку. — Погоди, — шикает Рики, тут же внутренне умирая от нехватки касаний к разгоряченной коже, — Ты реально? Он не договаривает. Потому что смущается, а еще потому, что не придумал что сказать. Кюбин закатывает глаза, хватая его ладонь и прислоняя к собственной груди, туда, где сердце выворачивало кульбиты, отбиваясь бешенным ритмом. — Как думаешь? — шепчет он, наклоняясь ниже, — Или ты не… — Ты тоже не…- напоминает Рики, смеясь от плеснувшего румянца на щеках напротив, — Я просто не хочу, чтобы ты пожалел. — Тогда замолчи, — отвечает Кюбин, наклоняясь ниже. И Рики слушается. Позволяет стянуть с себя футболку, умирая от ощущения мягких губ на своих ключицах. Кюбин рассыпает эфемерные поцелуи-бабочки от шеи до пупка, прикусывает, так, словно делал это уже сто тысяч раз. Рики выворачивается, подставляясь под прикосновения, цепляется за темную макушку, вплетая пальцы в непослушные волосы. Еще легче избавляться от таких ненужных шорт, которые тут же летят куда-то в сторону. Но Рики чертовски мало. Он тянется сам, чтобы избавить Кюбина от мешающей и ненужной одежды. Чтобы кожа к коже, до воспламенения и звездочек перед глазами, как тогда в реке. После этого, между ними не было ничего серьезней пары поцелуев на злосчастном сеновале. И наверное поэтому у них настолько сносило крышу. Они — два подростка в разгар пубертата. Неловкие, путаются в одежде, Кюбин чуть не падает, пока пытается стянуть свои штаны. Кровать кажется слишком огромной. Единственное что заставляет Рики оставаться в сознании, это губы. Чужие, с привкусом облепихи, на его, таких нуждающихся. На шее растекается целое небесное зарево, как бы Кюбин не старался быть нежнее, но у самого тормоза отказали еще на полпути до дома. Иначе он бы так быстро не пошел на что-то подобное. Он, ведь, тот еще романтик. А значит, что решил он все еще задолго, до того как этот момент настал. И от этого бабочки в животе начинают очередной бунт. Рики не готовился. Он не знал, что так будет, не мог даже мечтать. Но где-то глубоко внутри он понимает, что если это Кюбин, то все в порядке. Его успокаивает. Чужой запах, мягкая кожа, возможность путаться пальцами в темных волосах и оставлять следы на спине, которые никто кроме него больше не увидит. Возможность быть тем Рики, о котором никто не знает. Никто, кроме Кюбина. Все происходит не так идеально, как в комиксах у Джиуна или в фильмах. Скорее, наоборот. Они не знают что делать, глупо смеются, задевают друг друга лбами. Кюбин ударяется локтем о стоящую рядом тумбочку. Но от этой всей сумбурности, момент становится по-настоящему особенным. Таким, каким может быть только первый раз, с любимым человеком. Когда каждый неловкое движение, толчок, превращается в нечто тянущееся глубоко в сердце. Рики тяжело дышит, перебирая пальцами влажные от пота волосы, смотрит на макушку, устроившуюся рядом на подушке. И чувствует, как приятное тепло, зародившееся глубоко в груди, разливается по телу. Кюбин глубоко выдыхает. — Вот это… — Да… — А так всегда бывает? — Хочешь повторить и убедиться? — вскидывает бровь Рики, кидая косой взгляд на появившиеся ямочки на чужих щеках. — Отвали, — шепчет он, а сам устало прикрывает глаза. Это приятная усталость. Рики тоже ее чувствует. Она ползет, окутывая его как одеялом. Приятно покалывает в пальцах. Отражается улыбкой на собственном лице. Рики никогда не думал, что все может быть вот так. Что они с Кюбином, когда-нибудь будут вот так лежать рядом, оба до одури влюбленные друг в друга, с багровеющими пятнышками на телах и бьющимися в бешеном ритме сердцами. Он плавно засыпает, вслушиваясь в тихое дыхание под боком, смешанное с жужжанием трутней за окном. Растекаясь в каком-то приятном ощущении. Но длиться оно не долго. Рики подскакивает в середине ночи, когда за окном еще темно. Все тело неприятно ломило, а во рту была такая пустыня, что он бы сейчас кинулся на любой источник живительной воды, даже из лужи. Кое-как выкорабкавшись из чужих загребущих рук, которыми его нагло стискивали и чуть не запутавшись в простынях, Рики на цыпочках выходит из комнаты. Если он сейчас кого-нибудь разбудит, то будет очень неловко. Но Юджин, спит как убитый, а Хао, наверное, у себя дома. Он выглядел очень уставшим в последние пару дней. Спустившись по скрипучим ступенькам, Рики замечает тусклый свет керосиновой лампы из кухни. И готовится к худшему. Ханбин сидел за столом, в полутьме, смотря куда-то в окно. В руке горело что-то, похожее на электронную сигарету. Надо же, все-таки, в тихом омуте да черти водятся иногда. — Привет, — тихо шепчет Рики. Ханбин дергается, резко развернувшись. Он явно не ожидал гостей, а тем более Рики. А тем более в одних трусах. Но, чего еще в деревне не увидишь. — Привет, — слабо улыбается он, пряча устройство в карман, — Не говори никому, я бросил, просто, иногда бывает. — Я все понимаю, это не мое дело. Ханбин с благодарностью кивает, молча наблюдая за тем, как Рики подходит к столу, наливая воду из прозрачного графина в граненный дедовский стакан. Залпом осушая сразу половину. — Сегодня ровно три года, — отзывается он, нарушая молчание. Рики не нужно объяснять, он и так все прекрасно понял. Три года с момента, как их маленькой сестренки не стало. В горле встает ком. Он не знает, что говорят в таких случаях, а его соболезнования ее не вернут. Так что он просто продолжает пить, стараясь не показывать внезапную дрожь в кончиках пальцев. — Спасибо, что ты с ним, — продолжает Ханбин, вглядываясь прямо в глаза, — После того случая он перестал сходиться с людьми, закрылся в себе. Ты первый, кого он подпустил так близко к себе. Ты его спас. — Это он меня спас, — качает головой Рики, — Вы все. Потому что это правда. Кем бы он был без всех этих людей? Без Кюбина? Обычным городским мальчишкой, с богатыми родителями, которым на него плевать. Тусовался бы сейчас в непонятных компаниях, где до него нет дела. Никогда бы не узнал как действительно может быть. Какого это, когда тебя любят и хотят, когда у тебя есть родные люди, что с тобой куда угодно, когда ты сам пойдешь ради них на все. Повисает неловкое молчание. Рики не знает, куда себя деть, поэтому просто стоит, сжимая в руке стакан. Ханбин тоже ничего не говорит. Только молча поднимается с места, бесшумно задвигая за собой стул. Подходит ближе, кладя руку на чужое плечо. — Ему будет больно. — Мне тоже. — Знаю, — кивает Ханбин, так же бесшумно растворяясь в темноте дома. Рики чувствует, как медленно уходит под воду. Как самый настоящий айсберг, большая часть которого скрыта под толщей. Если тот самый принцип, про который говорил ему Джиун работает, то теперь, как-то наоборот. Словно земля перевернулась и теперь огромная часть Рики на суше - в руках у Кюбина, там где ей и место. А под оболочкой скрыт только один, самый главный страх. Часы отстукивают полночь тридцатого августа.