кэмпфаер

Закаты обожают за то, что они случаются однажды и исчезают.

Это страшнее, чем математика. Рики лежит на полу, грызет пальцы, вглядываясь в календарь висящий на стене. На нем красным кружком обведено тридцать первое августа. Это определенно страшнее, чем все его учителя вместе взятые. Когда он только приехал, дни тянулись бесконечно медленно. Рики даже отсчитывал чуть ли не часы до отъезда. Но теперь, внутри все кошками царапалось, в попытках выплеснуться наружу. Он уже собрал чемоданы. Еще утром, выслушал бабушкины речи про то, как она сильно будет скучать и надерет ему уши, если он не будет ей звонить и писать, не забывать любимую старуху. А еще просила возвращаться. Рики практически заплакал. Комок в горле не проходил еще с момента, как Ухён многозначительно на него смотрел, сидя на крыльце. Он ведь, тоже понимает. Часы отстукивали в гробовой тишине комнаты, в которой навечно застрял запах детства, бесконечного лета и спелых яблок. Рики скользил взглядом по плакатам, старым рисункам, с оборванными краями. И наконец-то понял одну вещь: он будет скучать. До этого лета, он даже не знал, как тяжело бывает расставаться с местом, которое стало твоим домом. Да он ведь даже по родителям особо не грустил никогда. Привык все время быть один, все такое. Но теперь, браслет на руке обжигал, а эфемерные касания, оставленные вчера в виде сходящих меток на шее, тянуло неизвестной болью. Он знает, что ему хотели устроить что-то вроде прощальной вечеринки. Только вот, от этого еще тяжелее. Через час, на крыльце его уже ждет Кюбин. Ничего не говорит, только сплетает их пальцы, чуть крепче, чем обычно. Потому что тоже понимает — лето закончилось и Рики пора возвращаться. Они идут по пустой проселочной дороге, каждый в своих мыслях. Кюбин приподнимает кленовую ветку, чтобы Рики уже по привычному нырнул под нее, а после отпускает. Та со свистом отлетает обратно, так же, как их время. Все та же знакомая бетонная плита, со стульями, на которых уже расположились старшие и Тэрэ с Юджином. Последний грыз какую-то сахарную палочку, утирая сопливый нос. А по опухшим глазам было видно, что он успел поплакать, до их прихода. Рики усаживается прямо на бетон, рядом с Кюбином, касаясь голыми покусанными комарами коленками чужих. Теплых. В ссадинах и синяках от частых падений, потому что тот под ноги вообще не смотрит. В последнее время, он смотрит только на Рики. Тэрэ перебирает струны, в какой-то незамысловатой легкой мелодии, Джиун курит, усевшись в самом дальнем углу, свесив ноги с плиты. Хао прижимается к Ханбину и немного дрожит. То ли от холода, то ли потому что тоже успел пореветь. Керосиновые лампы тихо гудят, сливаясь со стрекотом цикад в траве. Солнце в красноватых оттенках, плывет по небу. Скоро закат. Последний закат Рики в деревне. Последний, проведенный со своей уже семьей, в месте, где они впервые встретились. Ну прямо-таки настоящий киношная сопливая развязка. — А помните, как Кюбин-хён свалился жопой на голову Рики? — внезапно вспоминает Юджин, словно прочитав чужие мысли, — Мне кажется, он тогда ему что-то повредил. — Ну теперь понятно, почему эти двое начали встречаться, — фыркает Тэрэ, откладывая гитару и садясь чуть ближе к остальным, — Он просто сотряс ему мозг. — Он ведь не первый раз падает, — закатывает глаза Ханбин, прижимая к себе трясущегося Хао чуть ближе, — Когда ему было десять, он кубарем слетел с дуба. — И в двенадцать, — поддакивает Юджин, — Я помню, мама залетает в дом, кричит что этот дуралей опять улетел в озеро с плакучей ивы. — Это судьба, — отзывается Джиун, привлекая к себе все внимание, — Это, знаете, как теорема Ньютона. Сколько яблок должно было свалиться, пока он не сел именно в тот день, тот час, под ту самую яблоню, чтобы его озарило? Одно особенное. Так и тут. Он падал с деревьев столько раз, пока его наконец-то не поймали. Старший подкуривает сигарету, уже по привычному смотря ни на что-то конкретное. Выпускает облачка дыма в воздух, сидя в позе знающего жизнь старца, так же, как и в первый день. Так же, как и всегда. — Хён, ты иногда как отчебучишь чего, — восхищается Юджин, качая головой, — Я вот сижу и думаю, это я такой тупой или ты просто сверхразум, хён. — Это Джиун у нас просто особенный, — фыркает Хао, высовывая красный нос из-под пледа. Ночи становились все холоднее и холоднее. Лето кончалось, догорая в последних лучах заката. Рики играется с чужими пальцами, вполуха слушая истории из жизни людей, которые стали ему настолько небезразличны, что прочно заняли место в его сердце, отцапав себе целую половину уж точно. — А вот если серьезно, — тихо спрашивает он, так, чтобы слышал только Кюбин, — На кой хрен ты тогда полез на дерево? — Да я пытался сначала змея воздушного достать, — объясняет Кюбин, почесывая затылок и чуть краснея, — А потом смотрю, в соседнем доме окна горят на втором этаже… — Бля, ты что за мной следил? — удивляется Рики, тут же прыская от смеха, — Боже, мой парень сталкер. Кюбин бодает его плечом, обиженно надуваясь как самый настоящий ребенок. Но долго дуться не получается, потому что приходится вечно отмахиваться от толпы мошек, кружащих над головой. Над водой начинали кружиться светлячки. — Повтори еще раз, — просит Кюбин, поворачиваясь и заглядывая прямо в глаза. — Что ты сталкер? — Что я твой парень. — Дурак. — Слыш, Кюбин, я конечно все понимаю, любовь все дела, — кричит Тэрэ, важно восседая на стуле, как на своем троне, — Но, мы как бы тоже по Рики будем скучать. Вернитесь к нам. Нализаться всегда успеете. — Боже, какой он противный, — шепчет Кюбин, поднимаясь на ноги и протягивая ладонь, — Пойдем, жертва сталкинга. Он помогает Рики подняться, придерживая за талию, так, слово у того все еще проблемы с ногой, хотя та окончательно зажила еще полмесяца назад. Утягивает на свои колени, обвивая руки вокруг и притягивая чуть ближе к себе, чем заслуживает тошнотворные звуки от Юджина и многозначительные взгляды старших. Но умело их игнорирует. Так же, как и Рики. Он молча крутит браслет на чужой руке, такой же, как у и себя. Такой же как и у всех остальных. Даже у Джиуна с Ухёном. Потому что они тоже часть семьи. И Рики ее часть. Пусть и временная и не самая значимая, как он сам считает, но все же. Внезапно Ханбин начинает рассказывать о всех проступках Кюбина, когда тот был ребенком. Типичное семейное застолье, где одного из родственников начинают позорить. Не сказать, что кто-то был слишком против. Наоборот, все подхватывают волну, вспоминая уже свои нелепые случаи. Даже сам Рики, уже не боясь, в открытую рассказывает о своей жизни, за пределами этой деревенской благодати. -…И вот тогда я понял — я проебался, — смеется он, потягивая какой-то домашний апельсиновый лимонад, притащенный Хао, — Серьезно, я четыре часа лежал около унитаза и думал, что я умру, пока не пришла учительница и не вызвала родителей. — Жесть, бро, — качает головой Юджин, поедая шоколадную палочку, — Я тоже травился в столовке. Проклятое ядерное кимчи тетки Кым, я клянусь, я думал, что у меня огонь будет из одного места. — Нам пришлось ехать в неотложку, — добавляет Ханбин, пожимая плечами и воруя из пачки сладости, — Но это ничего, а вот когда Кюбин… — А можно уже перестать надо мной издеваться? — жалобно стонет тот, пряча горящее от стыда лицо в шее Рики. Тянет носом запах, проводит вверх-вниз по загривку. Ластиться, прямо как маленький щеночек. Он и сам на щеночка, если честно похож. Рики улыбается. Сейчас, ему тепло и хорошо. А что будет дальше — плевать. Он так часто цеплялся за все материальное, что упускал из виду самое важное. Однажды, Ухён сказал ему, что не уезжает из деревни, потому что ему и тут прекрасно. У него все есть, а большего и не нужно. Он просто плывет по течению, наслаждается мелочами. Размеренно, так как ему удобно. И теперь, Рики начинает его понимать. Неважно, что сегодняшний день сгорает так же быстро, как солнце садиться за горизонт, неважно, что завтра его здесь уже не будет и это последний шанс ухватиться за убегающее лето. У него есть только здесь и сейчас. Юджин начинает потихоньку клевать носом. Тэрэ, судя по всему, уже истративший весь свой запас энергии, тоже. — Наверное, нам пора прощаться, — пожимает плечами Хао, нехотя выпутываясь из пледа и чужих объятий, — И, думаю, вас надо оставить двоих. Он первый подходит ближе, притягивая Рики к себе в объятия. Крепкие, теплые и нежные. Практически материнские. Рики таких даже от родной матери никогда не получал. За ним Ханбин. — Ты же из Сеула, да? — шепчет на ухо он, проводя ладонями по спине, — Я напишу тебе, как мы с Хао вернемся в город, теперь ты не будешь один. Необъяснимое ощущение дрожащей тенью пробегает по венам. Как будто разбитые яркие картинки в калейдоскопе наконец-то соединяются воедино. В нечто целое и потрясающее. Да, теперь он никогда уже не будет одинок. Ни-ко-гда. Следом подходит Тэрэ. Мягко заправляет выбившиеся прядки за уши, за что заслуживает ревностный взгляд откуда-то сбоку. Громко фыркает. А потом обвивает талию, укладывая голову на плечо. — Я буду строчить тебе в инстаграмм, — уверенно сообщает он, — Не волнуйся, за твоим оболтусом я тоже буду следить, чтобы не натворил делов. И пиши мне, понял? Мы с тобой теперь лучшие подружки, даже несмотря на ситуацию с Джунхеном. И, кстати, спасибо. Он быстро оставляяет клевок на щеке и подмигивает, отстраняясь. И растворяется в темноте. Вслед за шмыгающим носом Юджином, который свалил Рики с ног, пока обнимал и кричал, что никогда не забудет своего любимого старшего бро и будет настрачивать ему каждый день как у него дела в школе. Рики обещал делать тоже самое. Все таки, он прикипел к этому ребенку, очень сильно. Как к родному. Он раньше мечтал о младшем брате или сестре. И теперь, он его получил. Последним подходит Джиун. Рики думает, что это очень иронично. Потому что тот был первым, кого он вообще в этой деревне встретил. Смотрит как-то загадочно, оглядывая еще и Кюбина. Докуривает самокрутку, откидывая в сторону. — Знаете, ребята, — начинает он, подходя еще ближе и укладывая свою огромную руку на плечо Рики, — Закаты обожают за то, что они случаются однажды и исчезают. А потом некрепко обнимает, похлопывая по спине. От него пахнет пачулей, крепким табаком и мудростью, которую было не понять обычным людям. Кивнув Кюбину, он бегло ныряет под ветку клена, оставляя их наедине. И теперь становиться неловко. Рики не знает куда себя деть и что делать. Ему хочется так много всего сказать, но он не знает, как выразить это словами. На небе разгоралось самое красивое за все лето красновато-розовое зарево, окрашивая верхушки деревьев и крыши домов в алые оттенки. Очень романтично, если не учитывать ситуацию. И вместе с тем самое болезненное. Кюбин притягивает к себе, крепко, так, как всегда. И пахнет он как всегда: облепиха и юность. Рики этот запах запомнит на всю жизнь. Теперь он его любимый. Он утыкается носом в ключицы, глубоко вдыхает, в попытке собрать каждую малейшую детальку и частичку, чтобы ни дай бог ничего не упустить. Говорят, что аэропорты и вокзалы, свидетели самого большого количества слез. Так вот, врут. Самое большое количество слёз видела комната Рики, в которой он сидел утром и отказывался принимать, что ему придется уехать. И его не пугал новый и самый сложный учебный год, он бы пережил это, к тому же, теперь он не один. Его пугало расставание. Отпустить Кюбина, как отпустить часть себя. Возможно, это все пустые враки, про то, что первая любовь самая сильная, на всю жизнь, никогда не забывается и тому подобное. Но для Рики, так оно и есть. Это любовь. Первая, искренняя, неловкая, немного сумасшедшая. Но это любовь. — Прогуляемся? — предлагает Кюбин, переплетая их пальцы. Проселочные дороги пустые. В кустах шебуршат насекомые, а на ветках душистых, уже отцветающих деревьев допевают последние летние песни птицы. Где-то вдалеке тарахтит машина-консервная-банка Ухёна, на которой тот повезет младшего до вокзала. — Забавно вышло, — начинает Кюбин, внезапно прерывая молчание. — Ты про что? — непонимающе спрашивает Рики. Он все еще витает где-то в своих мыслях о том, как ему будет плохо следующие несколько часов тряски в машине, а потом в поезде. А потом и в городе. Все оставшееся время. — Я сначала думал, ты дурак, — смеется Кюбин, чуть пихая бедром, — А потом дураком оказался я. — Не спорю, ты дебил каких еще поискать надо, но хочу узнать почему. — Я люблю тебя. Рики останавливается. И, кажется, мир вокруг него тоже. Он разворачивается лицом, вглядываясь во влажные блики в чужих темных глазах. И находит в них свое отражение. Рики подходит ближе, утыкаясь лбом в кюбинову грудь. Часто дышит, в попытке прогнать ком в горле и заглушить участившийся пульс, отстукивающий в ушах. Пальцы чуть подрагивали. Неужели, так всегда бывает, когда тебе признаются в чувствах? Нет, Рики раньше слышал это. От каких-то одноклассниц и пару раз от парней. Но, то было совсем не то. Не так. Его не бросало в жар, а сердце не выкручивало кульбиты внутри. Он почти задыхается, в попытке не заплакать прямо посреди дороги. Ладони сжимают чужую белую футболку, так крепко, что та почти хрустит. — Ты правда идиот, — шепчет он, зажмуриваясь что есть сил, — Но я тебя тоже. Люблю. А потом целует. Печально, сладко, нежно. Пытается передать все то, что накопилось внутри. Все те чувства, о которых он не может или боится сказать вслух. И Кюбин понимает. Притягивает ближе, окольцовывает своими руками, теплыми, большими. Идеальными для Рики. Подхватывает нижнюю, чувствуя солоноватый привкус слёз, вперемешку с клубникой. Тихо выдыхает, улыбаясь прямо в поцелуй. Рики копирует жест, сцеловывая его улыбку, чуть кусается, добавляя немного привычных для них обоих жестов. И это дает им обоим немного успокоиться. Сделать вид, что все хорошо и все в порядке. Как будто у них есть еще завтра и послезавтра, и еще много-много дней. Хотя на деле им двоим осталось так немного. И этого времени, разделенного на двоих чертовски не хватает. Закат догорает последними лучами, сменяясь лиловыми сумерками. Ухён недовольно бибикает из своей синей тарантайки, предупреждая, что скоро нужно будет выезжать. А сам смотрит как-то слишком печально. Наверное, потому что понимает. Может быть потому, что однажды сам так провожал кого-то особенного. Кто знает. Рики прижимается еще ближе, становясь каким-то комочком мокрого котёнка в чужих объятиях, которые ощущались как самый настоящий дом. — Ханбин обещал, что они с Хао будут за тобой следить, — весело тянет Кюбин, — Готовься, у тебя теперь будет две личных няньки. — Да уж, вот спасибо, — смеется Рики, замолкая. А потом добавляет, — А что будет с нами? — Я останусь тут, а ты поедешь домой и будешь писать мне сутками, присылать дебильные фото и селки, которые я буду печатать и вешать на стены. — Мерзость, — качает головой Рики, чувствуя, как его потихоньку отпускает, — Нет, мы такими не будем. — Точно. Не будем. Они медленно плетутся к машине, уже загруженную вещами и сумками. Ухён понимающе запрыгивает на место водителя, чтобы дать младшим хоть какую-то иллюзию личного пространства. Рики понимает что Кюбину уже пора. И ему тоже. Они целуются на последок, так сладко, что аж скулы сводит, а на зубах скрипит сахар. И это не прощальный поцелуй, нет. Это «жду тебя снова» поцелуй. Это «я обещаю вернуться» поцелуй. Но не прощальный, никогда. Рики всматривается в расплывающийся в темноте силуэт, физически ощущая опустошенность. Как будто из мира потихоньку вытянули абсолютно все краски. Но они наполнятся снова. Он точно знает. А потом, сбоку слышится многозначительный кашель. Бабуля, сложив руки на груди, вскидывает бровь. — Нет, ну даже я перед родительским домом не целовалась по молодости, — шикает она, тут же расплываясь в улыбке, — Малыш, ты меня обошел в крутости. По телу проплывает волна расслабления. Бабушка треплет Рики за щеку, взъерошивает макушку. Она понимает. И не осуждает. Это самое главное. Еще раз взяв сто обещаний со внука и посадив в машину, наказав Ухёну вести аккуратно, она еще долго машет вслед с крыльца дома. Рики смотрит как постепенно любимая деревня пропадает из виду. И понимает, что каникулы точно не потеряны. И понимает, что теперь он точно никогда не будет одинок. Это было лучшее лето в его жизни. И он не жалеет ни о чем. — Ну, что, салага, — весело хрипит Ухён, вставляя ключ зажигания, — Прокатимся с ветерком? Ну, разве что чуть-чуть.