кэмпфаер

В конце концов, не в этом ли заключается наша жизнь — в способности ставить себя на место других людей и смотреть их глазами на пресловутые чудеса и говорить: «А, так вот как вы это видите. Теперь я запомню».

Рики долго лежит на кровати, тупо пялясь в потолок. От духоты и приторного запаха яблони, стоящей под окном, ему становилось практически дурно. И почему никто еще не додумался установить кондиционер или, ну, хотя бы вентилятор, чтобы облегчить страдания? Постельное белье спустя пять минут таких метаний, стало мокрым и липким. Мерзость какая. Рики начал подумывать о том, чтобы спуститься в душ, но он все еще не научился передвигаться по лестнице на одной ноге. Так что Ухёну приходилось постоянно почти затаскивать его в кровать, но тот только и рад внезапным тренировкам. Но как на зло, самого Ухёна и след простыл еще в обед. В голову забираются мерзкие картинки кузена с Джиуном. Рики трясет головой чтобы их прогнать, но все тщетно. Еще двадцать минут проходят мучительно медленно. Кажется, поспать сегодня у него не выйдет. Да у него даже пижамные шорты вымокли почти насквозь. Рики уже, кажется, начал галлюцинировать и теперь ему мерещится что в стекло что-то ударило. А потом звук снова повторяется. Погодите-ка. Еле как поднявшись с кровати, он хромая подходит к окну, распахивая его насквозь и еле успевая увернуться от прилетевшего камня. Тэрэ, стоящий внизу, ярко улыбается, так что это даже в ночных сумерках видно. — Привет, цыпленок, — машет рукой он, — Даю тебе пять минут, чтобы спустить свою задницу сюда. — Ты чего устроил здесь? — хмурится Рики, все еще думая, что он галлюцинирует. — Пять минут, не больше, — повторяет Тэрэ, делая вид, что смотрит на наручные часы, — Время пошло. Делать было нечего. Рики не понимает почему он стал так легко на все соглашаться. Точно перегрелся. Ну или воздух в этой деревне какой-то волшебный. Он наспех натягивает какую-то футболку, шорты и думает как же теперь он будет спускаться вниз. Он все еще плохо передвигается, а в комнату его всегда затаскивает Ухён, который только рад внезапным физическим тренировкам. Бык сраный. Кстати о кузене, тот, как обычно, снова куда-то пропал еще в обед. Помолившись богу десять раз на всех знакомых языках, он задерживает дыхание, делая первый шаг. За ним второй, третий. И где-то на четвертом летит вниз, проезжаясь задом по оставшимся ступенькам. Шипит, потирая ушибленный копчик, в надежде что бабуля все-таки спит достаточно крепко. Но тело буквально каменеет, когда он слышит какое-то шуршание. А потом из кухни выглядывает взъерошенная макушка Ухёна. Он хлопает глазами, тупо смотря на Рики, а тот смотрит на него в ответ. Искра, буря, ничего не происходит. — Полетать решил? — спрашивает кузен, усмехаясь своей же абсолютно дебильной шутке, — Тебя там, кстати, заждались уже. Рики игнорирует чужой хитрый и многозначительный взгляд. Крадется мышью в коридор, натягивая кеды. — Я просто иду подышать воздухом. — Ага, я так и понял, — тянет Ухён, ехидно улыбаясь. Даже знать не хочется, что он там себе напридумывал. Он молча еле зашнуровывает обувь и корчась от ноющей боли в ноге, и хромая, выходит на улицу. Свежий ночной воздух забивается в ноздри, так что голова кружиться начинает. Стоило всего-то выйти из дома, чтобы ему полегчало. Тэрэ по-прежнему широко улыбается, замечая Рики, в два счета оказывается рядом, чтобы подставить плечо, на которое тот, с благодарностью опирается. — Объяснишь какого хрена происходит? — О, ну, мне нужно кое-куда сходить и кое-что взять, поэтому твоя помощь мне бы очень пригодилась, — щебечет Тэрэ, просовывая руку так, чтобы крепко обхватить чужую талию. Какой же однако тактильный черт. — А можно немного поконкретней? — недоверчиво хмурится Рики, но почему-то, все равно позволяет себя вести. — Что тебе понадобилось взять почти в два часа ночи? — Терпения, кузнечик, и ты все узнаешь, — подмигивает парень, сворачивая на неизвестную траву. Половину дороги они проводят в пассивном слушании. Тэрэ без умолку болтает о том, как у него прошел день, чем он занимался, что ел. А Рики просто кивает, иногда разбавляя все это своим мычанием или другими нечленораздельными звуками. Прохлада оседает на разгоряченной, влажной коже. Дышать становится гораздо легче. Еще бы не цвело все подряд, было бы вообще отлично. Свободной рукой Рики расчесывает нос до красноты. Кажется, у него все-таки какая-то аллергия. Вот только понять бы на что. Тэрэ ловко сворачивает куда-то в глубину леса. — Если ты решил меня убить и закопать, то знай, моя бабушка будет меня искать. — Вау, ты попытался пошутить, — в подтверждение своей догадки, Тэрэ звучно смеется. Даже притворно вытирает слезы, — Не бойся, ты мне слишком нравишься, чтобы так просто от тебя избавиться. Рики немного подвисает, цепляясь за сказанное. Он, конечно, в зеркало постоянно смотрит и говорит, что, боже, какой же ты охренительный. Да и с самооценкой у него полный порядок. Но он все равно не может взять в толк, чего с ним все так возятся. Чем он может им нравиться? Они ведь даже толком не знакомы. По сути, все что делает Рики, это молчит. А если и говорит, то обязательно какие-нибудь гадости. Ну и постоянно ссорится с Кюбином. Он думал об этом уже несколько дней, но так и не пришел ни к какому адекватному выводу. Не могут же они просто все влюбиться в него. Ну, хотя, он бы так и сделал. — За что? — вырывается у него вопрос, назойливо крутящийся в голове. Тэрэ, снова начавший свою обычную болтовню, резко прерывается. Замолкает на пару секунд. Чуть крепче сжимает чужой бок. — Ты классный, — спокойно отвечает он, — И, бога ради, не ищи двойное дно в моих словах. Просто ты такой, какой есть. И это круто. И это располагает к себе. Рики снова задумывается. Надо же, как все бывает просто. Он всю жизнь из шкуры вон лез, годами отрабатывая какой-то свой придуманный образ, чтобы сейчас ему заявили вот это. В высокой траве громко стрекотали цикады. А маленькие огоньки светлячков рассыпались по лесу, как второе звёздное небо. Красиво. Липкий хвойный запах отпечатывался на языке. — Мы пришли, — оповещает Тэрэ, останавливаясь около какого-то пня, по середине леса. И только сейчас Рики замечает лопату у того за спиной. — Мы будем закапывать труп? Если да, то надеюсь, это труп Кюбина. — Нет, — смеется Тэрэ, передавая лопату ему в руки, — Мы будем откапывать. Точнее, ты. — Труп Кюбина? — Боже, что ж вы так в друг друга вцепились то, — стонет Тэрэ, хватаясь за голову, — То он мне все уши прожужжит о том, как его бесишь ты и твоя рожа. То теперь ты. Слушайте, если вы так жить друг без друга не можете, то можно меня к вам в отношения не заманивать? Я однолюб. И давай, копай. Рики хмурится, но все же делает то, что ему сказали. Берет старую и повидавшую жизнь лопату и начинает копать. Земля сухая, плохо поддается, но Рики упертости не занимать. Он надавливает на лопату сильнее, чувствуя как грязь засыпается в кеды. Видимо, сегодня будут похороны его последних белых носков. Яму, видимо, он роет тоже для них. Спустя пять минут и пятьдесят сантиметров в глубь, лопата утыкается во что-то твердое, со звучным металлическим цоканием. Рики, который уже успел сорок раз возмутиться, какого черта его тут заставляют что-то копать, у него с больной ногой есть карт-бланш на свинство и ничего не делание, тут же поднимает удивленный взгляд. Тэрэ, все время мило сидевший на покрытом влажным мхом трухлявом пне и болтавший ногами, спрыгивает и подходит ближе. Нагнувшись, он шарит руками в темноте, выругивается под нос, но после, раздается какой-то звук стучащего друг о друга стекла. И на свет показывается какой-то деревянный короб, с торчащими оттуда пятью горлышками прозрачных бутылок. — Не смотри так на меня, — закатывает глаза Тэрэ, — Как нам еще прятать запрещенку от взрослых? А это — самый надежный вариант. — То есть, — начинает возмущаться Рики, отшвыривая лопату в сторону и упирая руки в бока, — Ты вытащил меня из дома ночью только для того, чтобы я выкопал тебе алкашку? — Не алкашку, — поправляет его Тэрэ, выглядя слишком уж оскорбленным, — А лучшее клубничное вино на всем свете. Вот попробуешь его и поймешь. Тэрэ зажимает короб подмышкой и присвистывая, разворачивается в обратную сторону, начиная уходить в неизвестном направлении. Но на половине пути разворачивается. — Ну ты идешь, цыпленок? У нас еще столько дел. Рики не знает почему идет следом. Куда его ведут, становится понятно сразу, как только Тэрэ круто сворачивает прямо напротив его дома. Придерживает кленовую ветку, пропуская Рики вперед. А дальше, уже знакомая бетонная плита, с теми же пластиковыми стульями и чемоданом, на который кто-то прилепил листок с надписью «кофейный столик». С прошлого раза, здесь появился еще чей-то самокат, самодельная пепельница из резинового ботинка и новая керосиновая лампа. Тэрэ ставит добычу на «кофейный столик», усаживаясь на один из стульев. Рики следует его примеру, садясь напротив. В реке плескались громко квакающие лягушки, а еще вокруг кружились назойливые комары, от которых он только и успевал отбиваться. Почему других не грызут, а он уже ходит как жертва этой кровавой войны. При чем проигранной. Звучит громкий цок и пластиковая крышка отлетает в сторону. — Будешь? — спрашивает Тэрэ, протягивая бутылку, заполненную светлой, розовой жидкостью. И воняющей клубничным ароматизатором. Возникает вопрос, безопасно ли это вообще пить. Рики отказывается. — Ну и ладно, мне больше достанется. Он делает первый глоток. Жмурится, как будто там скисшее молоко, не меньше. А потом с громким выдохом, делает еще один. Рики наблюдает за рассыпанными по кругу в виде сердечка бычками. Вот она, романтика по-деревенски. В голове сразу всплывает Джиун с его глубокими речами о чувствах и отрицании. Он дергается. — Расскажи про себя. Тэрэ громко хмыкает, откидываясь на спинку скрипнувшего стула. — Вы такие одинаковые, ужасно, — тихо хихикает он, как-то совсем по-пьяному, — Печетесь о других, но скрываетесь за грубостью и отводите от себя внимание. Он залпом выпивает половину содержимого, а потом продолжает. — Знаешь что интересно? — вскидывает бровь он, пристально наблюдая за чужой реакцией, — С Кюбином все понятно, он как собака, живет чувством долга, все такое, а вот чего ты так взрываешься постоянно, я пока не понял. — Не понимаю о чем ты, — отмахивается Рики, зажевывая губу, чувствуя легкий солоноватый привкус, — Я ему ничего не сделал. О каком долге речь? — Юджин, — спокойно отвечает Тэрэ, но по лицу пробегает какая-то неуловимая тень чего-то неизвестного. Отдаленно похожего на сожаление. И печаль? — Ты же знаешь, почему он боится плавать? Рики качает головой. Он даже подумать не мог о таком. Ну и не то чтобы собирался. В голове всплывает тихое: «Я бы не смог». Может, Кюбин это и имел в виду. Типа, спасибо бро, что спас моего братишку, я бы не смог, потому что обоссаться как боюсь плавать. Вот такой я, огромная шпала, но боюсь водички. — Их сестренка утонула три года назад. Три года назад, Кюбину было четырнадцать. Радужный калейдоскоп разбивается стеклами внутрь. Рики чувствует какой-то неприятный комок, подступивший к горлу. Кажется, его начинает тошнить. Перед глазами проносятся счастливые лица с фоторамок на кухне и в коридоре. А еще одна особенная. На ней, рядом с Кюбином стояла маленькая кудрявая девочка. Ярко улыбалась, сжимая чужую большую ладонь. Ему показалось это странным, потому что никакой девочки он никогда не видел. Но ее присутствие в доме ощущалось как-то эфемерно. Плюшевый медвежонок у господина Сона, скатерть с цветочками на столе, залежи морщинок на лбу у госпожи Сон и детские ярко-солнечные рисунки на стене дома. Разодранная в клочья картинка, постепенно собирается по маленьким кусочкам. — Ногу свело судорогой на глубине, — объясняет Тэрэ, перехватывая немой вопрос во взгляде напротив, — Ханбин среагировал почти сразу, но не успел. В груди селится какое-то тяжелое чувство. Как будто к нему привязали камень и выкинули в реку и теперь он лежит и не может подняться. Он вспоминает как Кюбин прижимал к себе Юджина, тогда на озере. Как он сам вызвался после таскать несчастную телегу с Рики по всей деревне. Молчаливую благодарность во взгляде Ханбина каждый раз, когда тот смотрел на него. Крепкие и теплые объятия его матери, сочащиеся как ранка отчаянием. Они этого не заслужили. Рики никогда не думал о том, сколько боли могут нести в себе эти люди. Сколько шрамов крылось за улыбкой Ханбина, которая была копией его матери. Сколько скрывалось за смехом и подколами Кюбина, который был копией отца. — Так что, он хоть и петух тот еще, но, наверное, считает что теперь должен тебе по гроб жизни. — пожимает плечами Тэрэ, заметив задумавшееся лицо, — Я рассказывать не должен был, но сам понимаешь. Вы два упертых барана и никогда сами нормально не поговорите. Что ты там у меня спрашивал? Тэрэ начинает рассказывать про свою жизнь. Где он родился, кто его родители, чем занимался в детстве. Оказывается, он всю жизнь учился в какой-то школе для музыкально одаренных детей, ходил в хор, играл на фортепиано, хотя самому всегда по душе была гитара. А потом родители устали возить ребенка в другой город на занятия, да и с деньгами были проблемы. — Я если, честно, вообще не обижаюсь, — отмахивается Тэрэ, допивая бутылку. За пару часов он превратился в настоящего краснющего рака, — Зато, я наконец-то смог заниматься тем, чем мне нравится. Кстати, а я рассказывал про Кымджуна? — Про кого? — О, птенчик, ты обязательно все скоро узнаешь, — хитро тянет Тэрэ, — Через два дня у нас по расписанию празднование Ивана Купало, отказы не принимаются. Рики раньше что-то уже слышал про это от бабули. Кажется, последний раз пару лет назад. Он позвонил ей и услышал, как кто-то громко поет на заднем фоне, смеется, а потом та сбросила, сказав, что ей срочно нужно идти прыгать через костер и раздавать угощения каждому встречному. А еще вечером кидать валенок, потому что она гадает на суженного. И плевать что женщина, она, преклонного возраста и ей почти шестьдесят. Она была хорошей женщиной и отличной бабушкой. О нем, порой, так родители не пеклись, как она. Мысли ржавыми шестеренками прокручиваются в голове. — Ладно, пойдем я отведу тебя домой, — тянет Тэрэ, икает, а потом сам же смеется с этого. — Ты уверен, что это не тебя нужно провожать? — хмурится Рики, замечая состояние своего, наверное, уже друга? — Давно себя видел? — Я в самой отличной кондиции, — обижается Тэрэ, упирая руки в бока, — Это я тебя вытащил, так что моя обязанность вернуть тебя в целостности и невредимости. Ну и я не хочу получить от Ухёна. Рики недоверчиво косится, но не спорит. Его все равно уже всего обкусали комары. Да и спать, откровенно говоря, уже хотелось. Все таки летние сумерки разморят даже самого активного Юджина. Ветерок залетает под край футболки, морозным воздухом пробегаясь по коже. Рики чуть ежится. Но тепло чужого тела приводит снова в чувства. Тэрэ забрасывает на него руку, как будто держать нужно как раз таки его самого. Топает, запинаясь о каждую кочку и камень. В общем, ведет себя как типично раскумаренный алкоголем молодой организм. До дома Рики они доходят точно с божьей помощью. Потому что в какой-то момент, Рики приходится буквально тащить на себе пьяное тело друга, наступая на больную ногу. Та стреляет в колено и он стоически терпит эту адскую мясорубку, разгрызая собственную губу, лишь бы не материться. Что там говорил Тэрэ? Что они с Кюбином одинаково пекутся о других? Что же, может, так оно и есть. Рики приваливает тело к массивной яблоне, а сам еле как доползает до ступенек, чтобы наконец-то осуществить свое самое заветное желание — сесть. Из дома выглядывает Ухён, который очень удивленными глазами смотрит на происходящее. Примерно пару секунд. Потом он громко смеется. — Что, все-таки выкопали бадягу? — обращается он к Тэрэ, который довольно улыбался, гладя рыжее пушистое чудовище. — Именно так, но я следил, чтобы твой кузен не пил. Ага, как же. Но Рики молчит. Откидывается на ступеньки, практически растекаясь на них. Все чего ему сейчас хотелось, это лечь спать. — Ухён, можешь отвести его домой? — Не надо меня никуда вести, я сам в состоянии, — заплетающимся языком возмутился Тэрэ и принял попытку встать, чтобы доказать свои слова. Но тут же плюхнулся обратно на землю, потирая ушибленный копчик. — Тебя в канаве на утро найдут, не рыпайся, — рявкает Ухён, подхватывая того под руку, помогая подняться на ноги. — А ты иди спать. — Погоди, я забыл кое-что, — вспоминает Тэрэ. А дальше происходит самое странное. Он, на не слушающихся ногах, подходит к Рики вплотную. Поддается вперед. И целует. Легкий клевок солнечным лучиком обжигает щеку. Всего на секунду. А потом Тэрэ так же быстро шлепает к ошалевшему Ухёну. Цепляется за него, как коала и кричит что-то про завтрашние посиделки у кострища. Рики уже не слушает. Он все еще прибывает в каком-то трансе, наполненным летними ночами, яркой улыбкой и клубничным вкусом на лице. Наверное, прежде чем он отвисает, проходит минут двадцать, не меньше. А потом рука как-то сама по себе тянется к мобильному телефону, забытому в кармане. Дома в Сеуле, он практически никогда не выпускает его из рук. Да что уж там, у него просто нет выбора. Иначе на стенку лезть захочется от одиночества. Связь показывает жалкие две палочки, но этого должно хватить на осуществление задуманного. Рики открывает контакты, листая примерно до середины. Находит нужный. В трубке слышатся долгие гудки. Поднимают только на десятом, когда он уже собирается сбрасывать. — Рики, детка, ты чего так поздно? — слышится сонный голос мамы, на заднем конце провода, — Мы с твоим отцом только вернулись с пляжа. Что-то случилось? — Нет, просто решил позвонить, — шепчет он, улавливая бормотание отца на заднем фоне. — Как у вас дела? — Ой, ты знаешь, замечательно. Мы успели побывать в каких-то пещерах, представляешь? Экскурсовод, правда, была ужасная зануда. Ну знаешь, мы за это деньги заплатили немалые вообще-то. Мать пускается в пустую болтовню-рассказ об их «замечательном» отпуске, отвратительной еде, морских деликатесах, диковинах и прочем. Рики уже даже не слушает о чем именно она говорит. Он всматривается в кусты крыжовника, вокруг которого кружила какая-то бабочка, в слегка покачивающиеся цветы, которыми были засажены все клумбы. Бабуля действительно любила все красивое. Наверное, страсть к этому передалась и ему. Когда она заканчивает, трубка передается отцу. Тот сходу начинает жаловаться на цены, жару и транспорт. И ни слова о том, как себя чувствует их единственный, между прочим, сын. Им никогда не было интересно. Рики привык, что они появляются сообщением от банка или сухим «доброе утро», в редкие случаи, когда оба находятся дома. Мысленно он возвращается в дом семьи Сон. Там, наверное, никогда не бывает скучно или тихо, как в его собственной квартире. Всегда пахнет домашней едой, пирогами и сливами. На столе стоит красивый букет, сорванный Юджином. А еще они всегда приглашают к себе друзей. Хао, вообще там почти прописался. Ему даже выделили отдельную комнату на чердаке. У Рики друзей нет. Только старшие хёны со школы, которые разорвут связь после скорого выпуска, да и отмечаются они только в переписках и редких прогулках. То ли дело здесь. Складывается впечатление, что эти ребята правда семья. Одна большая, дружная. Которая друг за друга горой встает, если нужно. А еще будет дуть на разодранные коленки, когда больно. И всегда прикроет твою голову панамой от солнца. Рики этого не хватает. — Детка, нам пора на экскурсию, надеюсь в этот раз, все будет лучше, — оповещает мама, шурша чем-то прямо в динамик, — В общем, передавай бабушке привет и не засиживайся допоздна. Целую, котёнок. Воцарившаяся тишина предупреждает о том, что звонок окончен. Рики не знает, сколько времени проходит точно. Но видимо, достаточно, потому что в какой-то момент, рядом оказывается Ухён. Он молча садится рядом, доставая сигарету и прикуривая ее поцарапанной зажигалкой. Смотрит куда-то вдаль. — Родители? Рики кивает. — Почему ты не уехал? — Так, а зачем мне это? — отвечает вопросом на вопрос Ухён, чуть улыбаясь уголком губ, — Здесь у меня семья, друзья, работа. А там что? Действительно. Что у него есть там, где-то далеко в городе? — Понимаешь, малой в чем дело, — начинает Ухён, кладя руку младшему на плечо, — Они ведь совсем другие. Точнее, они такие же как и ты, просто на мир вы смотрите по-разному. И они тебя видят таким, какой ты есть. И принимают таким же. Без предрассудков. В этом и есть прелесть этих мест. Здесь ты такой, каким не можешь быть ни в одной точке вселенной. — А что, философствование передается со слюной? — щурится Рики, уворачиваясь от болючих щипков. — Иди ты, знаешь куда, — рычит Ухён, недовольно хмурясь, — Спать иди, понял меня? — Хён, да ты прям тиран. Старший подвисает на секунду. А потом расплывается в жутко довольной улыбке. Прямо как их отвратительно рыжий котяра. — Ты впервые назвал меня хёном, — с гордостью в голосе, замечает он, — Ты так изменился с приезда, салага. Повторишь еще раз, для хёна? — Уймись. — Ну пожалуйста. Ну скажи еще раз «хён», ну чего тебе стоит? — Отвали, Ухён. — Х-ё-н, ну или оппа, если тебе так удобней. — Боже, извращенец, — смеется Рики, поднимаясь на ноги. Скрипя зубами он доползает до постели, потому что кузен отказывается напрочь ему помогать, если тот не потешит его отвратительные кинки. И еще полночи ворочается, думая о том, что возможно, только возможно, он бы хотел иметь подобную семью. Прямо как здесь. Может быть, Рики бы хотел стать ее частичкой. Как в паззле. А за окнами начинает разгораться оранжевый пожар рассвета.