-Моё сердце бьётся лишь тобою, папа-

      Окрестности Аззано 1944 год — Эй, Барнс! Тебе тут письмо пришло из дома! — громогласный бас Дум-Дум Дугана, заставил юношу обернуться, отвлекаясь от возведения блиндажа. Уставший, вымотанный и продрогший на ноябрьском холоде, он едва бога не возблагодарил за этот краткосрочный миг счастья. Ведь он очень ждал. Словно пришествия Христа, он ждал заветное письмо с радостным известием. Уже предвкушал как откроет письмо, вдохнёт цветочный запах любимой, прочтёт между строчек о том, как сильно любит и ждёт, о том, что их долгожданная, прекрасная доченька родилась. Интересно, какие у неё глазки? Какой носик? Губки? На кого она больше похожа — на него или на Зейнеп? Боже, она ведь такая крошечная, совсем малышка. Дрогнуло сладко сердце, дёрнулось в груди страстное желание расцеловать эти маленькие ножки, прижать к себе. Дрожащими, не слушающимися пальцами Джеймс распечатал письмо, а с губ не сходила улыбка. Зажгло под веками, горячие слёзы, вместе с выходящим изо рта паром не давали сфокусироваться зрению. Боже милостивый, только бы дослужить…только бы живым вернуться к ним. Баки с силой трёт глаза, убирая влагу, глубоко, шумно вздохнул тут же вчитываясь в написанное. Эйфория разом схлынула, стоило узнать калиграфический почерк Мельтем. У Зейнеп он более корявый, что ли. Заныло за грудиной, задрожали губы. Кровь набатом стучала в висках, а так тщательно сдерживаемые слёзы вновь хлынули без предупреждения. «Бак, не знаю, дойдёт ли до тебя письмо. Мы с доктором Салливан едва узнали местоположение твоей роты. Беда случилась, Джеймс. У Зейнеп начались преждевременные роды — всего месяц не доходила. Сразу как проводила тебя, родила в больнице…девочка мёртвой оказалась, а Зейнеп так и не пришла в себя после наркоза — не выдержало сердце. Роды были очень долгими и очень тяжёлыми. Только держись… я понимаю, вернее нет, не понимаю, какого тебе будет, но прошу — держись. Крепись, будь сильным… Очень соболезную нам обоим.» Дальше юноша уже не читал. Не смог, слёзы застили взор, ему казалось что он ослеп в один миг. С губ срываются хрипы, всхлипы и болезненные полустоны. Истерика, болезненная сжимающая тисками горло, сжимающая грудь вырывалась наружу. Сердце болело, рвалось, горело от боли и Джеймс в попытке её унять что было сил закусил зубами костяшки пальцев. Не было сил сдерживаться, кружилась голова, перед глазами всё расплывалось. Ноги подкосились и он просто упал на колени, сжимая письмо в ходящей ходуном от тремора ладони. Заморосил противный дождь, подгоняемый порывами ветра, от чего превратился в косой и проливной. Земля моментально отсыревала, что было ни на пользу уже построенным солдатами укреплений, окопов и блиндажей. Весь промокший, обессиленный и раздавленный горем, Джеймс сидел на коленях, на мокрой земле, надрывно рыдал, возведя воспалённые от слёз очи к серому, пасмурно-тяжёлому небу, не обращая внимания на не прекращающиеся потоки дождя, бьющие по лицу, словно наотмашь. — Господи…боже милосердный…за что? за что ты забрал мою маленькую девочку? мою доченьку дорогую, почему? — слова получались ломаными и отрывистыми. Он упорно смотрел в небо, пока дождевая вода просто нещадно заливала лицо. Дыхания не хватало, грудь словно сжали тисками. Джеймс схватился за грудь, в попытке делать не частые вдохи, по возможности выдыхать, но было очень тяжело. — Боже, моя доченька.девочка моя, любовь драгоценная…папа очень сильно любит тебя… — всё слилось в одну однотонную картинку, а уши заложило, словно бы прямо рядом с ним грохотала канонада. Он не слышал ничего, не чувствовал, как его тормошат за плечи. Ему что то говорили, обхватили кажется ладонями лицо, а у него по прежнему пелена перед глазами. Лишь кружится голова и невыносимо болит сердце… Можно позволить себе провалиться в сладкие объятия пустоты. *** — Не описать словами, я просто не смогу. Так больно, так…невыносимо тяжело. — срывающимся голосом шептал Баки, всё ещё крепко держа руку дочери в своих. Горячечно прижимался губами, целовал каждый пальчик, каждую костяшку. Сафие накрыла другой ладошкой щёку отца, поцеловала в висок, в середину лба, запустила руку в его волосы, массируя кожу головы. — Папочка, бедный мой. Не передать, как мне больно слышать это, как больно за тебя и за всё, через что тебя заставили пройти. Теперь я рядом. — сквозь слёзы улыбнулась она, убирая кончиками пальцев слёзы отца со щёк. — Я рядом и больше никому не позволю причинить тебе боль. Клянусь, я вытащу тебя отсюда, помогу тебе вспомнить всё, что тебя так изуверски заставили забыть. Всё будет хорошо, мой родной. — заверила она, всхлипывая. Солдат слушал её, а сам не мог наглядеться. Не мог перестать целовать её руку, касаться её. Он дышал ею и если бы вспомнил хотя бы одну молитву, непременно бы помолился. Боже, давно он не чувствовал покоя, счастья, такого неимоверного облегчения. Его кровиночка рядом, живая и невредимая, такая красивая, что у него заходилось сердце. Это ли не счастье. — Ты такая красивая, у тебя очень нежные руки, любовь моя. — тихо прошептал он, вновь прижимаясь сначала губами, а затем лбом к её ладоням. — С тобой так хорошо…сердце успокоилось. Доченька, моё солнышко, я так тебя люблю, так тосковал по тебе. — Солдат наклонился вперёд, неспешно, аккуратно, почти целомудренно коснулся своими губами дрожащих, чуть обветренных губ дочери, вырывая из её груди мягкий полувсхлип. Сафие охотно приняла невинную ласку отца, не углубляя поцелуй, лишь касалась то верхней, то нижней его чувственных губ. Целовала в уголки губ, в переносицу, в лоб, но затем Джеймс вновь приникал к её губам, нежно взяв в ладони её круглое лицо. — Словно лепестки роз… — тихо прошептал он, прижавшись своим лбом ко лбу своего ребёнка. — моё лекарство, исцеление. Доченька моя, если бы ты только знала, как я тосковал по тебе. Мысль о том, что я больше не увижу тебя, убивала, причиняла боль и страдания, несоизмеримые с тем, что я испытываю в плену у Гидры. — — Их пытки мне не по чём, лишь бы только не обнулили — лишь бы не заставили забыть. — — Я не позволю папа, клянусь, не дам им издеваться над тобой. — замотала головой Сафие, вновь поцеловала его в губы, взяла в ладони лицо. Солдат устало полуулыбнулся, целуя её в лоб, ласково провёл по её взмокшим волосам ладонью. — Любимая моя, у тебя такие исцеляющие руки, — прошептал он на выдохе. — я очень люблю, когда ты расчёсываешь мне волосы. — — Твои руки дарят покой и блаженство. — Сафие улыбнулась, чмокнула отца в нос, затем встала с места, взяв в руки расчёску, становясь у него за спиной. Немыслимо аккуратно, ласково и любя провела ею по его макушке тут же проводя ладонью ото лба к макушке. Услышала расслабленный выдох отца, мягко улыбнулась: — Расслабься, мой хороший, забудь о боли. Я рядом с тобой. ***